Чем занималась Лариса Рейснер в ночь на 25 октября 1917 г., доподлинно неизвестно. Тем не менее уже в конце 1917 г. по Петрограду поползли слухи, что она переоделась в мужскую одежду, прибыла на крейсер «Аврора» и лично отдала приказ стрелять из носовой 152/45-мм пушки Канэ.

Возможно, кто-то «слышал звон». Дело в том, что 25 октября к крейсеру заявилась товарищ министра просвещения и член ЦК кадетской партии графиня Софья Панина. Она собиралась «усовестить» моряков. Однако её и близко не подпустили к борту «Авроры».

Позже Лариса писала об Октябрьской революции: «Ночи после переворота — длинные, ледяные, неосвещённые ночи. На пустынных улицах — ни души. С Невы хлещет ветер, за решёткой Летнего сада оголённые деревья гнутся и замахиваются друг на друга, как бичи. Отражённый пожар, несколько выстрелов и опять ночь. В её великой и таинственной тени родилась Советская Республика».

Уже в день штурма Зимнего Центральный и Петроградский комитеты партии большевиков сочли необходимым назначить комиссаров, которые должны были возглавить работу по защите музеев и художественных коллекций. Ими стали большевики Г. Ятманов — «комиссар военно-революционного комитета по охране музеев, дворцов и художественных коллекций» и В. Мандельбаум — «старший комиссар-инспектор по охране художественных центров».

После назначения комиссары уже 25 октября отправились на обследование музея Александра III и организовали его охрану. На следующий день комиссары получили профессиональную консультацию у Александра Бенуа и выработали план действия для ограждения художественных сокровищ Петрограда от расхищений. Они посетили Эрмитаж, где выставили внешнюю охрану, осмотрели Зимний дворец, удалили оттуда солдат, матросов и наладили там караульную службу, поручив её специальным отрядам Красной гвардии.

26 октября комиссия, состоящая из художников и археологов, возглавляемая В.А. Верещагиным, возобновила свою работу. Её задачей была инвентаризация Зимнего дворца.

После Февральской революции дворец регулярно подвергался порче и хищениям. Тогда он был «превращён в жилое помещение для главы правительства, занятое концеляриями и различными учреждениями». В одном из парадных залов ещё со времён мировой войны располагался лазарет, в других помещениях находились казармы для юнкерских караулов, охранявших Временное правительство. По свидетельству современника, в Зимнем дворце находилось до тысячи военнослужащих. И это не прошло бесследно:

«Юнкера варварски обращались с дворцовым имуществом: отвинчивали дверные ручки, резали кожаную обивку кресел, били декоративные тарелки. На бронзовых и мраморных руках статуй сушили полотенца».

Об обстановке, царившей в Зимнем дворце 25 октября 1917 г., рассказывал американский журналист Джон Рид: «…на паркетном полу были разбросаны грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин… Душная атмосфера табачного дыма и грязного человеческого тела спирала дыхание. Один из юнкеров держал в руках бутылку белого бургундского вина, очевидно, стащенную из дворцовых погребов… мы проходили комнату за комнатой, пока не добрались до анфилады парадных покоев, высокие, но грязные окна которых выходили на площадь. На стенах висели огромные полотна в тяжёлых золотых рамах… У одной из таких картин был порван весь правый верхний угол.

Один из залов Зимнего дворца на следующий день после штурма. Петроград

Всё помещение было превращено в огромную казарму, и, судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад. На подоконниках были установлены пулемёты, между тюфяками стояли ружья в козлах».

Когда же матросы и солдаты, штурмовавшие дворец, проникли в него, они увидели, что в комнатах «зеркала уже расколоты, дверцы шкафов выбиты, комоды опустошены — повсюду следы вандалов: здесь побывали юнкера. Как много вещей исчезло!»

О том, что в период пребывания Керенского в Зимнем дворце совершались грабежи, писали в газетах и журналах. Так, к примеру, журнал «Аполлон» (вовсе не сторонник большевиков) сообщал, что во дворце во времена правления Керенского из 39 ящиков с серебром 35 были взломаны, а серебро украдено.

Джон Рид подтверждает это: «Очень много вещей было украдено из него… до взятия» дворца революционной властью.

В ночь штурма очевидец Джон Рид писал:

«Вот в толпу рослых солдат, громко проклинающих царизм и богатеев и яростно спорящих между собой, вклинивается небольшая группа петроградских рабочих… Они кричат: “Не брать ничего! Революция запрещает! Не грабить! Это собственность народа!” Революция даст народу всё, но не нынче ночью, терпенье, мы не хулиганы и разбойники, — убеждают революционные рабочие.

<..>

— Очистить дворец! — раздаётся в коридорах, и начинает подаваться к дверям. На каждом выходе стоит самообразовавшийся комитет для обыска и осмотра. Комитет останавливает каждого выходящего… собирая в отдельные кучи “сувениры” — статуэтки, подсвечники… Кратковременные хозяева умоляют, как дети, оставить им трофеи, но комитет непреклонен и отвечает неизменно: “В эту ночь ничто не будет взято из дворца”».

Для скорейшего возвращения художественных ценностей, «составляющих неотъемлемую собственность русского народа», в газетах «Правда» и «Солдатская правда» было опубликовано обращение коменданта зданий, находящихся в распоряжении Военно-революционного комитета (Зимний, Таврический, Мариинский дворцы и Смольный институт), и комиссаров Военно-революционного комитета по охране музеев и художественных коллекций. Обращаясь «К гражданам Петрограда», «Всем полковым и флотским комитетам», комиссары призывали «приложить все усилия к возвращению похищенных вещей в Зимний дворец».

«Около половины пропавших вещей удалось разыскать, причём кое-что было обнаружено в багаже иностранцев, уезжавших из России», — писал Джон Рид.

Зимний дворец утром в день его взятия. 7 ноября 1917 г.

Автор: Кобозев И.С.

Искусственно разжигаемые страсти по поводу действий большевиков в Зимнем дворце заставляют художников, историков искусства, критиков, коллекционеров посещать дворец с целью осмотра. Так, уже 3 ноября Александр Бенуа вместе с К. Сомовым, С. Эрнстом, Е. Лансере и другими лицами, среди которых были представители «Союза деятелей искусства», посетили Зимний дворец. Художник Константин Сомов записал в своём дневнике: «Встретили нас большевики, симпатичные и вежливые. Обошли с ними <..> весь дворец, и я видел разрушенные комнаты Александра II, Николая I, Николая II <..> многое поправимо».

Для проверки состояния Зимнего дворца «Союз деятелей искусств» назначил специальную комиссию, куда вошли Е.М. Браудо, М.Г. Манизер, К.К. Романов и А.А. Ростиславов. Комиссии поручалось осмотреть дворец и составить акт о его «разграблении».

13 ноября акт был готов. Комиссия была вынуждена признать, что в основном убранство дворца пострадало во время нахождения там Временного правительства. В акте подтверждалось, что в покоях Александра III жил А.Ф. Керенский, а в Золотом и Белом залах размещались солдатские казармы. Мебель же из Малинового зала и покоев Николая II (гостиная в стиле ампир) была вывезена ещё при Временном правительстве.

Что же касается об ущербе, нанесённом Зимнему во время октябрьских событий, то в акте признавалось, что он был минимальным. Так, пострадал камин, оборвались занавеси, картины были разбросаны, разорвана шинель Николая II, пострадали фотографии Керенского и т. д.

Серьёзных же потерь было совсем немного. Пропал ящик с коллекцией монет и медалей, из икон были вынуты драгоценные камни, испорчены портреты Александра II, Николая II (работы В. Серова) и Александры Фёдоровны.

Как видим, желание руководства «Союза деятелей искусств» инспирировать «варварское обращение большевиков» с Зимним дворцом как с национальной реликвией оказалось несостоятельным.

Действия революционных властей Петрограда по охране культурных богатств с первых же дней советской власти были систематическими. Уже 30 октября Нарком просвещения РСФСР А.В. Луначарский распорядился о том, что Зимний дворец наравне с Эрмитажем объявляется государственным музеем. Тогда же были назначены лица, непосредственно отвечающие за охрану его сокровищ.

Готический зал Зимнего дворца — резиденции Временного правительства, после взятия его большевиками во время Октябрьской социалистической революции. 7 ноября 1917 г., Петроград. Автор: Яков Штейнберг

Советское правительство опубликовало предложение к художественной интеллигенции о совместной работе, о помощи с её стороны и пригласило 7 ноября прийти в Смольный: «Залог спасения страны — в сотрудничестве живых подлинно демократических сил её. Мы верим, что дружные усилия трудового народа и честной просвещённой интеллигенции выведут страну из мучительного кризиса и поведут её через законченное народовластие к царству социализма и братства народов». Для встречи отводился актовый зал. В назначенный день 7 ноября пришло шесть или семь человек, которые поместились на одном диване: А. Блок, Вс. Мейерхольд, К. Петров-Водкин, Н. Альтман, В. Маяковский, Л. Рейснер.

Свои впечатления от пребывания в Зимнем дворце Лариса описала в очерке «В Зимнем дворце», опубликованном в газете «Новая жизнь» от 11 ноября 1917 г. (см. Приложение).

25 октября премьер Керенский ещё до штурма Зимнего бежал на автомобиле американской миссии с красным крестом в Псков в штаб Северного фронта. Псковский совет объявил о поддержке большевиков. Но до Пскова Александр Фёдорович не доехал, встретил войска и вместе с ними добрался до Гатчины. Юнкера и казаки разогнали Гатчинский совет.

1 (14) ноября Керенский бежал из Гатчины.

26 октября большевистский Петроградский военно-революционный комитет (ВРК) предписал железнодорожникам заблокировать передвижение 3-го корпуса генерала Краснова, растянувшегося по железной дороге. 27 октября ВРК стянул к Красному Селу и Пулкову силы вооружённых рабочих Красной гвардии и кронштадтских матросов, Центробалт направил на Неву старый линкор «Заря Свободы» (бывший «Александр II»), крейсер «Аврора», эсминцы «Самсон» и «Забияка», минные заградители «Амур» и «Хопёр», канонерские лодки «Хивинец» и другие корабли, которые зазимовали на Неве. У входа в Морской канал встал крейсер «Олег».

29 октября меньшевистско-правоэсеровский Комитет спасения Родины и революции поднимает мятеж в Петрограде. Центром восстания стал Инженерный замок, а основной вооружённой силой — размещавшиеся в нём юнкера Николаевского инженерного училища. Смещённый большевиками командующий Петроградским военным округом Г.П. Полковников объявил себя командующим «войсками спасения» и своим приказом запретил частям округа исполнять приказы ВРК. На какое-то время восставшим удалось захватить телефонную станцию и отключить Смольный, арестовать часть комиссаров ВРК и начать разоружение красногвардейцев.

Однако основная масса войск Петроградского гарнизона к восстанию не присоединилась. Уже к 11.00 29 октября силы ВРК отбили телефонную станцию, и превосходящими силами окружили Инженерный замок. Окончательно выступление было подавлено к утру 30 октября.

30 октября Троцкий прибыл в Пулково, где состоялось решающее столкновение с силами генерала Краснова. На месте событий находился также глава Центробалта П.Е. Дыбенко.

30 октября казаки Краснова подошли к Пулково и вступили в боестолкновение с большевистскими отрядами балтийских матросов и красногвардейцев. Матросы с красногвардейцами, которых было несколько тысяч, численно намного превосходили казаков, но у Краснова была артиллерия, которой не было у сторонников большевиков, поэтому бой закончился без видимого перевеса одной из сторон.

Но так и не получив подкреплений, ввиду крайней малочисленности своих сил, Краснов вступил в мирные переговоры с большевиками. Эти переговоры обнажили нежелание казаков восстанавливать власть Керенского. Переговоры закончились заключением перемирия, условия которого большевиками были тут же нарушены — их силы вошли в Царское Село, окружили и разоружили казаков.

В начале ноября 1917 г. Военно-революционный комитет посылает Ларису с корреспондентским билетом под Гатчину. Там шли бои с казаками Краснова.

Там уже был Ф. Раскольников. Встречались ли на Гатчинском фронте Лариса Рейснер и Фёдор Раскольников? 15 ноября Раскольников уже был в Москве, участвовал в боях с юнкерами. 26 ноября он вернулся в Петроград в связи с назначением его комиссаром Морского Генерального штаба.

Лариса, вернувшись домой, узнала, что 16 ноября «Новая жизнь» в заметке «От редакции» сочла нужным извиниться перед Керенским за опубликование её очерка. В газету пришло много протестующих откликов. Лариса вновь просит слова, и «Новая жизнь» предоставляет ей 17 ноября место для «Письма в редакцию»: «Никакого намерения оскорбить или унизить А.Ф. Керенского у меня не было… Не могла отозваться на заявление редакции раньше, так как только что вернулась в Петроград из поездки в Финляндию».

Анатолий Васильевич Луначарский

В декабре 1917 г. Лариса участвовала в переговорах с музейными работниками Эрмитажа, объявившими саботаж. В это же время бастовали чиновники, актёры императорских театров, преподаватели привилегированных гимназий и училищ.

2 (15) ноября Луначарский подал в отставку с поста наркома просвещения. Вечером в газетах появилось его заявление об отставке: «Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве. Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется. Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнётом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Я сознаю всю тяжесть этого решения, но я не могу больше».

В своих воспоминаниях Луначарский приводит слова Ленина, сказанные ему на следующий день: «Как вы можете придавать такое значение тому или иному старому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда дело идёт об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую всё, о чем могли только мечтать в прошлом?» Народные комиссары отставки не приняли.

На самом деле нарком стал жертвой дезинформации белогвардейских газет. Начнём с того, что у большевиков просто не было эффективной артиллерии, способной нанести серьёзные повреждения зданиям. И действительно, ни одно здание целиком разрушено не было.

Американский репортер, писатель и революционер Джон Рид в Москве около 1917–1918 гг.

Посетивший Москву Джон Рид рассказывал: «В Кремле я был лично непосредственно после бомбардировки и сам осматривал все повреждения. Малый Николаевский дворец — здание, не имеющее особой ценности <..> был обстрелян артиллерийским огнём и, действительно, очень сильно пострадал. <..> Церковь Василия Блаженного осталась нетронутой, точно так же, как Большой Кремлёвский дворец, в подвалах которого хранятся все сокровища Москвы и Петрограда, и Грановитая плата, где находятся коронные драгоценности. В эти места никто даже не входил».

Американская журналистка Бесси Битти, также очевидец событий, осмотрев Кремль, записала: «Ущерб, нанесённый Кремлю, был невелик — ничего похожего на то, чего мы боялись».

«Несколько позже квалифицированная комиссия, состоявшая из художников, официально заявит, что “все снаряды, попавшие в Кремль, меньше нанесли вреда художественным ценностям, чем начатая до Октября невежественная реставрация живописи Успенского собора” — однако сам факт реакции интеллигенции на это событие чрезвычайно примечателен для понимания сложности обстановки в Москве в первый послереволюционный месяц.

Восстановление отдельных зданий, пострадавших от боёв в Кремле, по инициативе Московского военно-революционного комитета началось уже 7 ноября 1917 года»[19].

«Одним из первых дел культурного строительства стало издание книг классики для народа, доступных по цене. Комиссия по изданию русских классиков заседала в Зимнем дворце. Сохранились протоколы собраний комиссии в личном архиве К. Чуковского.

На втором заседании присутствовали писатели А. Блок, П.И. Лебедев-Полянский, П.О. Морозов, Л. Рейснер, художники А. Бенуа, Д.П. Штеренберг и другие, П.О. Морозов — пушкинист, Ф.И. Калинин — пролеткультовец, комиссар Эрмитажа — H.Н. Пунин, представляющий футуризм. Обсуждалось: по какой орфографии — новой, которая была введена 23 декабря 1917 года постановлением правительства, или по старой издавать книги для народа? Председательствовал А. Луначарский. Он отметил, что “при симпатии учителей к новой орфографии есть уверенность, что в школе она будет целиком осуществлена… Раз школа окончательно перейдет к новой орфографии, то и в вопросе об орфографии классиков приходится быть решительным. Они издаются не на короткий срок…”. Ввиду острой нехватки книг срочное издание можно предпринять по старым матрицам.

Возражали Блок, Морозов и Лариса Рейснер. Блок считал, что “правописание неотъемлемо от автора”, видя и чувствуя в нём часть художнической техники, в которой особый выход для творческой энергии.

Лариса думала, что новые издания окажутся в море старых и для школьников начнётся хаос. Другой её аргумент — “нужно раздельно решать вопрос об орфографии для поэтов и прозаиков — стих для глаза от новой орфографии страдает, строфа сядет; октава Пушкина, например, теряет свою совершенную линию. Кроме того, без «ъ» как отделителя слов малограмотный потеряется на сплошной строке, все слова сольются”.

Решающим оказалось мнение Иванова-Разумника, который был безусловно за новую орфографию для изданий народных и за сохранение старой для академических.

Затем возник спор о вступительных статьях и примечаниях к тексту. А. Луначарский был против вульгаризаторского превращения этих разъяснений в примитивную форму политической агитации. П. Морозов высказался только за биографию и обзор идей “соответствующего момента”. Лариса Рейснер была против субъективной эстетической критики в предисловии. А. Блок был против исключительно “социологической оценки”. Но вместе с тем сделал оговорку, что “находит возможным присутствие социологического момента, берущего перевес над эстетическим, поскольку социология в наше время более разработана, чем поэтика”.

Возможно, именно на этих заседаниях состоялось знакомство Ларисы с Александром Блоком, продолжавшееся в августе — сентябре 1920 года чуть ли не ежедневными встречами, прогулками, беседами»[20].

После Октябрьской революции Михаил Андреевич Рейснер стал заведующим отделом законодательных предположений Народного комиссариата юстиции, профессором в Петроградском университете и участвовал в разработке первой советской конституции.

Разработка Основного закона РСФСР в апреле 1918 г. была поручена Конституционной комиссии, в состав которой, согласно рекомендации ВЦИКа, вошли представители различных партийных фракций — большевиков, левых эсеров, максималистов. Руководителями комиссии были Сталин и Свердлов.

После Октябрьской революции М.А. Рейснер занимался законопроектной работой и развитием советского законодательства. Как представитель Народного комиссариата юстиции РСФСР, в котором он руководил отделом законодательных предположений, М.А. Рейснер был включён в состав Конституционной комиссии, наряду с другими представителями от шести народных комиссариатов.

В подготовленном Рейснером докладе об основных началах конституции Советской республики он обозначил три решающих для конституции РСФСР вопроса: о федерации, о демократии и о советской власти.

Проводя сравнительный анализ между социалистической и монархической федерациями, профессор Рейснер приходил к выводу, что национальный принцип, как идеологическое начало, даже в рамках современного буржуазного общества может играть второстепенную или временную роль, учитывая, что под понятием «национальность» можно объединить любые идеологии общественных классов, которые враждуют между собой, и этим создать иллюзии единого национального интереса. По мнению профессора Рейснера, только идеал духовной культуры — языка, науки, просвещения, искусства, мог внести в понятие национальности объединяющее и положительное содержание. Но при этом им подчеркивалось, что культура — это не национальная исключительность и не национальное государство, культура не сопоставима с государственной властью или принуждением.

Идея советской федерации, по мысли Рейснера, должна была основываться не на национальных принципах, а на принципах представительства хозяйственно-профессиональных интересов различных групп трудящихся, объединённых в те или иные партийные, профессиональные, производственные организации.

Как видим, идеи Михаила Андреевича не потеряли актуальности и сейчас.

По мысли Рейснера, решить у нас государственные вопросы с помощью территориального построения федерации невозможно, поскольку «наш федерализм есть не союз территориальных государств или штатов, а федерация социально-хозяйственных организаций».

Михаил Андреевич не рассматривал Советы в качестве орудий классовой борьбы, реализующих руководящую роль по отношению к остальным трудящимся. Напротив, Советы являлись инструментом социального примирения, нейтрализации, и в итоге в них складывалась гармония между названными социально-экономическими группами на основе главного — общего интереса, который реализовывался Советом.

М.А. Рейснер предложил включить в конституцию отдельный раздел о призыве к великой федерации будущего — федерации вселенной, называемой «высший федеративный Союз Соединенных Социалистических Федеративных Республик», в который советская республика войдет как полноправный член в целях всеобщего торжества социализма, преуспеяния, мира и братства народов.

Эти конституционные идеи М.А. Рейснера вызвали оживлённые прения среди членов Конституционной комиссии, получили своих сторонников. Так, его позицию поддержали профессор историк М.Н. Покровский, максималист А.И. Бердников, левый эсер А. Шрейдер. Но в Основном законе эти идеи не были реализованы, в них усмотрели и «разоружение пролетариата», и «поддержку контрреволюции».

Конституционная комиссия большинством голосов (пяти против трёх) приняла за основу общих положений конституции проект И.В. Сталина, в котором основная задача конституции заключалась в установлении диктатуры пролетариата в виде мощной всероссийской власти в целях полного подавления буржуазии и водворения социализма. А основой учреждения советской республики стал союз свободных наций в виде федерации советских национальных республик.

Помимо этого профессор М.А. Рейснер являлся одним из членов комиссии Наркомюста, которая по заданию правительства с декабря 1917 г. занималась разработкой проекта декрета об отделении Церкви от государства. В неё от Наркомюста помимо Рейснера вошли П.И. Стучка, П.А. Красиков, к ним примыкали глава Наркомпроса А.В. Луначарский и бывший священник М.В. Галкин.

В декабре 1917 г. комиссия по разработке проекта декрета об отделении Церкви от государства начала свою работу. Привлечение Рейснера к работе над декретом было неслучайным. В этот период он являлся сотрудником отдела законодательных предположений Наркомюста, который был образован 12 (25) декабря 1917 г. Рейснер был привлечён к работе в комиссии в качестве «известного правоведа и заведующего отделением государственного права» в том же Наркомюсте.

В связи с закрытостью работ над декретом церковные иерархи узнали о нём из газет. На письмо митрополита Вениамина (Казанского) с просьбой отказаться от принятия декрета о национализации «церковного» достояния Ленин ответил лишь требованием ускорить процесс подготовки акта. Так, 11 (24) декабря 1917 г., согласно протоколу заседания Совнаркома № 24 по вопросу ускорения процесса отделения Церкви от государства, было принято решение поручить комиссии выработать общий план действий.

Подготовленный проект был подписан М.А. Рейснером и утверждён на заседании коллегии Наркомата юстиции 19 января (1 февраля) 1918 г. 20 января (2 февраля) проект декрета был представлен на заседании Совнаркома и прочитан Лениным, который внёс собственные существенные корректировки, связанные с приведением статей Декрета в соответствие с программой партии 1903 г. В этот же день его проект с поправками был утверждён постановлением Совнаркома РСФСР № 52. Сам же декрет датируется 23 января (5 февраля) 1918 г.

Декрет был опубликован в газете «Известия ВЦИК» 24 января (6 февраля) 1918 г. Отмечалось, что он лишь претворяет в жизнь «программу демократических реформ», которую боялись реализовать все российские правительства, кроме советской власти. Делалась оговорка, что советская власть не посягает на права верующих и членов религиозных обществ, не затрагивает свободу совести верующих граждан, но выступает против власти и богатства духовенства.

Подписанный М.А. Рейснером проект декрета состоял из 13 статей. После изменений, которые внёс Ленин, в документе не появились новые статьи, а были лишь изменены и дополнены уже подготовленные.

Статьи проекта, касающиеся свободы совести и исповедания, наиболее соответствовали взглядам М.А. Рейснера. В дореволюционных научных работах категория свободы совести, будучи одной из главных элементов в теории государственно-конфессиональных отношений, оценивалась Рейснером как часть западной традиции. Говоря об отечественной традиции свободы совести, учёный отмечал, что религиозная свобода в России отличается от аналогичного западного принципа. Основное её отличие, согласно Рейснеру, состояло в том, что в основе отечественных государственно-конфессиональных отношений лежал принцип веротерпимости, но не правовой принцип свободы совести. Свободу совести профессор Рейснер называл одним из основных естественных прав человека, поскольку считал, что «избирать свободно свой высший закон благодати и истины» — это наиболее святое и необходимое право человека.

М.А. Рейснер во многом ориентировался на западную традицию права, поскольку обучался и занимался научной деятельностью в Варшавском университете, а также в течение нескольких лет занимался исследованиями в Гейдельбергском университете под руководством Георга Еллинека. Следуя этой традиции, Рейснер полагал, что право не должно вторгаться в религиозные вопросы, а государство не должно регулировать внутреннее устройство религиозных организаций. Он полагал, что в государственно-конфессиональных отношениях должен соблюдаться принцип, что «кесарево принадлежит кесарю, а Божие — Богу».

Ещё одной категорией, которой оперировал в своей научной деятельности М.А. Рейснер, было понятие нравственной личности. Именно на основе концепции нравственной личности учёный полагал возможность существования свободы совести. Если государство не будет признавать за личностью свободу выстраивать модель своего поведения на основе её внутренних нравственных убеждений, то в отношениях государство — личность будет господствовать насилие, а не свобода. Признание нравственной личности государством — это признание вариативности религии, морали и нравственности у каждого самостоятельного человека.

Современный исследователь В.В. Вышкварцев приходит к выводу, что понятие христианской нравственности М.А. Рейснером опирается на понятие нравственно свободной личности, которая подчиняется собственным нравственным законам, что является основой свободы совести[21].

Брат Ларисы Игорь Михайлович после Февральской революции — секретарь депутата в Петроградской думе «от большевиков» Дмитрия Мануильского, а после Октябрьской революции — в Наркомате юстиции и Коммунистической академии.

«В январе — феврале 1918 года Лариса оказалась на распутье. Условия жизни катастрофически ухудшались. Осьмушку фунта хлеба (то есть 50 граммов) — и ту давали не каждый день. Екатерина Александровна писала подруге в письме, что они питаются только мороженой капустой. Их собака Тэкки, такса (на рубеже веков таксы были в моде, у Набоковых тоже была такса), неистово визжит при виде хлеба, требуя его себе. Гога исхудал до невозможности (Игорь работал вместе с отцом в Комиссариате юстиции). В архивных бумагах Ларисы про быт — ни слова. В более поздних записях для памяти попадается одна с её размерами для портного, из них получается, что Лариса была около 170 сантиметров ростом (по длине юбки) и носила 48-й размер одежды. Из письма Ларисы к неустановленному лицу:

“Как дурно уставать! Как дурно привыкать к усталости: к пустой голове без воображения, без желания обмануть себя, — без смеха. Какая-то ровная дорога по колено в снегу, длинная, длинная, вязкая, превязкая — даже нос отморозить некогда… Даже Тэкки — кажется, Вы знакомы с нашим четвероногим другом — не спит, перебегает с места на место и в тлеющую печку заглядывает беспокойно и недовольно.

Вот только допишу — сяду рядом с ним на ковёр, в тепло и стану оживать. Ну, Лариса Михайловна, подумайте, разве так уж все ненужно и плохо. Во-первых, вы ещё молоды, во-вторых, вы всегда одна с людьми и без людей, вы уже научились много молчать, много прощать, не помнить злого, выдумывать хорошее…”

От этого периода сохранился ещё один набросок письма, обращённого к Д.П. Одни инициалы, без фамилии. Но из письма ясно, что оно было предназначено художнику Д.П. Штеренбергу, который, по словам его старого друга Луначарского, был “решительным модернистом”. В начале 1918 года Штеренберг служил в Народном комиссариате просвещения заведующим отделом изобразительных искусств. В состав отдела входили художники Н. Альтман, С. Чехонин, скульптор А. Матвеев, Н. Пунин… Позднее присоединились В. Маяковский и О. Брик, архитектор В. Щуко.

Фамилия Штеренберга в некоторых изданиях пишется как Штейнберг.

“Дорогой Д. П.

Меня совершенно успокоило Ваше письмо. Всё оказалось просто сплетней, а их про меня много ходит по Петербургу. Ваше дружеское и искреннее письмо меня совершенно успокоило. Я считаю весь инцидент между нами конченным, вижу, что Вы не только удостоверились в моей правоте, но и поверили ей — за всё вместе крепко жму Вашу руку.

Что касается вообще моей работы в Зимнем — мне хочется просто и до конца сказать Вам об этом — она меня угнетает, и вот почему. Вы не могли не заметить, как призрачны и расплывчаты все мои функции. Понемногу и везде, с вечной боязнью запутаться в чужое и, совершенно этого не желая, — нарушить те дружеские границы, которые существуют между всеми нами. Мне кажется, что я сделала то, что должна была — пока ничего не было точно определено, но теперь, слава богу, дело налаживается, и я вижу, что оно ещё больше наладится без меня. Есть советы, есть комиссия. И будет второй совет, Георгий Степ. фактически уже заменяет меня — значит, все в порядке. А такое междуведомственное висение в воздухе при совете, который зависит и от Ятманова…”

Конца нет. Георгий Степанович Ятманов — комиссар правительства по музейному делу»[22].

В феврале 1918 г. Лариса успела ближе познакомиться с братьями Ильиными: Фёдором Ильиным — Раскольниковым и Александром Ильиным — Женевским. Эти Ильины находились в троюродном родстве с Храповицкими, а значит, приходились родственниками и Рейснерам.

Фотооткрытка «Братья революционеры. Мичман Ф.Ф. Ильин (Раскольников) и прапорщик А.Ф. Ильин (Александр Женевский)». 1917 г.

Фёдор Фёдорович родился 28 января (9 февраля) 1892 г. в Санкт-Петербурге. Он был внебрачным сыном протодиакона Сергиевского собора и дочери генерал-майора артиллерии. Так Фёдор стал дальним потомком чесменского героя Дмитрия Сергеевича Ильина. С 1900 по 1908 г. он воспитывался в приюте принца Ольденбургского. В 1909–1913 гг. Фёдор учился на экономическом отделении Санкт-Петербургского политехнического института.

В 1910 г. Фёдор вступил в РСДРП(б). С 1911 г. — сотрудник газеты «Звезда», а с 1912 г. — «Правда». В том же году арестован и осуждён, приговорён к административной высылке. В начале 1913 г. амнистирован. Примерно в это время Фёдор берёт псевдоним Раскольников.

Риторический вопрос: мог ли психически нормальный человек взять себе подобный псевдоним из романа Достоевского? Отец, дед и дядя Раскольникова покончили жизнь самоубийством. В 1912 г. Фёдор Фёдорович пролежал полгода в психиатрической больнице.

В августе 1914 г. Раскольникова мобилизовали в Балтийский флот, но служить матросом он не захотел и устроился на курсы гардемаринов. Ни в боях, ни в Февральской революции не участвовал, но после установления власти Советов отправился в Кронштадт.

Фёдор Раскольников

Там Раскольников редактирует маленькую большевистскую газету, а затем стал главой местного комитета РСДРП(б).

Младший брат Фёдора Александр Ильин родился 28 ноября 1894 г. в Санкт-Петербурге. За революционную деятельность, а также за что-то другое его выперли из гимназии.

В 1913 г. Александр уехал в Швейцарию и поступил в Женевский университет. Там стал чемпионом Женевы по шахматам и взял себе псевдоним Женевский.

В 1914 г. на летние каникулы Александр приехал домой. С началом войны пошёл добровольцем на правах вольноопределяющегося. После окончания в феврале 1915 г. 2-й Петергофской школы прапорщиков Ильин убыл на фронт под Варшаву. Там был отравлен в ходе германской газовой атаки. После излечения в госпитале направлен в 3-ю армию на Южный фронт. А.Ф. Ильин награждён орденом Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

В июле 1915 г. в бою у местечка Пяски Александр получил тяжёлую контузию. Его спасли подчиненные, вынесли с поля боя на ружьях. После этого у Александра отнялись ноги, частично руки, он начал терять память и слух. Лечился почти год. Учиться играть в шахматы Ильину-Женевскому пришлось заново.

После прохождения курса лечения Александр Ильин-Женевский в июле 1916 г. был признан ограниченно годным к службе и получил назначение в запасной огнемётно-химический батальон, дислоцированный в Петрограде.

В дни Октябрьской революции он вывел батальон на штурм Зимнего дворца. В те годы Ильин-Женевский занимал ряд значимых военных руководящих постов, в том числе стал в ноябре 1918 г. первым начальником Политуправления Петроградского военного округа.

Чтобы более не возвращаться, скажу пару слов о дальнейшей судьбе Александра Ильина. В 1920 г. он организовал в Советской республике первый шахматный чемпионат, разыскав разбросанных по стране мастеров. В турнире участвовали 16 шахматистов, в том числе А.А. Алёхин, с которым Ильин сыграл вничью. А в 1925 г., во время международного турнира в Москве, он одержал сенсационную победу над чемпионом мира Х.Р. Капабланкой.

Александр Ильин-Женевский, Максимилиан Волошин и Константин Арцеулов на I Всесоюзных планёрных испытаниях. Коктебель. 1923 г.

Иногда сыгранную с непобедимым чемпионом партию называют «партией жизни Ильина-Женевского». В 1925 г. он получил звание мастера и разделил первые четыре места в шахматном первенстве Ленинграда. В 1926 и 1929 годах единолично победил в чемпионатах Ленинграда.

3 сентября 1941 г. Александр Ильин-Женевский с женой эвакуировался из Ленинграда по Ладоге и был смертельно ранен при германском авианалёте. Его жена не вынесла такого удара судьбы и через четыре дня после его гибели покончила с собой.

Супруги Александр Фёдорович и Таисия Александровна Ильины-Женевские похоронены в Новой Ладоге на братском мемориальном кладбище.

21 февраля 1918 г. было опубликовано воззвание «Социалистическое отечество в опасности!». Немецкие войска, воспользовавшись неопределённостью Брест-Литовских переговоров (Л.Д. Троцкий отказался подписать мирный договор), заняли большую часть Украины, Псков, Нарву, нависла угроза над Петроградом.

Вечером 11 марта правительство уехало в Москву. В Петрограде остался только Наркомат просвещения — нарком Луначарский убедил Ленина, что ему необходимо остаться.

Уехал в Москву и М.А. Рейснер, он заведовал одним из отделов Наркомата юстиции и был председателем исполкома служащих. Как уже говорилось, в это время им написан Декрет об отделении Церкви от государства. Также он работал в комиссии по составлению первой советской конституции. М.А. Рейснер вступил в партию большевиков летом 1917 года, когда она была особенно непопулярна. В 1917 г. у Михаила Андреевича вышли переработанный первый том «Государства» и «Пролетариат и мещанство» с подзаголовком «Две души русского народа в учениях Л. Андреева и М. Горького».

Из документов известно, что 25 марта М.А. Рейснер выехал в Петроград за семьёй. В Москву с ним поехал, видимо, только Игорь, потому что Лариса была больна. В Москву Лариса приехала только в апреле, где жила вместе с матерью в Лоскутной гостинице в начале Тверской улицы. Там её посещали Михаил Рошель и Фёдор Раскольников.

1 мая 1918 г. Лариса встретила в Кронштадте, а 12 мая в «Известиях» вышла её статья «Первомай в Кронштадте». Из её статьи:

«В истории великих войн не забудется… последний подвиг: переход Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт. Среди льда, под угрозой измены и неожиданного нападения, стая боевых кораблей прорвалась к своему красному знамени, к Кронштадту и Петербургу, ещё раз бросив своё стальное тело на защиту свободы.

Понадобится ли эта жертва или нет, но тяжёлый переход поднял и укрепил настроение флота. Требование товарищеской дисциплины, внутренней организации и ответственности за каждое слово и поступок стало всеобщим. Даже охранную службу несут безукоризненно.

Суровые стражи, не зажигая огней, стали у форта Ино. На низкорослые леса и уклончивые, слабо очерченные возвышенности обращены тусклые глазницы боевых башен. Там, на Ино, любезный усмиритель, провожая делегатов в штаб-квартиру, извиняется за три ружейных залпа, упавших где-то по соседству: “Прошу не беспокоиться, господа, ничего особенного. Мы ликвидируем партию военнопленных”».

Тут Лариса не сгущает краски. Белофинны устроили дикую расправу над красными финнами. А заодно убивали всех русских, в том числе и антисоветски настроенных офицеров, с нетерпением ожидавших прихода финских егерей. Увы, в Выборге и других местах господ офицеров ставили у одной стенки с красными финнами.

В русской крепости Свеаборг белофинны устроили концлагерь на 10 тыс. человек. Через 9 месяцев половина заключённых погибла.

18 июня 1918 г. в Новороссийске были затоплены линкор и 9 эсминцев. Формально по приказу Ленина. Убедил же его отдать такой приказ «военспец» бывший адмирал Евгений Беренс, а его родной братец, тоже адмирал Михаил Беренс, в 1921–1924 гг. в Константинополе и Бизерте вместе с Врангелем, Клягиным и К^о продал около ста военных и торговых кораблей.

Лев Никулин, знакомый Ларисы ещё по «кружку поэтов» в Санкт-Петербургском университете, записал её слова по поводу затопления кораблей в Новороссийске, и об эсерах, и о себе:

«— Трагедия? Да, трагедия. Но революция не может погибнуть! А левые эсеры — кокетки. Только путаются в ногах. Вчера у меня был наркомюст Штейнберг, член их ЦК. Старый знакомый, когда-то даже ухаживал за мной. Боже, какой позер! В конце концов я обозвала его… Обиделся и ушёл. А вы тоже хороши.

И тут Лариса Михайловна вытащила номер газеты “Вечерний час” и, комически вздыхая, читала:

– “Мы встретились на лестнице с прелестницей моей…” В последний раз встретились, я надеюсь? Скоро мы эти “Вечерние часы” закроем. И не стыдно вам писать такие стишки? У вас же был “Коммунистический конвент”! Это хорошо сказано о Смольном…»