Как Лариса встретила Февральскую революцию, неизвестно. Только Екатерина Александровна обмолвилась в письме, что революция помешала дочери окончить институт.

Для петроградской интеллигенции революция началась 25 февраля (19 марта) премьерой Всеволода Мейерхольда «Маскарад». Это был последний и самый дорогой спектакль Российской империи. В нём Мейерхольд занял около 200 статистов, огромный оркестр, для декораций А. Головин сделал 4 тысячи эскизов.

«На Невском проспекте грохотали выстрелы, — рассказывал драматург П. Гнедич, — конники с обнажёнными шашками наезжали на случившийся народ; на крышах и чердаках ставились пулемёты. Под такой же гул и грохот революционной грозы шли и дальнейшие представления».

Пышное и трагическое зрелище — его основными цветами были красный и чёрный, которые оказались неожиданно символическими, — воспринималось как «Маскарад эпохи», уходящей на глазах современников в историю.

Когда в 4-м акте показывали панихиду по Нине, у многих она ассоциировалась с панихидой по Российской империи.

25 февраля 1917 г. с утра забастовали 300 тысяч человек. Началась стрельба на улицах.

Любопытна запись в царском дневнике от 25 февраля 1917 г.:

«Встал поздно. Доклад продолжался полтора часа. В 2 ¹/₂ заехал в монастырь и приложился к иконе Божией Матери. Сделал прогулку по шоссе на Оршу. В 6 ч. пошёл ко всенощной.

Весь вечер занимался»[23].

В ходе Февральской революции в Петрограде, по разным данным, погибло от 169 до 313 человек с обеих сторон.

А вот в пяти ведущих городах России — Москве, Нижнем Новгороде, Владивостоке, Ташкенте и Киеве — погиб 1 (один!) человек. В Москве толпа рабочих двинулась к мосту через Яузу, где их ожидали полицейские. Пристав застрелил рабочего, самого же пристава сбросили с моста. Полицейскому удалось выплыть. Как видим, по всей России Февральская революция прошла как-то обыденно и даже скучно.

Броненосец «Андрей Первозванный»

Любопытно, что в Ташкенте первым красный флаг на своём доме поднял великий князь Николай Константинович. Он провёл по тюрьмам и ссылкам 43 (!) года — больше, чем любой декабрист или народоволец. Вся вина князя заключалась в том, что он подарил актрисе Фанни Лир три бриллианта. Великие князья Алексей Александрович и Сергей Михайлович дарили любовницам-балеринам миллионы, но из казённых средств. А Николай Константинович покусился на фамильные бриллианты и стал «российской железной маской».

Однако на территории Российской империи оказался город, в котором за три дня прошла Гражданская война и была установлена советская власть. Это был Кронштадт.

3 (16) марта 1917 г., то есть на следующий день после отречения Николая II, на рейде Гельсингфорса на линкоре «Андрей Первозванный» матросы потребовали спустить Андреевский флаг и поднять красный. Вахтенный лейтенант Геннадий Бубнов отказался и был поднят на штыки. Это послужило сигналом для расправы над офицерами. На трапе «Андрея Первозванного» был застрелен и сам начальник 2-й бригады линкоров адмирал А.К. Небольсин.

Были убиты также главный командир Кронштадтского порта адмирал Р.Н. Вирен, начальник штаба Кронштадтского порта адмирал А.Г. Бутаков.

К 15 марта Балтийский флот потерял 120 офицеров, из которых 76 было убито (в Гельсингфорсе — 45, в Кронштадте — 24, в Ревеле — 5 и в Петрограде — 2). В Кронштадте, кроме того, было убито не менее 12 офицеров сухопутного гарнизона. Четыре офицера покончили жизнь самоубийством и 11 пропали без вести. Более 600 офицеров подверглись нападению. Для сравнения: все флоты и флотилии России потеряли с начала Первой мировой войны 245 офицеров.

В Гельсингфорсе было арестовано около 50 офицеров и в Кронштадте около 300. Ряд офицеров, спасаясь от самосудов, сами пожелали быть арестованными.

Убийства офицеров не были результатом деятельности ни германской разведки, ни большевиков, ни масонов. Это была естественная реакция матросов.

К великому огорчению либералов, скажу, что большевики не имели никакого отношения к убийствам офицеров в Кронштадте. Я долго искал фамилию хотя бы одного большевика, служившего в Кронштадте к моменту отречения Николая II, и не нашёл. Другой вопрос, что в середине марта 1917 г. из Петрограда в Кронштадт направляется целый большевистский десант. В его составе все будущие руководители кронштадтских большевиков: Раскольников Ф.Ф., Рошаль Г.Л., Сладков И.Г., Ульянцев Т.И. и др. Кронштадтский комитет РСДРП(б) был создан только 4 (17) марта и состоял из семи (!) членов.

В Петрограде в феврале 1917 г. имели место убийства полицейских, офицеров и генералов. Однако за считаные часы Временному комитету Государственной думы, провозгласившему себя Временным правительством, удалось взять столицу под контроль. Замечу, что Петроградский совет был создан масонами, и первыми его руководителями стали меньшевик Н.С. Чхеидзе и Александр Керенский.

Матросы Кронштадта. 1917 г.

В Кронштадте в начале XX века не было ни рабочего движения, ни даже фрондирующей интеллигенции и крупной буржуазии. Большинство предприятий принадлежали казне и обслуживали крепость и флот. Средний класс представляли лавочники, трактирщики, владельцы доходных домов и т. д. Городская дума занималась вопросами, связанными исключительно с хозяйственной деятельностью.

10 марта Временное правительство предложило кронштадтскому гарнизону и командам судов присягнуть Временному правительству. На это Кронштадтский совет ответствовал: «Свободному народу присягать не надо. Не народ должен дать присягу Временному правительству, а Временное правительство должно присягнуть народу».

С начала марта 1917 г. в Кронштадте образовалось двоевластие. Одну власть представлял Кронштадтский совет, а другую — регулярные матросские собрания на Якорной площади. Короче, как в вольном Новгороде, а точнее, в Запорожской Сечи.

Фактически Кронштадтский совет и «вече» решали все без исключения вопросы в жизни Кронштадта: от введения 8-часового рабочего дня на кронштадтских заводах до отделения церкви от государства. Правда, так и не сумели решить вопрос о содержании Морского собора, не имевшего прихода.

Любопытно решение Кронштадтского совета в апреле 1917 г. о проститутках, которые начали съезжаться в Кронштадт со всей страны. Их в целом решено было выселить с Котлина, за исключением тех, кого «возьмут на поруки» отдельные корабли и части. Но тогда они и должны содержать проституток.

Порядок в Кронштадте был революционный. 14 июня 1917 года на Совете разбирался доклад милиционеров. Они задержали грабителей квартиры. Завязалась перестрелка, ранены милиционер и бандит. Задержанных повели в милицию, но по пути их безуспешно попытались отбить какие-то вооружённые матросы. Затем помещение милиции окружила толпа и потребовала выдать грабителей. Милиционеры испугались и выдали. Толпа отвела грабителей к городскому валу, где их и расстреляли.

У Временного правительства не было сил навести порядок в Кронштадте и решили действоть уговорами. Так, в Кронштадт привезли 73-летнюю «бабушку русской революции» Брешко-Брешковскую. Она долго и нудно рассказывала о своих впечатлениях от революции. Матросы ей дружно похлопали, а потом на стуле донесли до автомобиля, а далее на катере отправили в Петроград.

Приезжал в Кронштадт и командующий Петроградским военным округом генерал Лавр Корнилов и попытался выступить на Якорной площади. Аудиторию генерала составили несколько десятков зевак.

В Кронштадте в конце мая под арестом продолжали находиться 180 человек. Временное правительство пыталось перевести их в Петроград отдельными группами. «Но, — как жаловался министр юстиции П.Н. Переверзев на съезде офицерских депутатов 25 мая, — каждый раз собирались огромные толпы, требовавшие, чтобы ни один офицер не был вывезен из Кронштадта. …И, считаясь с непримиримым настроением в Кронштадте, мы не прибегали к решительным мерам, чтобы не вызвать насилий над заключёнными офицерами».

В мае 1917 года в Кронштадт на Якорную площадь приехал лидер меньшевиков И.К. Церетели просить освободить арестованных офицеров или хотя бы часть их. В ответ услышал вопли толпы: «Все они кровопийцы! Их надо всех перестрелять!»

16 (29) мая Кронштадтский совет принял постановление, где говорилось: «По делам государственного порядка вступаем в непосредственные отношения с Советом рабочих и солдатских депутатов города Петрограда». Фактически это означало, что Кронштадтский совет является единственной властью в городе и крепости.

Отпевание в Морском соборе жертв революции. Март 1917 г.

Постановление возмутило даже Ленина: «…декларирование Советской власти в одном Кронштадте, сепаратно от всей остальной России, это утопия, это явный абсурд».

Таким образом, ещё в мае 1917 г. кронштадтские матросы реализовали лозунг «Советы без коммунистов».

Разумеется, в мае 1917 г. коммунисты в Советах были, но они не играли решающей роли. Вот характерный пример. 1 мая 1917 г. собрание личного состава форта «Красная Горка» постановило: «Тактика Ленина у нас сочувствия не вызывает, и борьбу с германским империализмом мы прекращать не собираемся».

Дело в том, что форт «Красная Горка» находился в глубочайшем тылу. Его орудия никогда не стреляли по немцам и не будут стрелять в дальнейшем. Сидит гарнизон «Красной Горки» в тёплых казармах, получает хороший паёк и готов «продолжать борьбу с германским империализмом» ещё много лет.

Совмещённые в едином бетонном массиве 6-дм и 10-дм батареи форта «Красная Горка». На переднем плане слева — бронебетонная командирская будка. Апрель 1914 г.

С середины апреля 1917 г. Лариса Рейснер стала регулярно посещать знаменитый цирк «Модерн». Представлений после начала революции не было, зато ежедневно и даже по несколько раз в день проходили митинги, собрания, публичные лекции. Выступали представители от 17 политических партий. Один из плакатов гласил:

Цирк обычно набивался до отказа. Среди выступавших были Ленин, Троцкий, Луначарский. Выступал и Фёдор Раскольников. Есть версия, что именно в театре «Модерн» с ним и познакомилась Лариса.

О митингах апреля 1917 г. Рейснер писала:

С декабря 1916 г. Лариса сотрудничала в журнале «Летопись», основанном Максимом Горьким в 1915 г. Среди авторов Юлий Мартов, Анатолий Луначарский, Александра Коллонтай, Михаил Покровский. В отделе художественной литературы печатались Иван Бунин, Сергей Есенин, Владимир Маяковский и др.

Параллельно Горький издавал и ежедневную газету «Новая жизнь» с теми же авторами.

Василий Шухаев. Портрет Ларисы Рейснер — красная роза революции. 1915 г. Музей Серебряного века в Доме В.Я. Брюсова

Писательница Галина Пржиборовская рассказывает о работе Ларисы в «Новой жизни» и «Летописи»:

«“Новая жизнь”, организованная М. Горьким весной 1917 года, как и журнал “Летопись”, им же организованный в декабре 1916 года, подарили Ларисе друзей и множество знакомых. Из друзей — Михаил Кольцов, Исаак Бабель. С Александром Бенуа, Владимиром Маяковским, Виктором Шкловским, Анатолием Луначарским, сотрудниками “Летописи”, она вскоре будет работать в Художественной комиссии по охране памятников культуры. Находилась редакция “Новой жизни” на Невском проспекте, 64, затем на Моховой, 33, во дворе Тенишевского училища».

Один из тех, кто бывал в «Летописи», оставил свои воспоминания о Ларисе. Это Алексей Алексеевич Демидов, который писал в 1916 году роман «Жизнь Ивана»:

«В комнате было несколько человек, когда я поздоровался с секретарём редакции Галиной Константиновной Гиммер-Сухановой. Мое внимание обратили трое: очень красивая сероглазая девушка, с правильными чертами лица, напоминавшая Мадонну Рафаэля, но по-питерски изящно одетая; молодой человек с густыми, длинными черными волосами с пробором сбоку и огромный мужчина, громко басивший Галине Константиновне:

— Да что мне Горький?! Горький, Горький, Горький, я сам — Маяковский!..

С уст Ларисы Рейснер, то и дело озарявших лицо милой улыбкой молодости и здоровья, светили слова, ясные, сочные, проникнутые радостью жизни. Но в лице светилась строгость высококультурного, ценящего свои достоинства человека. Темно-русые волосы на ней были причесаны гладко. Белая кофточка, безукоризненно отглаженная, заставляла глаза разбегаться по изящной, оригинальной отделке. Длинный галстук был просунут за поперечные узкие прорези…

После 2–3 встреч в редакции я побывал дома у Ларисы Михайловны. В столовой, где я был принят, кроме нее были её родители, брат — высокий юноша и писатель Чапыгин. На столе в вазе стояли живые цветы. Лариса Михайловна сидела на широком, мягком диване, беззаботно откинувшись к спинке…

Слушая рассказ, я смотрел то на Ларису Михайловну, то на большой чудесный её портрет, висевший на стене, и подумал, что он выполнен художником не ради заработка, а из восторга перед её красотой.

Разговор вился о революционных событиях, и все делились впечатлениями. Отец рассказывал об успешном выступлении на митинге с Рошалем и о предложении писать книги для масс. Лариса Рейснер сказала: “Ведь папа социалист. Правда, ему трудно ограничить себя рамками одной партии, но все же он имеет такого друга, лично знакомого, как Карл Либкнехт”.

…Даже на Невском проспекте, видавшем немало женской красоты, Лариса Михайловна, я видел, обращала на себя внимание, — люди то и дело зорко всматривались в её лицо и многие встречные оборачивались, чтобы ещё полюбоваться на профиль этой Мадонны…

В театре слушали Шаляпина. Говорили о том, как была бы прекрасна жизнь, если бы все люди стали культурными, тогда могло выявиться все богатство внутреннего мира человечества и развиться внешняя красота и мощь людей… (Такие же мысли высказывал М. Горький, считая, что революция должна в первую очередь заняться культурой для всех.)

Как-то встретил я её в редакции в тревожные июльские дни 17 года. Она с трепетом рассказывала, что слышала об ожидавшихся событиях, выражала надежду, что пролетариат победит, и потом вдруг запнулась, посмотрела на мои золотые погоны, на новенькую шинель, задумалась и с грустью сказала: “А что, если люди вот с такими погонами нас всех перестреляют?”

Последний раз в Петрограде я видел Ларису на празднике по случаю годовщины журнала “Летопись”, устроенном в комнатах редакции [конец декабря 1917 года]. На торжество должно было придти много народу… Петь должны были Шаляпин и два знаменитых итальянских певца, гастролировавших в Петрограде, которых обещалась привести жена Шаляпина. Не помню, кто должен был играть на скрипке, кто аккомпанировать на рояле.

Лариса Михайловна оказалась для мужчин центром внимания. Два-три человека были вокруг нее постоянно, а иногда кружилось около 4–5, любуясь красивым молодым лицом, щедрым на улыбки, на лучистую игру серых глаз и слушая её искрометные реплики, острые слова, замечания… Когда спели итальянцы, стал читать Горький свои сказки. Глубокая задумчивость на лице Ларисы Михайловны. Все ниже и ниже она опускала голову”»[24].

Интересны воспоминания писателя Виктора Шкловского: «Лариса Рейснер — очень красивая женщина — говорила, что любовь это пьеса с короткими актами и длинными антрактами, и надо уметь себя вести в антрактах. Вот у нас тут произошёл антракт в год и два месяца, вёл я себя во время этого антракта уклончиво».

Не хочу фантазировать об отношениях Ларисы и Виктора и оставлю эту фразу без комментариев.

Тот же Шкловский писал в воспоминаниях:

«Помню, как-то Маяковский пришёл в “Привал комедиантов” с Лилей Брик. Она ушла с ним. Потом Маяковский вернулся, торопясь.

— Она забыла сумочку, — сказал он, отыскав маленькую чёрную сумочку на стуле.

Через столик сидела Лариса Рейснер, молодая, красивая. Она посмотрела на Маяковского печально.

— Вы вот нашли свою сумочку и будете теперь её таскать за человеком всю жизнь.

— Я, Лариса, — ответил поэт, — эту сумочку могу в зубах носить. В любви обиды нет».

Летом 1917 г. Лариса много отдыхала на даче в Сестрорецке. Об этом свидетельствует документ, выданный 11 июля 1917 г. члену кооператива «Сестрорецкий курорт» М.А. Рейснеру: число паёв — 1, число членов семьи — 7.

Видимо, в члены семьи записали и домработницу, и таксу Текки. Не исключено, что на Текки выдавали продукты. Замечу, подобное в России встречалось и позже. Так, в 1991 г. мой приятель сделал моей жене документ на двух «дочерей» — Басю и Нару. Бася — ньюфаундленд, Нара — среднеазиатская овчарка, названы по именам моих былых подруг.

Сестрорецк нравился Ларисе:

«Ни людей, ни их чужих жизней из моего дома не видно. Бесцельные и громадные пространства, насыщенные запахом соли, разогретых водорослей и белым светом… Раз или два в неделю пустынное побережье оживает. На высоких шестах рыбаки развешивают влажные сети, желтый и раскаленный песок одет ими, как пепельным туманом. Острый запах смолы, дёгтя и свежей рыбы на время глушит тонкое испарение мяты и сухих ползучих трав… Песок, любимый песок моих мелей, моих смолой пропахших дорожек, отвердевает под моими ногами… Только бы не потерять горячих следов, которые ведут к вышедшим из земли источникам… И ещё. Пусть будут на сухих и сильных стеблях колокольчики, пусть звенят синими цветами о свободе, которая вошла в город. Больше не надо ничего».

Ещё один необычный образ, рожденный «зримым» мышлением Ларисы: «На тонкой золотой нити близко друг от друга висят белые колокола. Края их чуть загнуты и крепкие языки — как пестики цветов. Небо держит их высоко над собой, даже птичьи крылья не знают такой лазури…»

Первая её публикация в «Новой жизни» — «Гамлет в Сестрорецком театре» — появилась 29 июня, «Прорыв Сестрорецкого фронта» — 16 июля.

Лариса всерьёз увлеклась историей театра. Мария Фёдоровна Андреева привлекала Ларису Рейснер к созданию рабочих театров. «…Я тоже хлопаю первым проблескам творчества, и ещё больше необычайному счастью, которое написано на лицах, страшно разрисованных губной помадой и углем… Радость свободной игры, радость воплощения какой-то иной, высшей мысли… В Петрограде готовится собрание большой важности: конференция всех культурно-просветительских обществ, секций клубов и народных театров… Именно сейчас, во время революции нужно воспитание чувств, школа страстей, достойных этого времени. Поймут не только Горького и Толстого, поймут и комедии Мольера, и “Бурю и натиск” юного Шиллера… и “Сон в летнюю ночь”, “Ромео и Юлию” Шекспира», — писала она в «Новой жизни» 19 сентября 1917 г. («Народный дом и его преобразование», «Любительские театры солдат и рабочих»).

Первая конференция пролетарских культурных обществ состоялась 17 октября 1917 г. Лариса пишет в газете: «Я понимаю тревогу художников, осаждаемых этими новыми, со дна появляющимися учениками. Их ждёт громадное, может быть, непосильное наслаждение. Пережить снова с нетронутыми, непосвященными — всю историю культуры, все неудачи и победы гения, начиная с первых смутных силуэтов, выбитых каменным резцом на стенах пещеры, и кончая болезненными пятнами современной живописи».

С сентября 1917 г. Лариса преподавала на просветительских курсах во дворце Белосельских-Белозерских. Кроме того, она была секретарём А. Луначарского в Комиссии по охране памятников культуры.

В октябре 1917 г. Лариса едет в Ревель (Таллин) читать лекции по истории театра.

18 октября 1917 г. в газете «Новая жизнь», выпускаемой Горьким, выходит статья Ларисы Рейснер «Гибель “Славы”». Линкор «Слава» был неожиданно введён в бой, повреждён обстрелом и выброшен на мель, в машинном отделении обломками заклинило дверь. Через дыру, пробитую в потолке, матросы выбрались на палубу, на мель выносили раненых. Капитана силой пришлось увести с мостика. Корабль с мёртвыми собирались взорвать.

«Уже огонёк тлел по шнуру, готовый взорваться в пороховой камере, — писала Лариса, — а среди обломков, то появляясь на палубе, то скрываясь, всё бегал человек с громким, отчаянным — “кис-кис”. Во всё время боя корабельный кот дрожал и кричал и теперь так забился под диван, что его отчаялись найти. И, наконец, достали, с выпученными глазами, весь ощетинившийся и сумасшедший он долго не хотел вылезать и, уже сидя на живом плече, судорожно сжимая и разжимая лапы, тыкался мордой к близкому белому лицу и не хотел прыгать вниз.

На берег сошли, Бог знает, как. Целовали землю. Нельзя рассказать словами второе рождение из яростного боя, из смерти и крови этих людей. Как движение любви, таинственной и невольной, их первые шаги по земле, звуки голоса, улыбки…

В Ревеле спасённую команду едва не избили, приняв за пьяных “большевиков”. Действительно, что за команда: ноги подгибаются, сами неодетые, даже иеромонах оказался без панталон и всем прохожим говорил: с именинами вас. И всех женщин целуют глазами. Так и прошли через город, как сквозь строй с плевками презрения на своей новорожденной, пречистой радости…

Со слов очевидца. Лариса Рейснер».

А что же было на самом деле? Процитирую Википедию:

«По итогам боя половина тяжёлой артиллерии корабля вышла из строя, машины выходили из строя, течь в трюмах “Славы” несмотря на все принимаемые меры усиливалась настолько, что корабль не мог уйти вместе с остальным флотом через Моонзундский пролив между островами Даго и Вормси (корабль принял свыше 2500 т воды); экипажу было приказано после прохода флота затопить броненосец у входа в пролив. Однако судовой комитет приказал экипажу покинуть машинное отделение из-за угрозы затопления; вскоре корабль лёг на подводные камни к юго-востоку от входа в пролив. Эсминцы сняли с корабля экипаж, после чего в 11:58 был взорван погреб снарядов кормовой 12-дюймовой башни. Взрыв посчитали недостаточно сильным, поэтому трём эсминцам было приказано добить корабль торпедами. После попадания одной из шести выпущенных по “Славе” торпед, корабль лёг на грунт с пробоиной в левом борту в районе дымовой трубы».

Как моряки со «Славы» могли попасть в занятый 4 сентября 1917 г. немцами Ревель, можно только гадать.

По мнению Галины Пржиборовской, «очевидец» — это скорей всего Семён Рошаль. Он родился 25 сентября 1896 г. в семье коммерсантов Гирша Лейбовича Рошаля. В 1914 г. учился на очном курсе с Ларисой Рейснер в Психоневрологическом институте.

Та же Пржиборовская писала:

«Семён Рошаль, как и его друг Фёдор Раскольников, с середины июля сидел в “Крестах”, арестованный Временным правительством. Его брат Михаил Рошаль пришёл к Ларисе с просьбой поддержать брата и навестить его в тюрьме. “Ларису Михайловну я застал дома. Мы познакомились, — вспоминал М. Рошаль, — и с первого взгляда она произвела на меня неизгладимое впечатление. Передо мной стояла девушка редкой красоты, чем-то неуловимо напоминавшая мне знаменитую “Джоконду” Леонардо да Винчи…

Лариса Михайловна подробно расспросила меня о технике свидания. Наш разговор проходил как-то легко, по-товарищески. Я почувствовал в ней одаренную натуру, умевшую с необычайным тактом и умом незаметно расположить к себе собеседника».

Семён Григорьевич Рошаль

Через два года, когда Семён Рошаль погибнет на Гражданской войне, Лариса напишет два очерка о нём, где будут такие слова: «Как друг ранней молодости, как товарищ по студенческой скамье, особенно памятен мне покойный Рошаль. Помню его фигуру в рваном студенческом пальто, без сапог идущего через бесконечные пустыри в Психоневрологический институт. Холод ужасный, ветер со свистом несётся через обледенелые поля, не встречая на своем пути ничего, кроме фабричных труб, бездомных собак и жалких студенческих фигур… Как еврей, он не имел права жительства, как бедняк, редко обедал и, как убеждённый большевик, с восемнадцати лет вёл в институте и рабочих кварталах партийную работу. Среди студенчества того времени, находившегося под влиянием меньшевиков и эсеров, Рошаль был совершенно одинок… Кронштадт в июльские дни и Кронштадт после Октябрьского переворота стал крепостью Рошаля, его трибуной… Его язвительная дерзкая речь… клеймила надолго, решала исход серьёзных политических споров»[25].

Действительно, Рошаль был арестован Временным правительством после июльских событий и освобождён только 26 октября (8 ноября) 1917 г.

Так что если арестованный Рошаль и рассказывал Ларисе что-то о гибели «Славы», то это был лишь пересказ матросских баек.

В декабре 1917 г. Рошаль был направлен Лениным в качестве комиссара Совнаркома на Румынский фронт для организации фронтового военно-революционного комитета. В 1917 г. был убит в Яссах членами тайной офицерской организации.

В августе 1917 г. в журнале «Летопись» (№ 7–8) напечатана статья Ларисы Рейснер «Поэзия Райнера Мария Рильке», а в газете «Новая жизнь» — заметка «Спектакль для детей».

Ну а в сентябре 1917 г. Лариса стала секретарём у Луначарского. Анатолий Васильевич 9 мая 1917 г., оставив семью в Швейцарии, прибыл в Петроград. Он вошёл в организацию «межрайонцев» и печатался в горьковской газете «Новая жизнь».

В начале сентября 1917 г. Луначарский был избран председателем культурно-просветительского центра и заместителем петроградского городского головы.