1 августа 1914 г. началась Первая мировая война, продлившаяся 1568 дней. В ней участвовали 38 стран из 59 существующих на тот момент.

Кто конкретно виноват в развязывании её? Планы сторон, характер войны и значение Версальского мира для последующей истории человечества.

Естественно, что пропаганда 1914–1918 гг. всех воюющих государств обвиняла в агрессии своих противников. К примеру, весьма любопытны обличения русских военных и интеллигенции «звероподобных тевтонов». Ну а после заключения большевиками Брестского мира около 300 тысяч офицеров, помещиков и интеллигентов драпанули на оккупированные немцами территории и стали воздавать хвалу германской армии, а также вступать в воинские формирования, создаваемые немцами: гетманскую армию Украинской державы, Северо-западную русскую армию и т. д.

Ленин указывал, что война была несправедливой, грабительской, в которой каждый из её участников преследовал свои империалистические цели.

В феврале 1914 г., то есть за полгода до начала мировой войны, бывший министр внутренних дел в 1905–1906 гг., монархист Пётр Николаевич Дурново подал царю обширную докладную записку. Николай II её видел, но читал ли — неизвестно.

В записке указывалось:

«Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооружённой борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побежденной стороны».

Любимец Ленина академик М.П. Покровский добавил, что «проливы были для англичан наживкой на удочке, при помощи которой была поймана такая крупная рыба, как царская Россия, — это несомненно, но наживку на крючок насаживают совсем не затем, чтобы серьёзно кормить ею рыбу».

И действительно, Англия и Франция в 1915 г. пообещали Николаю II Константинополь и проливную зону, но затем заключили между собой сепаратное соглашение, чтобы не делать этого ни под каким видом.

С 1871 по 1914 год Германия не претендовала ни на один квадратный километр территории любого европейского государства. Разумеется, автор не считает Германию «белой и пушистой». Германское правительство планировало захваты территорий и даже реально их проводило в Китае и других странах Азии и Африки. И если бы не козни Англии, то всё могло бы ограничиться заморскими локальными войнами далеко за пределами Европы.

Царь Николай II мечтал о создании своей южной столицы в Константинополе. Болтовня о притеснениях «братушек-славян» была прикрытием. Уже в марте 1912 г. болгарские войска подошли к Константинополю. Николай II в первый раз решил напасть на Болгарию. Ну а 5 (18) октября 1915 г. Россия объявила войну Болгарии.

Николаю II и его министрам ради сохранения самодержавного строя органически была нужна война. В России в геометрической прогрессии росли финансовые аферы, ширилось рабочее движение.

Алексей Толстой писал о предвоенном Петербурге:

«В последнее десятилетие с невероятной быстротой создавались грандиозные предприятия. Возникали, как из воздуха, миллионные состояния. Из хрусталя и цемента строились банки, мюзик-холлы, скетинги, великолепные кабаки, где люли оглушались музыкой, отражением зеркал, полуобнаженными женщинами, светом, шампанским. Спешно открывались игорные клубы, дома свиданий, театры, кинематографы, лунные парки. Инженеры и капиталисты работали над проектом постройки новой, не виданной ещё роскоши столицы, неподалеку от Петербурга, на необитаемом острове.

В городе была эпидемия самоубийств. Залы суда наполнялись толпами истерических женщин, жадно внимающих кровавым и возбуждающим процессам. Всё было доступно — роскошь и женщины. Разврат проникал всюду, им был, как заразой, поражён дворец»[13].

А теперь обратимся к воспоминаниям великого князя Александра Михайловича:

«Всё в Петербурге было прекрасно. Всё говорило о столице российских императоров.

Первое десятилетие XX века, наполненное террором и убийствами, развинтило нервы русского общества. Все слои населения империи приветствовали наступление новой эры, которая носила на себе отпечаток нормального времени. Вожди революции, разбитые в 1905–1907 годах, укрылись под благословенную сень парижских кафе и мансард, где и пребывали в течение следующих десяти лет, наблюдая развитие событий в далекой России и философски повторяя поговорку: “Чтобы дальше прыгнуть, надо отступить”.

А тем временем и друзья, и враги революции ушли с головой в деловые комбинации. Вчерашняя земледельческая Россия, привыкшая занимать деньги под залог своих имений в Дворянском банке, в приятном удивлении приветствовала появление могущественных частных банков. Выдающиеся дельцы Петербургской биржи учли все выгоды этих общественных настроений, и приказ покупать был отдан.

Тогда же был создан знаменитый русский “табачный трест” — одно из самых больших промышленных предприятий того времени. Железо, уголь, хлопок, медь, сталь были захвачены группой петербургских банкиров. Бывшие владельцы промышленных предприятий перебрались в столицу, чтобы пользоваться вновь приобретенными благами жизни и свободой. Хозяина предприятия, который знал каждого рабочего по имени, заменил дельный специалист, присланный из Петербурга. Патриархальная Русь, устоявшая перед атаками революционеров 1905 года, благодаря лояльности мелких предпринимателей отступила перед системой, заимствованной за границей и не подходившей к русскому укладу.

Это быстрое изменение форм собственности в стране, далеко опередившее её промышленное развитие, положило на бирже начало спекулятивной горячке. Во время переписи населения Петербурга, устроенной весной 1913 года, около 40 тысяч жителей обоего пола были зарегистрированы в качестве биржевых маклеров.

Адвокаты, врачи, учителя, журналисты и инженеры были недовольны своими скучными профессиями. Казалось позором трудиться, чтобы зарабатывать копейки, когда открывалась полная возможность делать десятки тысяч рублей на марже купли-продажи двухсот акций “Никополь — Мариупольского металлургического общества”.

Выдающиеся представители петербургского общества включали в число приглашенных видных биржевиков. Офицеры гвардии, не могшие отличить до сих пор акций от облигаций, стали с увлечением обсуждать неминуемое поднятие цен на сталь. Светские денди приводили в полное недоумение книгопродавцов, покупая у них книги, посвященные сокровенным тайнам экономической науки и толкованию смысла ежегодных балансов акционерных обществ. Светские львицы начали с особым удовольствием представлять гостям на своих журфиксах “прославленных финансовых гением из Одессы, заработавших столько-то миллионов на табаке”. Отцы церкви подписывались на специальные финансовые издания, и обитые бархатом кареты архиепископов виднелись вблизи бирж.

Провинция присоединилась к спекулятивной горячке столицы, и к осени 1913 года Россия из страны праздных помещиков и недоедавших мужиков превратилась в страну, готовую к прыжку, минуя все экономические законы, в царство отечественного Уолл-стрита!

Будущее империи зависело от калибра новых загадочных пришельцев, которые занялись судьбой её финансов. Каждый здравомыслящий финансист должен был сознавать, что, пока русский крестьянин будет коснеть в невежестве, а рабочий ютиться в лачугах, трудно ожидать солидных результатов в области развития русской экономической жизни. Но близорукие дельцы 1913 года были мало обеспокоены отдаленным будущим. Они были уверены, что сумеют реализовать за наличные все ими приобретенное до того, как грянет гром…»

Замечу, что великий князь никогда не читал Алексея Толстого, а граф даже не знал о «Воспоминаниях» Александра Михайловича. Тем не менее они представили нам одну и ту же картину всеобщего разложения и затишья перед бурей.

Верноподданнические СМИ в начале войны организовали многочисленные манифестации в поддержку царя и войны. Война позарез нужна была всем группировкам правящей элиты.

Царь Николай надеялся на поддержку населения и в чём-то преуспел. Либералы в Думе и вне её надеялись с помощью войны свергнуть царя или как минимум ограничить его власть, создав «правительство народного доверия» подчинённое не царю, а Государственной думе. И в этом они преуспели. Капиталисты всех мастей надеялись на сверхприбыли и, опять же, в этом преуспели.

Ну а восторги населения по поводу начала войны были непомерно раздуты «патриотической» прессой. В эти «агитки» свято верят служивые историки XXI века. Они на полном серьёзе утверждают, что в начале Первой мировой войны городские слои были полностью охвачены патриотическими настроениями. В качестве примера приводят знаменитую манифестацию на Дворцовой площади 20 июля 1914 г., участники которой при появлении на балконе Зимнего дворца Николая II опустились на колени.

На самом деле колени перед императором преклонили только первые ряды. Более того, некоторые демонстранты на Невском даже пели «Варшавянку», что вовсе неудивительно, если помнить о продолжавшихся всю весну и лето рабочих политических забастовках.

Кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН Владислав Аксёнов, отвечая на вопросы корреспондента «Ленты. ру», заявил:

«Квасным патриотизмом» были охвачены преимущественно представители правой интеллигенции, да и то некоторые монархисты презрительно отзывались об императоре. Например, юрист, член «Союза русского народа» Борис Никольский в своём дневнике именовал Николая II не иначе как «полковником», считая его политической обузой. В либеральных и социалистических кругах доминировал патриотизм «без царя». Иными словами, немалая часть общества просто не отождествляла власть и Отечество, что на самом деле не обязательно для патриотизма.

«Лента. ру»: А крестьяне?

Аксёнов: Если под патриотизмом понимать осознанную идеологию, а не эмоциональное состояние, то, учитывая неграмотность основной массы крестьянского населения России, «подозревать» его в патриотизме не приходится. Когда в стремлении объяснить причины войны власти развернули массированную патриотическую пропаганду о помощи братьям-славянам среди мобилизованных, солдаты из крестьян её просто не поняли. Русские генералы в мемуарах отмечали, что призывники в большинстве своем не мыслили не только панславистскими, но даже национальными категориями.

Нужно учитывать, что война началась в разгар сельскохозяйственных работ, и для крестьянина проблема сбора урожая была намного актуальнее геополитических амбиций. Во время мобилизации газеты писали о том, с какой радостью мужики отправлялись на призывные участки, а в действительности по всей России стоял бабий стон.

«Лента. ру»: То есть русское национальное самосознание у крестьян ещё не оформилось к тому времени?

Аксёнов: У большинства крестьян сохранялась локальная идентичность: рязанская, ярославская или любая другая. Известны случаи, как на разъяснения политически грамотных односельчан или представителей власти об участниках войны крестьяне наивно спрашивали: «А пскопские за нас?» Или другой пример: в официальной печати войну называли Второй Отечественной, вследствие чего некоторые крестьяне решили, что ведётся она опять против «хранцузов», как в 1812 году.

Первую мировую войну крестьяне пытались также объяснить якобы неудавшимся сватовством наследника австро-венгерского престола Франца Фердинанда к дочери Николая II Ольге. На первый взгляд это кажется полным абсурдом, но такой миф имел под собой реальную историческую основу: в начале 1914 года в Петербург к великой княгине Ольге Николаевне на самом деле приезжал свататься наследный принц. Но это был не австро-венгерский Франц, а румынский Карол, и помолвка из-за позиции российской стороны действительно сорвалась. А в русских сказках и преданиях неудавшееся сватовство очень часто становилось причиной войны.

Были и другие, не менее фантастические версии: что Николай II проиграл Россию Вильгельму в карты, продал за бочку золота.

«Лента. ру»: Видимо, не очень высокого мнения были крестьяне о своем государе.

Аксёнов: Действительно, такие профанные сказочные представления способствовали десакрализации верховной власти. В 1915 году среди крестьян появляются новые слухи о Николае II: что он на автомобиле сбежал в Германию, что царя подменили и вместо него Россией управляет самозванец.

<..>

Кстати, земельный вопрос также привёл к появлению народных интерпретаций причин войны. Одни крестьяне считали, что войну затеяли для того, чтобы перебить часть народа и затем перераспределить землю среди выживших, а другие надеялись, что им отдадут захваченные неприятельские территории. Известны случаи, когда раненые солдаты в госпиталях спрашивали санитарок и врачей, где они могут получить документы на причитающиеся им теперь земли. Когда же люди поняли, что война затягивается и никакого решения земельного вопроса не предвидится, Николая II начали сравнивать с царём Иродом, проводя параллели между массовыми убийствами младенцев и мировой бойней.

<..>

Ещё до войны в пивных Саранска пели песню: «От Петербурга до Алтая нет глупее самодержца Николая»[14].

В ходе мобилизации земские врачи, осматривая крестьян-призывников, удивлялись большому числу молодых парней со следами телесных наказаний на теле.

Из воспоминаний депутата-большевика IV Государственной думы Алексея Егоровича Бадаева, 1914 г.:

«По улицам Петербурга с утра до вечера шествовали манифестации. С портретами царя и трёхцветными флагами дворники, полицейские и охранники вместе с обывателями всех рангов и мастей расхаживали по городу, пели “Боже, царя храни” и во всё горло кричали “ура”. Под охраной правительства, обнаглевшие до последней степени, они сбивали шапки с прохожих, врывались в трамваи и дома и избивали всякого, кто не выражал в достаточной мере патриотических чувств. Каждая такая манифестация, организованная и опекаемая полицией, в любую минуту могла превратиться в толпу погромщиков. Так и было на самом деле. В Петербурге “патриоты” разгромили германское посольство, а в Москве погром принял ещё более широкие размеры, захватив ряд немецких торговых и промышленных предприятий».

Монархисты по сей день восхищаются — императрица Александра Фёдоровна и её старшие дочери Ольга и Татьяна окончили курсы сестёр милосердия. Затем княжны работали хирургическими сёстрами, императрица помогала перевязывать раненых. Но никто не пишет, сколько дней и сколько часов продолжались эти мероприятия. Зато известно, что этих августейших особ долго обучали лучшие профессора-хирурги, отвлекаясь от основной работы.

От Александровского дворца в Царском Селе до госпиталя автомобиль с княжнами и царицей сопровождали два броневика с пушками. Само собой разумеется, что перед прибытием августейших особ производилась тщательная селекция раненых — не дай бог кто про Гришку спросит!

А чем занималась мужская половина августейшего семейства — около тридцати великих князей призывного возраста, которые всю жизнь ничем иным, кроме военного дела, не занимались? Они, естественно, были на фронте, но не ближе ста вёрст от окопов. Зато награды на них сыпались дождём. Понятно, что ни один великий князь за всю войну не получил ни царапины.

Плакат. 1914 г.

А вот Николай II 13 октября 1915 г. совершил подвиг. Цитирую царский дневник: «У штаба дивизии в саду перед старым домом выстроился 92-й Печорский полк, кот. я сделал смотр. К сожалению, стоял туман и не было видно австрийских позиций, до кот. оставалось 6–7 вёрст»[15].

Для сравнения: дальность стрельбы австрийской полевой артиллерии не превышала 6 км. Для царского визита был выбран день с сильным туманом, исключающим действия вражеских аэропланов и подъём аэростатов-корректировщиков огня дальнобойной артиллерии. И вот за сей подвиг царь получил Георгиевский крест IV степени.

Патриотический подъём охватил поэтов Серебряного века и прочих деятелей искусств. Так, в августе 1914 г. несколько художников-авангардистов создали объединение «Сегодняшний рубеж», выпускавшее агитационные плакаты. Среди них были Илья Машков, Давид Бурлюк, Казимир Малевич, а хлёсткие подписи делал Владимир Маяковский.

Сёстры милосердия Анна Вырубова, великая княжна Татьяна, императрица Александра Фёдоровна, великая княжна Ольга

В сентябре 1915 г. поэта всё же призвали на военную службу. Избежать отправки на фронт помог Максим Горький. Маяковский был определён «ратником 2 разряда» в 1-ю запасную автомобильную роту Военно-автомобильной школы. Его одели в военную форму, и 8 октября он принял присягу.

К концу 1915 г. отношение Маяковского к войне изменилось, его патриотизм быстро угас. Об этом он тоже написал в автобиографии: «Забрили. Теперь идти на фронт не хочу. Притворился чертёжником. Ночью учусь у какого-то инженера чертить авто».

Владимир Маяковский. 1915 г.

В том же 1915 г. он написал стихотворение «ВАМ!», в котором, обличая лицемерие «патриотов», отмечал, что в то время, когда одни русские гибнут в окопах, другие в это время продолжают пировать:

13 января 1917 г. поэт был награждён медалью с надписью «За усердие», «серебряной нагрудной на Станиславской ленте».

А в феврале 1917 г. Маяковский возглавил группу из семи солдат, которые арестовали начальника школы генерала П.И. Секретова. Генерала увезли в Петропавловскую крепость.

Не менее любопытно и участие в великой войне других поэтов. В октябре 1914 г. Сергею Есенину исполнилось 19 лет, и он подлежал призыву в армию. В июле 1915 г. он пишет В. Чернявскому: «От военной службы меня до осени освободили. По глазам оставили. Сперва было совсем взяли…» Отсрочка Есенина от военной службы затянулась почти на год.

Далее Валерий Розанов пишет:

«Служба Есенина в Царском Селе началась 20 апреля 1916 года, когда он прибыл сюда из Петрограда. Через несколько дней его фамилия была названа среди лиц, зачисленных в поезд. Военно-санитарный поезд, куда Есенина определили санитаром, был необычным — ему покровительствовала сама Императрица Мария Фёдоровна. Официально он назывался “Полевой царскосельский военно-санитарный поезд № 143 Её Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны”.

По воспоминаниям Ю.Д. Ломана, сына полковника Ломана: “Военно-санитарный поезд состоял из двадцати одного пульмановского вагона. Он был необычайно комфортабелен: синие вагоны с белыми крышами выглядели очень нарядно. Правда, после налёта австрийской авиации крыши были перекрашены в защитный цвет”.

Своим уполномоченным по поезду Императрица назначила полковника Дмитрия Николаевича Ломана. Он занимался формированием поезда и отвечал за всю его работу.

Есенин приказом по поезду был назначен санитаром в шестой вагон. Работа санитаров была не из лёгких. В их обязанности входило: поддержание чистоты и порядка в вагонах, переноска на носилках тяжелораненых и больных и размещение их в вагонах, погрузка и выгрузка имущества, получение продуктов, раздача пищи и многое другое.

Первая поездка Есенина к линии фронта в составе поезда № 143 началась 27 апреля 1916 года. Сохранились приказы по поезду. Маршрут был таким: Царское Село — Петроград — Москва — Белгород — Мелитополь — Полтава — Киев — Ровно — Шепетовка, и обратно: Гомель — Орша — Петроград — Царское Село.

<..>

28 мая поезд отправился в следующую поездку по несколько изменённому маршруту: Царское Село — Петроград — Москва — Курск — Конотоп — Киев — Шепетовка — Киев — Могилёв — Тула — Царское Село.

<..>

Вторая поездка в составе поезда № 143 стала для него последней. В день приезда поезда 15 июня Есенину был выписан “Увольнительный билет” в Рязань сроком на 15 дней.

<..>

30 июня поэт вернулся в Царское Село, в Феодоровский городок, где продолжил службу. Полковник Ломан устроил его в канцелярию поезда. Одновременно поэт должен был исполнять обязанности санитара в царскосельском лазарете № 17. Поселили Есенина в доме “для низших служителей”. Это здание сохранилось до наших дней, но состояние его сейчас плачевное, требуется срочный капитальный ремонт»[16].

Групповой снимок персонала и команды поезда 7 июня 1916 г. на ст. Новоселицы, на границе России, Румынии и Австро-Венгрии рядом с г. Черновцы. На переднем плане фотографии — Есенин. Фотограф А.М. Функ

Сопоставим слова «на фронт» и названия городов, где проходил поезд. Да он и на 100 км к линии фронта не приближался!

23 марта 1917 г. Есенина отправили на учёбу в школу прапорщиков, но по дороге он дезертировал.

Константин Паустовский тоже служил санитаром в санитарном поезде.

44-летний отставной поручик Александр Куприн был мобилизован в ноябре 1914 г. и отправлен в ополчение в Финляндию командиром пехотной роты. По состоянию здоровья демобилизован в июле 1915 г. Замечу, что в Финляндии до ноября 1917 г. не прозвучало ни одного выстрела.

Константин Паустовский — военный санитар отряда Всероссийского союза городов. 1915 г.

Осенью 1914 г. 44-летний Иван Бунин составил обращение «По поводу войны. От писателей, художников и артистов» с осуждением «германцев», называвшихся единственными виновниками войны, уничтожавших ценности «ради несбыточной надежды владычествовать в мире насилием»; жестокости «германцев» противопоставлялись «миру и освобождению» со стороны Антанты, руководимой «лишь священными чувствами». Помимо самого Бунина среди подписавших были Фёдор Шаляпин, Константин Станиславский, Евгений Вахтангов, Иван Шмелёв, Пётр Струве, Мария Ермолова, Александр Серафимович и уже через несколько дней жалевший об этом Максим Горький.

Поручик Александр Куприн. 1914 г. Автор: П. Глыбовская

Ну а сам Бунин воевать, естественно, не пошёл.

5 июня 1918 г. Бунин отправился из Москвы на оккупированную немцами Украину. Оказывается, тевтоны вовсе не были такими уж и варварами!

Ну а дальше была запись из дневников Бунина за 22 июня 1941 г.: «Великое событие — Германия объявила войну России». 29 июня 1941 г.: «Итак, пошли на войну с Россией: немцы, финны, итальянцы, словаки, венгры, албанцы (!) и румыны. И все говорят, что это — священная война против коммунизма. Как поздно опомнились! Почти 23 года терпели его!»

34-летний Алексей Толстой в 1914–1917 гг. в армии не служил по состоянию здоровья. Зато он становится военным корреспондентом газеты «Русские ведомости», где проклинает «тевтонских варваров». Ну а в августе 1918 г. уехал в Харьков, под крыло германских оккупационных войск.

В 1919 г. уедет из Одессы в Константинополь, а с октября 1921 г. по июль 1923 г. будет проживать в Берлине.

Ну а затем он одумается и вернётся на родину, где с 22 июня 1941 г. вновь будет проклинать «тевтонских варваров».

Иван Бунин в Париже. 1940-е годы

Военные биографии остальных поэтов, писателей и художников России мало отличаются от вышеперечисленных. Единственное исключение — Николай Гумилёв. Но и он за три года войны провёл около месяца на передовой, а остальное время — в тыловых лагерях, Крыму, Петрограде, Москве, Париже и Лондоне. Но о нём мы поговорим позже, а сейчас вновь вернёмся к семейству Рейснеров.

Известие о войне застало Ларису в Либаве и никак не отразилось в написанном там стихотворении «Сентябрьское золото».

Зинаида Гиппиус записала в дневнике: «…война всколыхнула петербургскую интеллигенцию… Либералы резко стали за войну — и тем самым в какой-то мере за поддержку самодержавного правительства… Другая часть интеллигенции была против войны, — более или менее; тут народилось бесчисленное множество оттенков. Для нас не чистых политиков, людей, не ослепленных сложностью внутренних нитей, для нас, не потерявших ещё человеческого здравого смысла, одно было ясно: война для России не может окончиться естественно. Раньше конца её — будет революция. Это предчувствие, — более, это знание разделяли с нами многие.

Американский писатель Эрскин Колдуэлл выпивает с писателем Алексеем Толстым в писательском загородном доме. 1941 г. Автор: Маргарет Берк-Уайт

Ничего нет, кроме одного, — война! Не японская, не турецкая, а мировая… Мы не верили, потому что не хотели верить. Всего ожидали, только не войны.

Как-то вечером собрались у Славинского. Народу было порядочно. Не обошлось и без нашего “русского” вопроса: желать ли победы… самодержавию? Ведь мы вечно от этой печки танцуем… Когда очередь дошла до меня, я сказала очень осторожно, что войну по существу как таковую отрицаю, что всякая война, кончающаяся полной победой одного государства над другим, носит в себе зародыш новой войны, ибо рождает национально-государственное озлобление, а каждая война отдаляет нас от того, к чему мы идем, от “вселенскости”. Но что, конечно, учитывая реальность войны, я желаю сейчас победы союзников».

Портрет Зинаиды Гиппиус. 1906 г. Худ. Леон Бакст (1866–1924)

Война, пишет Гиппиус, не изменила внешне Петербург. Так же переполнены театры и рестораны, такое же движение на улицах, только на фонарях возникли какие-то «синенькие колпачки». «Писатели пописывают о войне, на моих “воскресеньях” молодых поэтов все почти тоже записали о войне, надрываясь в патриотизме… Володя-студент перешагнул через горе матери: “Да, это эгоизм, но я все равно пойду, не могу не идти“, — и уехал вчера с преображенцами».

Володя-студент — это Владимир Злобин (1894–1967), который в декабре 1919 г. вместе с З. Гиппиус, Д. Мережковским, Д. Философовым тайком на санях переедет через польскую границу.

Леонид Андреев порывал дружеские отношения с Рейснерами из-за их негативного отношения к войне. «Во вражде, как и в любви, отец был несправедлив, нелогичен и своеволен», — писал его сын Вадим, который «не мог найти в себе иного чувства кроме ненависти к войне». — «Когда я сказал об этом отцу, — “Как ты смеешь так говорить? Война — единственное спасение. Ведь сейчас дело идет о всей России”».

Рейснеры давно хотели издавать свой журнал. «Я устал жить с завязанным ртом, — говорит Михаил Андреевич в автобиографическом романе Ларисы Рейснер “Рудин”, — мы будем первыми, которые нарушат ужасающую тишину. Давай, милая, скажем громко, отчетливо, весело, что мы против войны, против побед и против крови… может быть, за нашей спиной раздастся гул, движение, этот отравленный ненавистью крик, которого мы ждали так долго. Хочешь, рискнём, всё равно жить дольше так, как мы жили, невозможно».

И вот в конце 1914 г. поэт Алексей Константинович Лозина-Лозинский даёт деньги на издание журнала.

Первый его номер выходит в начале 1915 г. под названием «Богема». Любопытно предисловие журнала:

«Мы — Богема! Беспокойная, бездомная, мятежная Богема, которая ищет и не находит, творит кумиры и забывает их во имя нового божества. В нас созревает творчество, которое жаждет прекрасной формы.

И в этот момент, когда искусство терзают вопли и кривляния футуристов, надутое жеманство акмеистов и предсмертные стоны мистиков, когда храм превращен в рынок, где торгуют рекламой джингоизма[17], где справляют бумажную оргию за счёт великой и страшной войны, — мы откладываем в стороны личины, бубенцы и факелы, пёстрые лоскутья карнавала. Мы обрываем свист, покидаем кабачки и чердаки, мы отправляемся в дальний путь искания новой красоты, ибо в одной красоте боевой меч всеутверждающего жизненного “Да”.

Красота венчает форму. Форму, вечно умирающую и вновь рождаемую, так как нет конца исканиям и вечно вдаль уходит божество, недосягаемая идея.

Вас, молодые, одиноко ищущие, мы зовем с собой на этот новый путь. Вас зовет Богема, одна свободная среди несвободных, берущая жизнь, как царь, из своей муки и позора, подобно женщине, творящая формы. Придите к нам. Мы — Богема».

Обложка 1-го номера журнала «Богема». Март 1915 г.

Первый номер журнала «Богема» имел подзаголовок «Поэзия — Проза — Критика».

Журнал публиковался в 1915 г. в издательствах М.В. Силина (№ 1–3), С.Н. Черемхина (№ 4) и А.И. Лапицкого (№ 5–6). Редакция располагалась в квартире Михаила Андреевича Рейснера в Петрограде (Загородный проспект, д. 40, кв. 11).

Журнал был закрыт «за вольномыслие» после шестого номера.

Иную версию закрытия журнала даёт Владимир Злобин: «С третьего номера среди сотрудников началось “брожение” и нелады, в которых я разбирался плохо, но был неизменно на стороне Ларисы. В конце концов мы с нею вышли из состава редакции, передав журнал главе “оппозиции”, поэту Лозине-Лозинскому. Вести журнал он был совершенно неспособен, и через два-три номера — не помню точно — издание прекратилось».

Лозина-Лозинский покончил жизнь самоубийством 5 ноября 1916 г. от передозировки морфия.

Взамен «Богемы» Рейснеры начали издавать свой журнал, «Рудин», названный в память тургеневского героя, погибшего на парижских баррикадах в 1848 г. Кроме Михаила Александровича и Ларисы в журнале печаталась её мать Екатерина Александровна.

Александр Блок по сему поводу заметил: «Мамаша писала под псевдонимами (Ю. Хитрово и Р. Власта. — А. Ш.) рассказы, пропахнувшие меблирашками». Редакция размещалась также в квартире Рейснеров. Редактором-издателем числилась Н. Лещенко — Надежда Генриховна Лещенко… прислуга Рейснеров. Градоначальник выдал соответствующее «свидетельство на право издания».

На обложке журнала — профиль тургеневского героя. Первый номер «Руднева» открывался сонетом Ларисы:

В том же номере был помещён фельетон Марина (псевдоним Михаила Рейснера) «Бальмонт шаманит», сообщающий о выступлении Бальмонта в зале Петроградской городской думы. Финалом лекции, по словам фельетониста, был «настоящий акт волхования или шаманного беснования. Поэт использовал здесь свой великий дар для того, чтобы воспроизвести с маорийской или малайской экспрессией “священные наговоры”, заговоры, заклинания, завывания беснующихся жрецов, факиров и прочих артистов своего дела и погрузить публику в состояние транса, ничего общего с поэзией не имеющего».

Затем шла эпиграмма Сергея Кремнова на того же Бальмонта:

Эпиграмма сопровождалась карикатурой художника А. Топикова (псевдоним Евгения Праведникова).

Заканчивался 1-й номер журнала «Рудин» фельетоном Л. Храповицкого (псевдоним Ларисы Рейснер) «Краса»:

«Как нам сообщают из особо компетентных источников, именно в ноябре сего года, но никак не ранее, русское общественное мнение после упорного сопротивления отступало на заранее подготовленныя позиции.

По словам очевидцев, великий отход совершился в полном порядке. Смолкли рез— выя частушки г. Сологуба, Леонид Андреев при громких одобрительных кликах “Биржевых Ведомостей” произнёс прощальное слово “В сей грозный час”.

Чудеса храбрости и самообладания высказал “Современный Мир”, под ураганным огнём неприятеля предавший земле останки безвременно погибших Лукоморцев.

Передают, что закалённые воины, на всё время Отечественной войны уклонившиеся от получения гонораров, не могли скрыть трогательного волнения при виде скромной братской могилы. Сколько блестящих возможностей, чистых юношеских надежд…

Однако долг прежде всего. Тихие, но твёрдые слова команды вернули мужество всем неуверенным и слабосильным!

Плотнее сомкнулись ряды, и скоро последние обгорелые постройки Эртелева переулка остались где-то позади. Все мертво и пустынно. А давно-ли в тихом уединении Литейной части текла счастливая жизнь, и граждане безбоязненно вкушали плоды мирных и праздных трудов. А теперь!

Но нет, вражеской ноге не суждено осквернить сердце земли русской, это место свято.

Вот оно, “просыпается, красовитое слово народное”. На зло “шептунам” и “фыркателям” приходит оно, чтобы занять подобающее место среди безпорядочно бегущих толп.

Сюда, “наследники Баяновы”, собирайтесь к “думным соснам, под крыло сирин-птицы, к святовейным платам юродивых угодников”!

Напрасно изгиляется Вильгельмище, сидя за буераками. Пришёл час, дрогнула “скуфья стопудовая”, блеснули “отмычки золотыя во персты сахарные”, во весь рост поднялась Матушка-Россия.

Видно не даром добрый молодец, млад-Есенин из Рязани потряхивал кудрями русыми, приплясывал ножками резвыми!

Недаром и Ремизов, старец-угрюмец, сорок лет на одном месте простоял, “камень не камень, твердый, как камень”.

А “кружевница трущобная”, кроткий отрок Городецкий! Поёт звонким голосом псалмы йорданские, тут вдовицу неутешную приветит, там голоднаго обогреет, шелудивого обласкает.

Пусть ты многое перенесла, родина страдалая, но за такими богатырями не бывать тебе, уточке, без селезня.

По городам и сёлам ограбленным пройдут Баяны добросердные, “пытливцы остроглазые”. На земле, кровью омоченной, вырастут часовенки расписные, с петушками и зайчиками на крылечке узорном».

«Погибшие Лукоморцы» — это 11 постоянных авторов журнала «Лукоморье» (издатель М.А. Суворин), осенью 1915 г. со скандалом изгнанных из редакции. В сентябре 1917 г. журнал «Лукоморье» прекратил своё существование.

Александр Блок охарактеризовал «Рудина» «до тошноты плюющийся злобой и грязный, но острый».

Откуда Лариса взяла такой псевдоним? Видимо, из послания Гаврилы Державина статс-секретарю Екатерины Великой Александру Храповицкому:

В январском четвертом номере «Рудина» в 1916 г. напечатано редакционное обращение к читателям о задачах нового журнала:

«Ставя своей целью создание органа, который бы клеймил бичом сатиры, карикатуры все безобразие русской жизни, где бы оно ни находилось, редакция “Рудина” вместе с тем стремится открыть дорогу молодым талантам и при их помощи придти к установлению новых культурных ценностей. Ввиду сказанного редакция “Рудина” обращается к широким кругам русской — особенно провинциальной — публики с призывом помочь редакции как доставлением материала (фотографий, рисунков и документов) о всех отрицательных явлениях окружающей действительности, так и статей, стихотворений, рассказов, которые лишь с трудом могут пройти на страницы столичных журналов, гоняющихся за громкими и общепризнанными именами».

Из статьи Ларисы Рейснер «Что вспомнилось сегодня»:

«Собственно говоря, настоящая литературная подлость никогда не существовала в чистом виде, но всегда пополам с искренним энтузиазмом… большинство писателей, с барабанным боем перешедших на передовые войны, бряцая шпорами земгусар и университетскими значками вместо боевых отличий, искренне верило или хотело верить своим новым убеждениям. Это удивительное совпадение приятного с полезным и есть, собственно говоря, секрет ренегатства».

В газете «День» 10 октября 1916 г. был опубликован отзыв о лекции М.А. Рейснера «Л. Андреев против М. Горького», в котором ставился вопрос: «Кто же прав? Максим Горький, выступивший в такой момент, когда в широких кругах общества замечается националистический угар, переходящий подчас в шовинизм, или Андреев, взявший на себя защиту “славянской души”?»

А.В. Луначарский в своих очерках по истории русской литературы писал о герое романа Тургенева: «Рудин — трубач, который всех будит».

«“Рудин” объявил своей целью “клеймить бичом сатиры, карикатуры и памфлета все безобразие русской жизни, где бы оно ни находилось”. В условиях военной цензуры делать это приходилось осторожно, затрагивая не систему и власти, но отдельные лица, порой иносказательно: намеки на Распутина и бывшего министра юстиции Ивана Щегловитова. Нападкам подвергались прежде всего писатели — как модернисты Фёдор Сологуб и Валерий Брюсов, так и реалисты Леонид Андреев (с началом войны Рейснеры поссорились с ним по политическим мотивам), Михаил Арцыбашев и Евгений Замятин.

Рейснеры не знали, “кому быть живым и хвалимым, кто должен быть мертв и хулим”, и раздавали оплеухи направо и налево. Советские авторы радовались нападкам на эмигрантов и “белогвардейцев” Арцыбашева и Замятина, одобряли критику Андреева и Сологуба, извинялись за грубости в адрес Брюсова (никто же не знал, что он вступит в партию большевиков).

Над Брюсовым глумилась ещё “Богема”. За инициалами Я.Л., возможно, укрылся Я. Любяр, но по стилю этот текст больше похож на творение Ларисы. Валерий Брюсов, автор “Путей и перепутий”, нашёл уместным рассказать свою биографию в “Журнале журналов” и закончил её великолепно: “Если не говорить о “романах” моей жизни, для чего, конечно, ещё не настало время, в дальнейшем моя биография сливается с библиографией моих книг”. Будем отныне покупать каждый новый номер “Журнала журналов” (до сих пор мы этого не делали) в ожидании, когда же “настанет время” для публичного исповедания Валерия Брюсова в его интимных “романах”. Для нас это, несомненно, так же важно, как романы Данте Алигьери и Вольфганга Гёте, хотя, кажется, те при жизни не забрасывали публике пикантных и фамильярных обещаний шепнуть о своих любовных приключениях когда-нибудь. О, Валерий Брюсов убежден, что все страшно заинтригованы победами Валерия Брюсова над женщинами… Что же, и Брюсов тоже Шантеклэр? Шантеклэр! Шантеклэр, всю жизнь подымавший крылышки перед цесаркой и говоривший, лукаво и гордо подмигивая: “Ко?”

Тему развил Храповицкий, выступивший во втором номере “Рудина” с фельетоном “Валерий Брюсов и “вечно женское”. В эротических стихах поэту действительно порой изменяли вкус и мера, но сводить все его творчество к ним несправедливо. Интересно, что в том же самом 1915 году на те же самые стихи Брюсова, выходя за границы приличий, напал Борис Садовской в сборнике статей “Озимь”. В том же втором номере “Рудина” помещен хвалебный отзыв Дмитрия Крачковского о сборнике прозы Садовского “Лебединые клики”. В третьем номере стихотворение Садовского соседствует со стихами Рейснер. Дворянин, монархист и едва ли не черносотенец Садовской кажется неожиданным гостем на страницах леворадикального журнала. Но дружить можно и против общих врагов. Досталось от Храповицкого и Топикова и профессору Венгерову, пытавшемуся объективно оценить вклад “декадентов” в русскую литературу.

В том же духе обличались и враги Рейснера-отца: бывший марксист Пётр Струве, ставший империалистом, профессора Владимир Богораз-Тан, Николай Кареев, Михаил Туган-Барановский. Особенно выразительным получился у Топикова “разоблачитель” Бурцев. Крупные выразительные карикатуры Топикова сразу бросаются в глаза, когда листаешь номера “Рудина”. А вчитавшись в них, отдаешь предпочтение стихам, которые обычно сопровождались виньетками и заставками, иногда удачными, иногда неуместно-манерными. Журнал был кружковым — печатал стихи “своих” или знакомых по университету, как Осипа Мандельштама.

Общего поэтического лица у “Рудина” не было: Рождественский не походил на Тривуса, Маслов на Майзеля. Неплохие стихи писала сама Лариса Михайловна. Рождественский назвал их “слишком умными и слишком патетичными”, добавив, что они “не встречали глубокого сочувствия”. Но взял эпиграфом к поэме “Ночной пешеход” о художнике Павле Федотове заключительные строки её стихотворения “Медному всаднику”, которое я приведу полностью:

Стихотворение открывало восьмой номер “Рудина”, дозволенный цензурой в мае 1916 года. Он оказался последним — журнал был убыточным, и деньги кончились»[18].

В романе «Рудин» Лариса описала выход первого номера журнала под новый, 1916 год. Хотя рождественский номер был уже третьим, но это не принципиально:

«Журнал привезли из типографии завёрнутым, как новорожденного, и торжественно развернули на столе. На белой чистой обложке открылась голова Рудина. Вокруг него столпились сотрудники и никто не хотел говорить: сегодня это был ещё их Рудин, неведомый, пришедший в мир со своей капризной и опасной улыбкой, завтра его станут продавать…

Узнают ли свои, не покажется ли чужой в предместьях его аристократическая тень, увидят ли действие за его насмешливой речью? Но как молод был Рудин в этот день своего второго дня рождения!

Грин трезвый, в невероятно высоком и чистом воротничке, который, впрочем, скоро снял и спрятал в карман, грел возле печки, полной трескучего пламени, своё весёлое и безобразное лицо…

Смелый путешественник, описавший жаркое небо и дикие леса юга из своей комнаты в желтых вонючих ротах и ни разу не видевший в жизни ни одного лица, действительно похожего на то, что ему снилось, — наконец, чувствовал великое успокоение, сумасшедший, он был среди своих… Наконец, его перо понадобилось… косые лучи, падая из-за разорванных обезумевших туч, озаряли трагическим блеском его любимый пейзаж: море, острова и людей лучшей породы.

<..>

Кремков очень легко писал пародии, эпиграммы, гротески. Стихи были очень хороши, неприличны и прилипчивы: их невозможно было забыть. Ещё лучше был сам Кремков, сидящий на корточках, с очень тонкими и яркими губами, красными от огня, в позе сатира, подобравшего под себя копытца, читающего анакреонический стих и почесывающего беспокойными рожками лохматый бок старого и благодушного пьяницы.

Интересны стихи работавшего в редакции «Рудина» поэта Сергея Кремкова:

Большую часть денег (свыше 6 тысяч рублей) на издание журнала «Рудин» дал Владимир Владимирович Святловский. Он был председателем правления «Общества взаимного кредита печатного дела», а также управляющим делами великого князя Александра Георгиевича (герцога Лейхтенбергского).

В декабре 1905 г. он даже вошёл в Исполком Петроградского совета рабочих депутатов. В 1907 г. отправился в этнографическую экспедицию в Австралию и Океанию. Ко всему прочему, он был профессором Санкт-Петербургского университета.

Для издания журнала Рейснеры заложили всё, что могли, в ломбарде на Большом проспекте. Даже «три знаменитые серебряные ложки, они же фамильное серебро», как иронизировала Лариса.

В своем романе «Рудин» Лариса много страниц уделила дому Святловского (Пятая линия, дом 2), его коллекции наполеонов, его встрече с Екатериной Александровной Рейснер:

«Нынче утром он ей позвонил по телефону, как всегда в свои критические, самоубийственные дни.

— Кити, голубушка, сегодня за моей душой придет чёрт с портфелем. Что ему ответить?

— Что он умница, но всё-таки опоздал: надо было это сделать лет десять назад, пока вы не совсем оподлели. А что? Опять каетесь, Володя? Ох, не люблю оттепели у грешников. — Приезжайте ко мне, я такой бедный сегодня — очень хочу вас повидать. — Не поеду.

— Ну тогда я сейчас повешусь на парадной люстре.

— Вешайтесь.

— А гусь с яблоками для вас зажаренный?

— Пошлите его вашему князю, пусть видит, какой вы благородный. Забрали у него миллион, а гуся возвратили.

— Так в три часа?

— Ну хорошо. Но смотрите, я ругаться буду…

Наконец, особенно долго прячась за деревьями, не различимый из-за судорожной дрожи ресниц, назвал себя 12 номер трамвая, приблизился, осторожно, подождал, пока не спрыгнула на мерзлые камни Екатерина Александровна…

— Поговорим о делах. Правда ли, что вы собираетесь издавать журнал, не то “Марат”, не то “Робеспьер”, — нечто вызывающее? Не надо. Во-первых, вас надуют и вы прогорите на втором номере; во-вторых, укусите всех, кого можно, и наживете новых врагов. В третьих, не время… И революции не будет!

— Дурак! Я чувствую, знаю. Невозможно нарывать без конца.

Она встала, и в сумерках Владимир Владимирович едва разглядел улыбку, но какую улыбку! На тонких губах появилась дрожь, покрытая лёгкой пеной. Белки широко открыты и на их влажной эмали холодеет последний свет, как в окнах тех сумрачных и прекрасных дворцов, которые смотрят на Неву с невыразимым предчувствием горя. Лоб в тысяче складок, желтый и сухой, в морщинах, вырытых мыслью… Над жестокой плитой лба — две плавные дуги, две надежды, два крыла для мечты. Они созданы, чтобы осенять взгляд в бесконечность, в будущее, в невозможное.

Святловский испугался: перед ним стояла Нике, богиня победы… рука отломана, крылья тяжёлые от долголетней могилы, и все-таки она летит, напряжённая, как тетива, она в чистом небе, озаренная золотым солнцем, обещает победу одним, другим — гибель и роковое унижение. Вл. Вл. почувствовал холод и свою любовь, которая шевельнулась, как ребенок, озябший во сне».

Через пятьдесят лет публицист, философ Григорий Померанц сострит: «Дьявол рождается из пены на губах ангела, борющегося за святое дело». А Лариса эту пену разглядела в природе борца, на губах у Кити. Но вернёмся к её роману.

«— Милый Володя, будем откровенны. Для того, чтобы вы спокойно могли жить, Большой Зелениной и нашему пятому этажу надо бы провалиться куда-нибудь. Наши боги не могут разделиться — или ваш, или наш. Станете министром, мы будем писать о вас в нашем сумасшедшем журнале, мы вас отхлещем насмерть.

Они стояли друг перед другом, как люди, готовые стать врагами. Она — тонкая и чёрная, он — приземистый, с короткой шеей, полной сил, с волосами, приподнятыми волнением, как у хищников.

— Я вас любил всегда, люблю теперь, когда наша старая дружба должна расколоться.

— И я вас тоже.

Они обняли друг друга. Наполеоны бесстрастно смотрели в темноту мимо двух теней, так крепко, так горестно друг друга державших. Это продолжалось столько времени, сколько нужно огню, чтобы упасть на вытянутую, обнаженную, вечно молодую вершину; и ветвям, листьям, всем волокнам, чтобы ощутить этот огонь, текущий мучительной струей сверху вниз вдоль могучего ствола, и, наконец, в земле, глубоко под дрожащими корнями».

В мае 1916 г. журнал навеки прекратил своё существование. А Ларису впереди ждал роман с Николаем Гумилёвым и революция.