В мае 1912 г. Лариса окончила гимназию Д.Т. Прокофьевой (на Гороховой, 19) с золотой медалью.

Десять предметов она сдала на «отлично» (Закон Божий, русский язык и словесность, географию, естественную историю, физику и математическую географию, педагогику, немецкий, французский языки), один предмет — математику — на четыре. Средний бал 4,91 давал право на золотую медаль.

Естественно, Лариса решила получить высшее образование. Тогда женщин принимали студентками только в три высших учебных заведения: на Бестужевские курсы, в Педагогический и Медицинский женские институты. С 1906 г. с разрешения ректора женщины могли быть в университете вольнослушательницами.

Полноправными студентками университетов, да и то не всех, женщины могли стать только в 1915 г. из-за мобилизации мужчин. Да и то в Петроградский университет женщин студентками не зачисляли.

После гимназии Лариса выбрала «самый вольный институт» — Психоневрологический. Помимо всего прочего в этом институте преподавал общее государственное право её отец — Михаил Андреевич Рейснер.

Психоневрологический институт был основан в 1907 г. профессором Владимиром Михайловичем Бехтеревым как научно-исследовательское и высшее учебное заведение. Бехтерев стал первым руководителем научно-образовательного учреждения такого типа.

В Психоневрологическом институте имелись общедоступные образовательные курсы для людей разного пола и вероисповедания, а также программа, анонсированная В.М. Бехтеревым. Согласно уставу, целью института было развитие и распространение знаний в области психологии и нейробиологии, а также смежных наук. В институте преподавались курсы по психологии, анатомии, философии, истории, истории философии и психологии, истории культуры и искусства и т. д.

В 1908 г. на первый курс был зачислен 421 студент, в том числе 313 девушек. Открытие состоялось 15 февраля 1908 г. Второй набор состоялся в сентябре того же 1908 г., когда было зачислено ещё 479 человек. К 1915 г. число студентов достигло 7000.

Первые два года студенты обучались на главном факультете, где получали философское образование, необходимое для понимания взаимосвязей и зависимостей между отдельными научными дисциплинами. Затем они продолжали обучение на педагогическом, юридическом и медицинском факультетах (с 1911 г.), а с 1915 г. — на ветеринарном факультете и химико-фармацевтическом отделении.

Владимир Михайлович Бехтерев. Около 1912 г.

Автор: Карл Булла

Открывая институт в 1908 г., Владимир Михайлович Бехтерев говорил: «…Для государства и общества… нужны лица, которые понимали бы, что такое человек, как и по каким законам развивается его психика, как её оберегать от ненормальных уклонений в этом развитии, как лучше использовать школьный возраст человека для его образования, как лучше направить его воспитание, как следует ограждать сложившуюся личность от упадка интеллекта и нравственности, какими мерами следует предупреждать вырождение населения, какими общественными установлениями надлежит поддерживать самодеятельность личности, устраняя развитие пагубной в общественном смысле пассивности, какими способами государство должно оберегать и гарантировать права личности, в чём должны заключаться разумные меры борьбы с преступностью в населении, какое значение имеют идеалы в обществе, как и по каким законам развивается массовое движение умов и т. п.».

В институте учились представители всех политических партий, каждая издавала свою газету. В Министерстве народного просвещения этот «самый вольный, непослушный институт» пытались закрыть, ежегодно посылая проверки. Но все выводы инспекций В.М. Бехтерев отрицал и благодаря своему авторитету, своей славе учёного избегал неприятностей. Он вылечивал тысячи больных, среди которых были и пациенты императорской фамилии. Институт всё-таки закрыли, но за три дня до Февральской революции.

Лариса училась на историко-филологическом и юридическом факультетах. На основном факультете было больше медицинских наук. А остальные два факультета были научно-техническими: физико-математический и естественно-исторический.

Преподаватели и студенты Психоневрологического института.

1910 г.

Талантливый зырянин К.Ф. Жаков, земляк Питирима Сорокина, языковед, руководил кружком «Всемирной сказки». Лариса была старостой кружка.

10 мая 1915 г. Лариса даже написала «научную» поэму:

ПЕСНЯ КРАСНЫХ КРОВЯНЫХ ШАРИКОВ

Лариса принимала участие в бехтеревской разработке проблемы бессмертия. В конце февраля 1916 г. академик Бехтерев произнёс речь о бессмертии человеческой личности: «Если вместе со смертью навсегда прекращается существование человека, то спрашивается, к чему наши заботы о будущем? К чему, наконец, понятие долга, если существование человеческой личности прекращается вместе с последним предсмертным вздохом? Не правильнее ли тогда ничего не искать от жизни и только наслаждаться теми утехами, которые она даёт? Нет! Ни один вздох и ни одна улыбка не пропадают в мире бесследно… Человеческая личность продолжает своё существование во всех тех существах, которые с ней хотя бы косвенно соприкасались, и таким образом живёт в них и в потомстве как бы разлитою, но зато живёт вечно, пока вообще существует жизнь на земле. Поэтому всё то, что мы называем подвигом, и всё то, что мы называем преступлением, непременно оставляет по себе определённый след в общечеловеческой жизни».

Любопытно, что в роман «Рудин» Лариса вставила защиту докторской диссертации историком-социологом Павловым-Сильванским.

Лариса Рейснер. 1913 г.

Из письма к родственникам: «Милые мои Доники, не сердитесь на меня, потому что сама я на себя очень зла. Какая-то безразличная и холодная полоса на меня нашла. Вот только теперь начала оттаивать. Много этому помогла работа в институте: во-первых, экзамены (на днях сдаю первый) и, во-вторых, в папином кружке. Совершенно для меня ново и даже непонятно и подозрительно увлечение, с которым студенчество, такое холодное и анархически поверхностное, в последние годы принялось за работу в кружке. Просто поразительно, чтобы у профессора-юриста, и особенно после Бурцевской истории, оказалась аудитория в 200 человек. И я рада за папу, ему много легче читать в большой аудитории… Между прочим, Сорокин (дядя его знает, кажется) выпустил свою первую книгу “О преступлении и наказании”, очень интересный социологический очерк. У нас состоялся презабавный “обмен”, гм-гм, “печатными трудами”. Папа целую неделю смеялся после этого торжественного “обмена”… Ваша Ляля».

Ещё в 1911 г. на страницах тетради «Песни мои» Лариса стала записывать цитаты из книги о Шекспире, а свои письма подписывать, имитируя придворные обороты речи шекспировских героев, — «Принцесса и Наследница Петербургская». В конце 1912 г. был напечатан очерк об Офелии, а в начале 1913 г. — о Клеопатре. «Могучая и прекрасная стихия страстей» (цитата из её очерка об Офелии) вырвалась из обязательных гимназических программ и воплотилась в две маленькие книжечки (8 × 12 см) в миниатюрной библиотеке рижского издательства «Наука и жизнь» в серии «Женские типы Шекспира». На обложке стоит имя автора — Лео Ринус. Лариса взяла псевдоним знаменитого предка почти одновременно с отцом.

В 1913 г. её пьесу «Атлантида» напечатали в альманахе «Шиповник», Лариса предварила пьесу предисловием: «Источником для настоящей пьесы послужили: общеизвестный мексиканский миф о принесении в жертву юноши, который в течение года пользуется божескими почестями, и древнегреческие утопии, как то: “Атлантида” Платона, “Святая хроника” Евгемера, “Град Солнца” Ямбула и т. п. Пользуясь указаниями этих утопий и фантастических путешествий, автор счёл себя вправе придать Атлантиде чисто теократический характер и заменить платоновский храм Посейдона символическим храмом Панхимеры».

Три части пьесы составили композицию, включающую в себя обзор трёх государственных устройств: рабовладельческого (время Клеопатры), королевского средневекового (время Офелии), жреческого, теократического (время «Атлантиды»). Во всех героях анализируется влияние давящих на них традиций. Герои борются с общественной средой, вырываются из неё ценой жизни. В Атлантиде жреческая деспотия полностью подчинила себе государство и народ, в Египте рабство делает из царей тоже рабов, в Дании — тирания королевской власти и вассалов её двора. Итак, что же в трёх произведениях отражает увлечения и пристрастия самой Ларисы, её судьбу?

Офелию Лариса отождествляет со спящей красавицей. Но это первый облик Офелии, есть ещё и второй — безумный. Лариса ссылается на две картины художников Аббея и Уэста, запечатлевшие два облика Офелии.

По поводу второго, безумного, облика она пишет: «Разве это не взгляд жертвы, вырвавшейся из рук палачей?» Офелия теперь не зависит от власти отца, брата.

В «Атлантиде» Галина Пржиборовская искала аналогии с будущим Ларисы Рейснер:

«Во всех произведениях (не только первых) Лариса описывает ложь и лицемерие социальных сред, наложивших отпечаток на героев. На Офелию — придворная “паразитическая жадность тунеядцев, вскормленных на даровой военной добыче… Шпионство, предательство — как средство добывания милостей у кормящей власти”. И далее она пишет, что лишь “бесконечность страдания”, вызванная смертью отца, безумием Гамлета, уходом его от неё освободила Офелию:

“Безумная” назвали её, “свободная” назовем её мы. Её предсмертный бред наполнен образами великой любви, преданности, верности. Офелия оставила всё, и двор, и дом, и обычное платье. И как Офелия сбросила маску среды, времени и женской узости перед своим преображением, так и Гамлет перед своей гибелью вновь повторил высочайшее и чистейшее таинство любви… Над могилой Офелии священник отказался совершить богослужение, но любовь Гамлета совершила над ней своё высочайшее таинство…

Судьбе угодно было поставить сына лицом к лицу с постыднейшим, святотатственным падением матери… [она] лишила Гамлета святая святых — тайны отношения сына и матери. Любить Гамлет больше не мог и не смел… И отправляя Офелию в монастырь, объяснял — будь чиста как лёд, бела как снег, ты, все-таки, не уйдёшь от клеветы. Два духа, разбитые и преображенные, проложили путь через трясину лжи. Поклонись им, человечество!” От Офелии уйдёт Гамлет, от Ларисы — Гумилёв.

В “Клеопатре” Лариса концентрирует внимание на том, что египетская царица, чтобы сохранить царство, вынуждена искать покровителей: Цезаря, потом Марка Аврелия. А когда последний погибает, Клеопатра сама выбирает себе смерть, тем самым спасая свою душу, исковерканную продажной любовью. Самостоятельная, независимая Лариса, чтобы сохранить творчество, в способности к которому она всегда сомневалась, шла, как Клеопатра, навстречу влюблённым в неё “покровителям” — Раскольникову, Радеку.

<..>

Лариса замыслила удивительно ёмкую — для своих 18 лет — драму, где есть всё необходимое, чтобы охватить главное в жизни: родительскую любовь, юношескую жажду жертвенного подвига, жажду творчества, неразрывную связь творения и автора, а также показать разных представителей всех слоев общества, в том числе юродивого, мудрого мистика.

Жизнь погружена во тьму и зло нищеты, страданий, невежества, кровавой, коварной религии. Леид при последней встрече со своей девушкой говорит: “Я подумал, что весь народ пойдёт за мной. И вот немногие идут. И для немногих умираю. Я очень счастлив.

Восстань же, наконец, о народ мой, и беги туда, где нет кровожадных богов”.

Один из юношей, строивших корабли, произносит главные слова юной Ларисы: “Зачем жить?” Юноша выхватил пылающее железо из угольной пасти и согнул своими руками, и заставил обнять широкий ствол мачты. Потом обернулся и крикнул: “Во мне великий порыв осуществления!”

За Обречённым Леидом идут влюблённые. Его любимая признаётся ему: “Ты дивный, совершенный в гордости своей красоты, обнял меня и остановил дыхание моих уст, прекрасного пламенного рта, разве не знала я тогда вечности, в одно мгновение найденной и забытой… В теле моем и в любви моей и в смертельной скорби — великое творчество”.

В драме Лариса указала, какая музыка и когда возникает, сцены имеют подробный комментарий. Одна из первых сцен напоминает балет “Жизель”. На берегу из хижины появляется Рена, девушка героя, она танцует, чтобы заговорить накатывающиеся волны, ища связь с морем в медленных движениях.

Пьеса кончается не тем, чего ожидали жрецы, принося юношу в жертву. Из тела Леида не вытекло ни единой капли крови. Узнавшая взаимную любовь душа юноши не отправилась к предкам. Она стала парусами кораблей, увозящих атлантов на новую землю, а вместе с ними и Рену с зачатым от Леида сыном»[12].

Вадим Андреев в отрочестве

Сын Леонида Андреева Вадим после смерти матери в 1906 г. воспитывался бабушкой по материнской линии Ефросиньей Велигорской и гувернанткой. Они жили на даче отца в Ваммельсуу. В 1913 г. мальчика отправили учиться в Петербург в гимназию Карла Мая, и он поселился на квартире Михаила Рейснера.

В 1920 г., то есть через 10 лет, Вадим напишет книгу «Детство», в которой расскажет о своей жизни с 1907 по 1919 г. У Вадима была прекрасная память, и он довольно точно и подробно рассказал о семье Рейснеров:

«В то время в газетах много шума наделало новое разоблачение Бурцева. Рейснеров стали избегать, бывшие друзья не кланялись им на улице, происходили скандалы на лекциях. В это тяжёлое время, когда Михаил Андреевич был накануне самоубийства, отец первый к нему заехал. Он считал обвинение Бурцева не только необоснованным, но и преступным. В Петербурге Рейснеры жили, как на необитаемом острове. Гостей у них почти не бывало, если не считать двух или трёх студентов-завсегдатаев. Эта замкнутость и одиночество наложили свой отпечаток на весь их семейный быт — в доме не было веселья. Выработалось у Рейснеров, вследствие их оторванности от всего внешнего мира, и совершенно особое отношение друг к другу — минутами казалось, что это не семья из четырёх человек, а одно-единственное существо, настолько они были связаны и близки между собой. Каждый успех, каждая неудача одного из них принимались как общая радость или общее горе. Эта страстная любовь друг к другу, а также страстное презрение к чужим были движущей силой их жизни, являлись самой яркой чертой характера, объединявшей всех членов семьи, в сущности совсем различных.

Илья Репин. Портрет писателя Леонида Андреева. 1904 г.

Михаил Андреевич, большой, грузный, тяжёлый, с неожиданно мягким и даже сладким голосом, оставался внешне главою дома, в сущности же был самым незначительным и бледным человеком в четырёхедином семействе Рейснеров. Настоящим руководителем, главной пружиной, двигавшей весь семейный механизм, была Екатерина Александровна Рейснер, находившаяся в родстве с Храповицкими и Сухомлиновыми. Всё маленькое тело Екатерины Александровны было насыщено волей, её ум, острый ум математика, сохранял во всех разговорах женскую гибкость и чисто женское, интуитивное понимание слабых сторон противника. Она постоянно, даже за столом, в семье, доказывала, убеждала, волновалась, жила всем своим существом. Когда в трамвае или поезде происходило столкновение между пассажирами, Екатерина Александровна немедленно вмешивалась, остроумною шуткой привлекала на свою сторону зрителей, и плохо приходилось тому, кто пытался ей возражать. Медленный, приторно любезный, немного рыхлый и чересчур спокойный Михаил Андреевич и рядом острая, неукротимая Екатерина Александровна — они прекрасно дополняли друг друга.

Лариса Рейснер в 1916 г.

О Ларисе Рейснер, умершей совсем молодой, создалось много легенд, и я не знаю, что правда, что преувеличение, а чего, может быть, не было совсем. О ней рассказывали, что она была на “Авроре” в ночь 26 октября и по её приказу был начат обстрел Зимнего дворца; передавали о том, как она, переодевшись простою бабой, проникла в расположение колчаковских войск и в тылу у белых подняла восстание… В 1913 году она была молоденькой 18-летней девушкой, писавшей декадентские стихи, думавшей о революции, потому что в семействе Рейснеров не мечтать о ней было невозможно, но всё же больше всего наслаждавшейся необычной своей красотой…

Уклад жизни рейснеровской семьи был совершенно противоположен нашему, андреевскому: всё было чопорно, точно, сдержанно. Перепутать вилки за накрытым ослепительной скатертью обеденным столом — грех, положить локти на стол — великий грех, есть с открытым ртом — смертельный грех, не прощавшийся никогда, никому. Непонравившиеся или провинившиеся гости (зимой 1913 года начали в доме Рейснеров появляться новые люди) искоренялись безоговорочно, резко и бесстрастно. Все те, кто отчаянно влюблялся в Ларису — только немногие избегали общей участи — в день первой же попытки заговорить об охватившем их чувстве, отлучались от дома, как еретики от церкви. Но внутри, в самой семье было много мягкости и ласки. Когда Лариса напечатала первое стихотворение, в доме начался праздник, продолжавшийся целую неделю. Издание пьесы “Атлантида” превратилось в событие, под знаком которого прошла вся зима. Гимназические успехи Игоря — он неизменно шёл первым учеником, лекции Михаила Андреевича, особенно, те, которые он читал в пригородах и на окраинах Петербурга и рассчитанные на рабочую аудиторию, пользовались большим успехом, рассказы самой Екатерины Александровны — в сорок лет между делом она начала писать и писала неплохо — всё имело постоянный отклик в семье.

Почти с первого дня моего приезда к Рейснерам я полюбил Екатерину Александровну. Та заботливость и то внимание, с которым она относилась ко мне, к моим мальчишеским интересам, влечениям и антипатиям, ко всему, что мне было близко, вплоть до моей неразделённой любви к отцу, которую она быстро разгадала и всячески старалась поддержать во мне, каждая мелочь влекла меня к ней. За всё моё пребывание в доме Рейснеров ни о каком наказании не могло быть и речи — достаточно было одного слова, одного имени Екатерины Александровны, чтобы я считал за счастье сделать так, как она хочет. Поселившись у Рейснеров, я сразу стал членом их семьи и начал жить рейснеровскими интересами, рейснеровской любовью и рейснеровской нелюбовью к людям. Впервые я почувствовал признание моего, пускай детского, но моего собственного “я”. Эта вера в меня, в мою индивидуальность — да и как было не верить, ведь я сделался “рейснером”, — развив во мне глубокую самоуверенность, в то же время наполнила меня той гордостью, которой мне не хватало.

Подчиняясь чопорному укладу рейснеровской жизни, я ходил в крахмальных воротничках и манжетах, готовил уроки — единственный раз за всю мою жизнь я хорошо учился, по-новому начал осмысливать книги, прочитанные в отцовской библиотеке. Однако вся эта чопорность и “сознательность” не мешала мне оставаться десяти-одиннадцатилетним мальчишкой. Совершенно особое удовольствие доставляло мне окно, разбитое камнем, пущенным рукою в сияющей манжете, наконец, во мне появилось самое главное: то, чем я живу и теперь, — я стал писать стихи, уже не случайно, не “между прочим”, а с твёрдой уверенностью, что у меня не может быть иного пути».

Летом 1913 г. Вадим попросил отца отпустить его с Рейснерами на Рижское взморье. Там он тяжело заболел крупозным воспалением легких. «Пять дней я был при смерти, но с невероятной заботливостью и вниманием, совершенно забыв об еде и об отдыхе, Екатерина Александровна выходила меня, как бы наново родила. Вероятно, в это время и она меня почувствовала родным и близким, своим младшим сыном… Я оценил её ловкие сухие руки, никогда не причинявшие мне боли… я перестал ощущать одиночество, до тех пор не отстававшее от меня ни на шаг.

<..>

Только когда я уже был в состоянии сидеть на кровати, ко мне в комнату стали пускать Игоря. Он садился у окна, его веснушчатое лицо, озарённое косым лучом солнца, огненно-рыжим пятном выделялось на темном фоне стены. Быстрые руки, с длинными, сухими, как у матери, пальцами, быстро перебирали все стоявшие на столе предметы, ни секунды не могли остаться в покое. Игорь был стремителен, настойчив, всегда увлекающийся и беспокойный, казалось, он не мог ни на чем остановиться надолго… Когда иссякли наши обыкновенные мальчишеские разговоры, он начал рассказывать фантастический роман, в котором мы были главными действующими лицами. Фантазия Игоря была неудержима; Всемирный потоп и жизнь уцелевшей горсточки людей на вершинах Памира, потом мы основывали государство на Филиппинских островах, потом появлялась война с японцами, бесконечные героические приключения на подводной лодке, одним движением руки превращавшейся в самолёт, революция в Петербурге и свержение Николая II, полёты на Марс — всё чередовалось в непрерывном, ежесекундно менявшемся калейдоскопическом вихре. Иногда нить повествования Игорь передавал мне, пока я не постиг тайны управления непокорными разбегающимися во все стороны словами».

Летом 1914 г. Леонид Андреев забрал сына от Рейснеров. «“Тебе необходимо покинуть Рейснеровскую семью. Они злые и ненавидят всех людей…” Я убежал на берег реки и там, забившись в заросли осинника, начал плакать, захлебываясь и давясь моими первыми недетскими слезами», — вспоминал Вадим.

В это лето Леонид Андреев был уверен, что с ним произойдёт несчастье, и единственный раз в жизни написал завещание. В нём он поручал Вадима вплоть до его совершеннолетия Рейснерам. «Как видно, боязнь ненависти к людям, внушаемая мне Рейснерами, была не так уж сильна», — пишет Вадим.

Началась мировая война, отношение к ней Рейснеров и Андреева было противоположно. Андреев считал, что эта война — спасение для России. О возвращении Вадима к Рейснерам не могло быть уже и речи.

Вадим Андреев написал о 18-летней Ларисе: «Её темные волосы, закрученные раковинами на ушах, серо-зелёные, огромные глаза, белые прозрачные руки, лёгкие, белыми бабочками взлетавшие к волосам, когда она поправляла свою тугую прическу, сияние молодости, окружавшее её, — все это было действительно необычайным. Когда она проходила по улицам, казалось, что она несёт свою красоту как факел, и даже самые грубые предметы при её приближении приобретают неожиданную нежность и мягкость. Я помню то ощущение гордости, которое охватывало меня, когда мы проходили с нею узкими переулками Петербургской стороны, — не было ни одного мужчины, который прошёл бы мимо, не заметив её, и каждый третий — статистика, точно мною установленная, — врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе. Однако на улице никто не осмеливался подойти к ней: гордость, сквозившая в каждом её движении, в каждом повороте головы, защищала её каменной, нерушимой стеной».

Другие её современники, родственники, знакомые, друзья добавили свои штрихи: любила всё яркое, даже резкое, с трудом сдерживала свои порывы; проскальзывали в ней склонность к театральности, некоторая доля сентиментальности; не терпела никаких упрёков.

Она была крупной, высокой женщиной удивительно пропорционального сложения. В ней сочеталась спортивная подтянутость, лёгкость, некоторая суховатость, ненамеренная пластичность и тонкое неуловимое кокетство.

Дальнейшая судьба Вадима весьма любопытна. В октябре 1917 г. Вадим уехал к отцу на дачу. В 1918 г. белофинны захватили Карельский перешеек, и Вадим вместе с домом, подобно многим петербуржцам, как, например, Илья Репин, попал в эмиграцию вместе со своей усадьбой.

В 1920 г. Вадим Андреев отправился служить к барону Врангелю. Но, прибыв в Марсель, узнал, что врангелевская армия эвакуировалась из Крыма в Константинополь. Андреев вместе с несколькими другими белыми офицерами через Константинополь пробрался в Грузию. В феврале 1921 г., когда Красная Армия вошла в Грузию, Вадим с товарищами вступили в ряды находившихся в Грузии кубанских самостийников-«зелёных», которые разбежались после первого же боя.

В марте 1921 г. Вадим эвакуировался обратно в Константинополь, учился в Константинопольском русском лицее, а после его закрытия в конце 1921 г. — в Константинопольской русской гимназии, которую вскоре перевели в Софию. Оттуда, получив стипендию Уиттимора (поддержка эмигрантской студенческой молодёжи), отправился учиться в Берлинский университет.

В Берлине Вадим совместно с Анной Присмановой и Георгием Венусом участвовал в издании коллективного сборника «Мост на ветру» (дебютная публикация поэта). Входил в Берлинскую литературную группу «4+1».

В 1924 г. Андреев вместе с Венусом ходатайствовал о возвращении на родину. В то же время всех уиттиморовских стипендиатов из соображений экономии перевели в Париж, и Андреев, не дождавшись ответа посольства, переехал туда.

Во Франции Андреев женился на Ольге Черновой-Фёдоровой, падчерице и приёмной дочери председателя Учредительного собрания России Виктора Чернова (у них родились сын Александр и дочь Ольга, в замужестве Андреева-Карлайл). Один из организаторов «Союза молодых поэтов и писателей», участник литературного объединения «Кочевье».

В 1932 г. по рекомендации М.А. Осоргина Андреев был посвящён в масоны в парижской русской ложе «Северная звезда», её секретарь в 1935–1937 гг., 1-й страж в 1940–1945 гг., 2-й страж в 1945 г. и в 1947–1949 гг. Одновременно стал одним из инициаторов создания независимой ложи «Северные братья», созданной М.А. Осоргиным и не входившей ни в одну масонскую великую ложу.

Во время оккупации Вадим жил на острове Олерон, принимал участие во французском Сопротивлении. 15 декабря 1944 г. арестован фашистами, отправлен в тюрьму Боярдвиль, затем партизаны добились его освобождения, обменяв на немецких военнопленных. С 1945 г. — член Союза советских патриотов, за что был исключён из парижского Союза русских писателей и журналистов.

Приняв советское гражданство в 1948 г., в Советский Союз не переселился, хотя неоднократно бывал там, начиная с 1957 г. В 1949 г. уехал в США, жил в Нью-Йорке, получил работу в ООН. Работал в ЮНЕСКО как советский представитель в издательском отделе, c 1959 по 1961 г. — в издательском отделе Европейского отделения ООН (Женева).

В октябре 1964 г., после снятия Н.С. Хрущёва со всех постов, Андреев вывез на Запад рулон фотоплёнок с большей частью архива Солженицына, в том числе и рукопись романа «В круге первом». В пятом дополнении к мемуарам «Бодался телёнок с дубом» («Невидимки») А.И. Солженицын перечисляет Вадима Андреева среди своих 117 тайных помощников, помогавших ему размножать, хранить, прятать, перевозить рукописи и материалы к ним.

Последние годы жил в США, где работал в ООН. Скончался 20 мая 1976 г. в Женеве, откуда его прах был перенесён на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.