После Кёнигсбергского процесса Рейснеры подружились с Либкнехтами и с Бебелями. Тетушка Бебель потчевала Ларису сладкими пирогами. Стали иногда приходить письма от Ленина с благодарностью за «чрезвычайно ценное ваше сообщение… с надеждой на наше свидание с вами здесь. С пожеланиями успеха в борьбе».

Лариса в детстве

Стали появляться связные из России. Одного из них, Вацлава Воровского, Лариса узнает в дни революции.

В начале 1904 г. против Михаила Рейснера в газете «Новое время» резко выступил Пётр Столыпин. Благо в редакции работал его родной брат Александр Столыпин.

В марте 1904 г. Екатерина Александровна Рейснер писала к Иванчину-Писареву в журнал «Русское богатство»: «Михаил Андреевич жадно следит за событиями в России, жаждет возвращения туда. “Я возвращусь в Россию для более основательного знакомства с российскими архангелами, а семью приютят тогда томские друзья”». Либеральные веяния вызывают у него насмешку: «Суворинская весна идёт. Всё жду, что меня сам Святополк пригласит на место столоначальника в департаменте Петра Накатникова или Иудушки Головлёва».

Имелся в виду князь Пётр Дмитриевич Святополк-Мирский — министр внутренних дел с 26 августа 1904 г. по 10 января 1905 г.

Лариса Рейснер описала эмигрантскую жизнь в автобиографическом романе «Рудин». Вот, к примеру, визит к Рейснерам художника-карикатуриста для работы в журнале «Рудин»:

«Топиков с любопытством:

— Скажите, зачем вы сделали такой важный стол. Он к вам обоим не подходит — такой чванный монумент. Зелёный глупый стол, нет? Вы не находите?

Мама заволновалась:

— Что вы, Топиков! Он деревянный, некрашеный, с сухими скрипучими ногами. Мой бедный важный стол.

Она подняла край бархатной скатерти, спускавшейся до самого пола самоуверенными складками, и стали видны козлиные, белые, скрещенные ноги великана, между которыми жались кипы старых книг, детские игрушки и ёлочные украшения.

— Раз вы теперь знаете секрет учёного стола, давайте я вам расскажу историю этой зелёной бархатной скатерти.

Все лицо Елизаветы Алексеевны смеялось, отчего исчезли страшные следы кухни, прачечной лоханки и чёрной лестницы с котами, нанесённые на её тонкую и сухую кожу, точно графитом на благородный пергамент.

— Этот наглый зелёный бархат я купила за границей, когда Мише вдруг стали платить настоящими деньгами за его сумасшедшие писания и речи: у человечества иногда бывают свои странности. Так вот: чувствуя в кармане свои гроши и в душе нечто от прародительницы обезьяны, я носилась по огромному магазину, подыскивая для кабинета нечто могущее внушить уважение репортёрам, приходившим в большом числе. Эти лихоимцы любят для своего вранья обстановку декоративную и устойчивую. Скатерть и сделалась взяткой их размашистому вкусу. Потом… потом газетчики перестали ходить на нашу Фазанекштрассе, швейцар получил от специального бюро полицейпрезидиума подробные инструкции относительно наблюдения, мы в тайне заложили ложки, а Михаил Николаевич сел писать новую книгу, которая, увы, и поныне не закончена…»

9 января 1905 г. войска из магазинных винтовок расстреляли мирную демонстрацию рабочих, шедших с петицией к Зимнему дворцу. Замечу, что Николай II за всё своё царствование ни одной ночи не провёл в Зимнем, а лишь раз 30 за 22 года заезжал туда на несколько часов. Но над Зимним гордо реял царский штандарт. Ни рабочие, ни стрелявшие в них солдаты и не догадывались, что дворец пустой.

По всей России начался сбор средств для помощи пострадавшим 9 января. В феврале Михаил Андреевич Рейснер тоже послал 165 рублей для помощи пострадавшим 9 января на улицах Петербурга на имя писателя Короленко в редакцию «Русского богатства».

В 1905 году Ларисе десять лет, но она уже многое понимала. Из автобиографического романа «Рудин»: «Двое детей, рождённых со смертельной опасностью, были выкормлены лёгким и разрушительным гением анализа, царившего в семье. Они знали жизнь в десять лет, умели оценивать без ошибки все отчаянные схватки и наводнения, бросавшие их шаткое гнездо с места на место. Они привыкли видеть отца и мать в позе вечной обороны, в постоянном одиночестве, вызванном непримиримостью критериев, приложенных к жизни».

Всю империю охватила революция. Восстания не имели единого руководства. Восстания происходили асинхронно.

В октябре 1905 г. началась всероссийская стачка. Николай II спрятался в Нижней даче в Петергофе. Вообще-то сия дача представляла большой каменный трёхэтажный дворец. Главным его преимуществом была близость к воде — до бетонного причала было около 50 метров. Сам фотографировал, пока Нижняя дача не стала закрытой территорией.

Нижняя дача Николая II на берегу Финского залива

А у пирса в октябре 1905 г. несколько недель стояли два германских миноносца. Якобы они привозили почту. У Толбухина маяка стояла германская эскадра. Для связи с ней в Нижнем парке Петергофа развернули мощную радиостанцию. На «имя царских детей» в германские банки переведены огромные суммы, но с тем, чтобы их могли снимать и родители.

Вот в такой обстановке Николай II осчастливил подданных Манифестом:

«Божиею милостию,

Мы, Николай Вторый,

Император и Самодержец

Всероссийский,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский

и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великой и тяжкой скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная Его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству державы Нашей.

<..>

На обязанность Правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли:

1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив за сим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку, и

3. Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле.

Дан в Петергофе в 17-й день Октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое, Царствования же Нашего одиннадцатое».

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«Николай».

Манифест был бестолков, реальных прав и свобод население не получило, помещичье землевладение осталось в неприкосновенности, многомиллионное дотирование помещиков государством — тоже. Россия по-прежнему оставалась сословной самодержавной монархией.

Начиналось вооружённое восстание в Москве. Михаил Рейснер приехал в Нарву. Там он участвовал в образовании Нарвского комитета РСДРП, таким образом вступив в партию большевиков.

Под именем Иванова, сотрудника газеты «Эду», Рейснер приехал на Таммерфорскую конференцию РСДРП в качестве делегата от нарвской парторганизации. Таммерфорс или Тампере — второй после Хельсинки город, озерный порт на юго-западе Финляндии. Большевики называли Финляндию «красным тылом революции».

Всего на конференцию прибыл 41 делегат от 26 партийных организаций, из них 14 рабочих.

На Таммерфорской конференции 35-летний Владимир Ленин впервые встретился с 27-летним Иосифом Джугашвили. Лишь 12 января 1913 г. Джугашвили впервые подпишется псевдонимом «Сталин» в статье в газете «Социал-демократ».

Конференция высказалась за немедленное и единовременное слияние партийных центров большевиков и меньшевиков на началах равенства и за бойкот Государственной думы. По воспоминаниям Н.К. Крупской, в перерывах между заседаниями делегаты упражнялись в стрельбе из винтовок и револьверов.

22 декабря 1905 г. М.А. Рейснер был задержан во время нелегального собрания в квартире бывшего студента Ф.Н. Фальковского. Вскоре его отпустили. В 1906 г. Михаил Андреевич работал в комитете помощи прибалтийским беженцам-революционерам. Его уголовное дело закрыли по амнистии 1907 г. «за неимением улик».

Статьи Михаила Рейснера печатались в нелегальной газете «Пролетарий», издаваемой с августа 1906 г. по ноябрь 1909 г. последовательно в Выборге, Женеве и Париже. Главным редактором газеты был Ленин. Тиражи отдельных номеров достигали 10 тысяч экземпляров!

«Пока глава семьи занимался революцией, его жена и дети оставались в Париже, куда Михаила Андреевича пригласил Максим Максимович Ковалевский (1851–1916) для работы в своей школе. Юрист, социолог, историк, он жил за границей, после того как его отстранили от преподавания в Московском университете. Читал лекции в Оксфорде, Стокгольме. Был знаком с Марксом и Энгельсом.

12-летняя Лариса

Организовал Высшую социальную школу, для которой из Америки прислали средства, а Брюссельский университет дал школе права на свой докторский диплом. Лекции читались почти на всех европейских языках. Михаил Андреевич решил создать из школы центральный социалистический университет. Школа закрылась из-за партийных разногласий, и в 1906 году Ковалевский уехал в Россию.

В Петербургском университете Ковалевский и Рейснер будут коллегами, но не единомышленниками. Ковалевский придерживался идеи эволюции, которая заключалась в постепенном усовершенствовании общественных учреждений. Прогресс он видел в росте социальной солидарности, но активно противопоставлял себя марксизму. Классовую борьбу рассматривал как признак незрелости того или иного строя и отводил немалую роль психологическим и биологическим факторам в жизни общества.

В апреле 1906 года Рейснеры вернулись из Парижа в Берлин. Ещё в 1905-м Михаил Андреевич подавал прошение в Министерство народного просвещения с просьбой открыть курс лекций в Петербургском университете, но выехать в Россию все не удавалось. “Хотелось домой, учить детей дышать своим воздухом. Мы до того дошли, что ходили по вечерам на вокзал смотреть поезда, отходившие в Россию. Кондуктора кричали нагло, по огромным колесам стекало масло, пар взлетал горячим воздухом и уходил под сумрачное черное стекло крыши облаком какой-то идиотской надежды”, — вспоминает в автобиографическом романе мать Ларисы. “Идиотская надежда” вскоре сбудется благодаря амнистии.

А пока Лариса “прыгает с парты на парту”, как писал о дочери отец. В немецкой школе, где она училась, при хорошей успеваемости и поведении учеников сажали на первые парты, при плохом — на последние.

Один из знакомых Михаила Андреевича вспоминал: “Да неужели это та, бойкая, правда, маленькая девочка, которая провожала нас с сыном в Берлине до трамвая? Положим, и тогда она поразила нас своей самостоятельностью. Как можно было поручать такое ответственное дело, как проводы с переходом через улицу, такому ребенку. И вдруг — взрослая девица, красавица, смелая, эффектная…”»[7]

В начале 1907 г. была объявлена амнистия политическим эмигрантам. В мае Михаилу Андреевичу Рейснеру, согласно его прошению, пришло разрешение от попечителя учебного округа на чтение лекций в Петербургском университете и зачисление его на кафедру истории, философии, права приват-доцентом. Разрешение пришло по адресу: Троицкая улица, д. 38, кв. 15. Может быть, на этой улице было родственное гнездо Рейснеров? Недалеко, на Чернышёвой площади, находилась 6-я гимназия при Министерстве народного образования, которую окончил Миша Рейснер. Поскольку в этом же доме в XIX веке жил Антон Рубинштейн, то улицу в 1920-х годах переименуют в улицу Рубинштейна.

Михаил Рейснер привёз семью из Берлина не в Петербург, а сначала поселил на даче на северном берегу Финского залива.

Августейшая фамилия и аристократия Петербурга с начала XVIII века селились на южном берегу Финского залива. На северном же берегу первые особняки (дачи) стали появляться в середине XIX века. Там селились дворяне попроще, купцы и интеллигенция.

Лариса с братом Игорем и отцом Михаилом Андреевичем

Лариса и Игорь Рейснеры провели лето на берегу Финского залива, там, где в него впадает Чёрная речка, Ваммельйоки, у деревни Ваммельсуу (ныне посёлок Серово). «Это место на Карельском перешейке одно из самых красивых. От Ушкова до Чёрной речки вдоль залива рядом с Зеленогорским шоссе тянется длинная гора, вся поросшая деревьями. Недалеко от Чёрной речки гора выходит к шоссе и открывается песчаным карьером. Если бежать вниз по песчаным склонам к заливу, возникает состояние полёта. Петербуржцы в начале XX века называли эту местность “Финляндской Ривьерой”, но чаще — “Чёрной речкой”»[8].

26 ноября 1894 г. открылась частная железная дорога из Петербурга до Сестрорецка. Это ещё больше стимулировало строительство богатых дач на северном побережье Финского залива. В сезон пассажирские поезда ходили с интервалами 15–30 минут.

В дачах на Чёрной речке селились купцы и интеллигенция. Среди них были писатели и публицисты Леонид Андреев, Павел Милюков, Георгий Чулков, композитор Александр Серов. В устье Чёрной речки находилась дача Александра Бенуа. На одной из дач (выяснить точно на какой автору не удалось) летом 1908 г. и жило семейство Рейснеров. Здесь Михаил Андреевич подружился с Леонидом Андреевым. В 1909 г. выйдет книга Рейснера «Леонид Андреев и его социальная идеология. Опыт социологической критики».

В 1908 или 1909 г. Леонид Николаевич пригласит семью Рейснера пожить у него на даче в финской деревне Ваммельсуу.

Дом на Чёрной речке Андреев начал строить ещё в 1906 г. по проекту архитектора Андрея Олья по рисункам самого Андреева. С весны 1908 г. по 1919 г. Леонид Андреев с семьей будет жить в этом доме постоянно. Его и похоронят в 1919 г. на местном кладбище, а в 1956 г. его прах перенесут на «Литераторские мостки» Волкова кладбища в Ленинграде.

Дом Леонида Андреева в деревне Ваммельсуу

Летом 1907 г. на Чёрной речке Рейснер познакомился с Владимиром Львовичем Бурцевым. Известный разоблачитель полицейских агентов, человек с довольно пёстрой биографией.

Бурцев с 1906 г., «используя контакты с информаторами-чиновниками политической полиции», стал специализироваться «на разоблачении провокаторов, внедрённых охранкой в революционные партии, прежде всего в партию эсеров». Он опубликовал в своем сборнике «Былое» список под названием «Шпионы, предатели, провокаторы», среди которых были названы агенты охранки Евно Азеф, Аркадий Гартинг (Геккельман), Зинаида Гернгросс-Жученко и другие.

После разоблачения суперпровокатора Азефа Бурцев стал героем дня. Его имя не сходило со страниц эмигрантских газет, которые именовали Владимира Львовича «Шерлоком Холмсом русской революции». В Париже он считался главным специалистом по провокаторам.

Летом 1907 г. Владимир Бурцев показывал Корнею Чуковскому секретный ящичек, где хранился документ о том, что Михаил Рейснер причастен к тайной службе доносительства. До Михаила Андреевича эта сплетня, идущая от его «друга», дойдёт только через два года. Тогда слухами о различных разоблачениях многих достойных людей никого было не удивить.

Андреев писал Горькому: «Ещё один признак, по которому можно узнать не уважающего людей: это та лёгкость, с какою клеймят, грозят, казнят человека. Уважение в том и заключается, что всякий человек по презумпции считается хорошим, и нужно обратное доказывать. И наоборот, человек заранее считается способным на всякую мерзость, и что бы о нем ни сказали, в чём бы его ни обвинили, всему дается лёгкая, дешёвая вера. В дальнейшем развитии своем это приводит к выискиванию в человеке для всех его действий самого гнусного мотива».

Александр Блок летом 1907 г. писал Александру Белому: «Когда один человек думает о другом — он свободен, когда же об этом другом уже “перемигнутся двое” — дело кончено, затравлен человек, и от травли увеличатся его пороки и ещё уменьшатся его добродетели».

Владимир Бурцев вскоре уехал за границу.

Михаил Рейснер, узнав, что о нём ходят такие слухи, в декабре 1909 г. потребовал от Владимира Львовича объяснений. Бурцев ответил из Парижа: «Я ровно ничего сам не нашёл, что бы подкрепляло эти слухи, но я слишком хорошо отношусь к вам, чтобы ответить экивоками. Скажу всё, что мне передали. 1-й источник — очень-очень компетентный человек, говорит, что в Департаменте полиции в 1904 или в 1905 году получено заявление от вас с предложением услуг. 2-й источник — вне сомнения относительно достоверности утверждает, что то же самое слышали от видного охранника. Оба источника совершенно независимы друг от друга. Понять этих известий я не могу, но умолчать о них тоже не могу. Разберитесь в них вы».

Для семьи Рейснеров начались тяжёлые дни. «Я оказался на положении подсудимого в каком-то дореформенном тайном трибунале, где от обвиняемого прячут свидетелей и не предъявляют никаких доказательств — не оправдывают и не обвиняют, но налагают на него позорное клеймо. И это клеймо на основании ваших источников вы наложили на меня, профессора, руководителя юношества, человека, который по самому своему характеру питает отвращение ко всякой лжи и притворству, связанным с политической конспирацией», — писал Михаил Андреевич Бурцеву.

«Мне странно слышать этот упрёк… — отвечал тот. — Вы говорите, что мои источники не заслуживают внимания, что они — клеветники, но за 4 года борьбы у меня не было ни одной ошибки, а я за это время решил ряд невероятных задач. <..> Пора перестать легкомысленно относиться к такого рода сведениям». «Мне стыдно, Львович, за вас как за друга, — писала Екатерина Рейснер, — и потому Бурцев-друг умер для меня навсегда. Остался единственно Бурцев-следователь, но будет время, и я публично скажу, что он такой же плохой следователь, как и друг».

Всё это не помешало Бурцеву с гордостью заявить: «По поводу слухов о Михаиле Андреевиче я действую как революционер». Патетика всегда была в стиле Владимира Львовича. Он настолько не сомневался в своих источниках, что с лёгкостью распространял клевету о Рейснере редакторам всей радикальной прессы в Нью-Йорке, хвастая тем, что в портфеле у него лежат документы, доказывающие связь профессора с Департаментом полиции.

Когда доведенный до отчаяния Рейснер добился, наконец, от Бурцева признания того, что одним из его компетентных источников был начальник Особого отдела Департамента полиции Менщиков, и обратился с письмом к последнему, то в декабре 1912 г. получил ответ: «Я предупредил Бурцева, т. к. сведения [о Рейснере] слишком неопределённы и основываются на разговорах, которые свидетели-охранники едва ли захотят подтвердить. То, сообщенное мною, ни в коем случае не подлежит оглашению. Помимо моей воли и без моего участия эти сведения сделались известны другим лицам и даже попали в искаженном виде в печать. Несомненно, что если бы три года назад я знал Бурцева так, как знаю его теперь, то никаких сведений я бы не дал ему вообще».

В середине августа 1907 г. семейство Рейснеров переезжает в Петербург. Михаил Андреевич снял квартиру на Петроградской стороне, на Большой Зелениной улице, дом 28.

Этот дом, где Рейснеры прожили с 1907 г. по 1918 г., построен в 1904–1905 гг. по проекту архитектора Фёдора Фёдоровича фон Постельса для герцога Николая Николаевича Лейхтенбергского (1873–1960). Дом считается одним из лучших зданий в стиле декоративного модерна, его украшением являются уникальные мозаичные панно.

Дом герцога H.H. Лейхтенбергского на Большой Зелениной улице, где жила семья Рейснеров в 1907–1918 гг. Петербург

Из удобств в этом доходном доме имелись водопровод и телефон. В те годы в Петербурге в 60 квартирах из 100 водопровод был. А вот электричество имелось тогда только на центральных улицах и появилось на Петроградской стороне только в 1916 г.

Семейство Рейснеров занимало четыре комнаты. Ещё в 1970-х годах старожилы называли квартиру 42, где Рейснеры прожили почти 11 лет, «профессорской». Детская, спальня родителей, кабинет М.А. Рейснера и самая большая комната — гостиная. Стоила такая квартира на пятом этаже около 500 рублей в год, что могли позволить себе лишь богатые жители Петербурга.

15 августа 1907 г. Лариса Рейснер пошла в гимназию, расположенную на Васильевском острове близ университета. В гимназию Лариса ехала на конке, потом по Большому проспекту — в первой очереди пущенного трамвая — на Васильевский остров.

Лариса оставила свои впечатления в автобиографических набросках: «Тучков мост… Жёлтый Биронов замок словно примешивает охру своих квадратных стен к серовато-синему, тоже старинному, петербургскому небу. И здания помнят на этом деревянном мосту рослого Петра, идущего против ветра, наклонив стан, поддерживая треуголку, скрипя башмаками с пряжками по хрусткому снегу, к которому примешиваются смолистые стружки новых досок, тоже уже избитых и оскорбленных тугими, тяжёлыми копытами ломовых коней… Когда Ариадна ещё маленькой девочкой бегала от университета в гимназию, ей становилось необычайно весело. Она вскидывала чуб русых волос, ступала прямо, обязательно посередине каменных плит, а иногда, если в ранний час не было прохожих, то, раскинув руки, как воображаемые крылья, с воинственным криком, подражая чайкам, неслась вдоль Невы. Ветер свистел в ушах, отчего её тоненькие ножки танцевали ещё легче».

Лариса с куклой. 1898 г.

О своей жизни в гимназии и дома лучше всех расскажет сама Лариса.

О своём доме:

«Первый этаж: он тёмный и неприличный. Из двери под лестницей выглядывает швейцариха, пахнет спёртым запахом нищеты, немытых пелёнок и лифта. Во втором брезжила луна. Второй этаж — чиновный. Он уходит на службу в половине девятого, шьёт своим дочкам новые шубы на рождественские прибавки и танцует по субботам под граммофон. В третьем приоткрытая дверь в чью-то прихожую: уходят поздние гости. Здесь недавно умер паралитик, устроила огромный скандал француженка-артистка, немолодая, толстая. У неё сын лгунишка, и на олимпийских играх во дворе его за трусость и фискальство жестоко бьют дворниковы дети.

Ещё выше — старый адмирал в отставке, бедняк, у которого три дочери — незамужние и немолодые девушки — и по субботам поют чудесные дуэты Грига. Скрипка и рояль встречаются и бесплотно любят, пока зелёная весенняя звезда, выйдя из-за крыши, не проплывет узкой полосы неба над провалом сырого, темного, вонючего двора. Григ ликует, и наверху в пятом, в своей комнате, полной книг и особенного запаха детской, который ещё держится в пикейном с розами покрывале постели, в простом и чистом белье подростка, в занавесках окна, — сидит и плачет в синем бархатном кресле девушка… В комнате рядом проснулся Гога: Ларочка, отчего ты плачешь?.. Гога вспомнил: — У мамы в столовой есть сладкое.

Разве может быть что-нибудь лучше раковин с кремом, если они заперты на ключ, но достаются через верхний ящик, где набросанные друг на друга карточки родственников придают всей авантюре такой солидный и таинственный вид. По коридору идут тихонько мимо маминой спальни и вдоль правой стены. У левой стоят безобразные остовы деревянных рам для сушки занавесок. На них осенью и перед Пасхой натягивают нежные влажные, пахнущие крахмалом и чистотой тюлевые занавески, штопанные в ста местах, купленные за границей ещё до Гогиного рождения…

Есть целый ритуал, строго и добровольно соблюдаемый, в котором принимают участие все — от папы до фокса Бублика. Сперва в кухне появляются огромные чаны, полные горячей воды, и до самого кабинета в течение трёх дней проникает неприятный запах мыльного пара. Мама исчезает на кухне, превращается в ретивую “прач”, дом полон запустения и откликов бурной и фанатичной борьбы с грязью, которую совершенно одна ведёт мужественная прач. Книга, которую ей обычно диктует отец, забрасывается, дети разнузданно наслаждаются свободой, фокс спит в неубранной постели… Второе действие происходит в столовой, в нем участвуют рамы, дети, кнопки, рассыпанные по полу и вонзившиеся во все подошвы, и, наконец, лестница и на ней профессор, стоящий на вершине с молотком, гвоздиками и карнизом в руках. Утром солнце золотит старые занавески и сквозь их сказочный узор поливает светом и радостью вялую, но любимейшую пальму профессора, постоянно теряющую листья, голую, как перст, и изнуренную частыми поливами и пересадками. Профессор не позволяет, но дети все-таки называют это растение “штык”.

Мальчик зажёг электричество, раковины оказались на месте, были уничтожены, и с первыми синими тенями утра в детской воцарилась тишина… Но прежде, чем настали более отчетливые звуки дня, прежде, чем газетчик хлопнул примёрзшей парадной дверью и оставил на столе, закапанном чернилами, пачку писем и газет, между которыми была повестка из банка на вексель профессору в 300 рублей, — повестка, из-за которой он всю ночь мучился бессонницей, прежде, чем дворник с багровой шеей и замерзшим потом на затылке и груди втащил на самый верх, в прачечную, свою ежедневную нечеловеческую вязанку дров, — Ариадна ещё раз открыла глаза. — Гога! Гога, ты спишь? — Тишина. — Знаешь, там был один поэт, у него такие странные глаза. Он ничего не понял в стихах. Ах, почему мы такие одинокие — и папа, и теперь я? Гога?»

Любопытно, что в своих автобиографических произведениях Лариса ни разу не пишет о любимых игрушках. Правда, в три года её сфотографировали с куклой. Далее девочку много раз снимали, но нет ни одного фото с игрушкой.

«По вечерам, как вспоминает Д. Лихачев, играли в любимое лото (бочонки с цифрами), в шашки, обсуждали прочитанные книги. Раз в год ездили в Павловск “пошуршать листьями”, перед началом года по традиции посещали “Домик Петра Великого”.

Достоверно известно, что Рейснеры, и большие и маленькие, увлекались лаун-теннисом, площадки для него были рядом на Крестовском острове»[9].

Лариса любила смотреть ледоход на Неве. Об этом вспоминал поэт Всеволод Рождественский: «Мы сидели на гранитных ступеньках у самой воды и провожали медленно скользившие льдины. Лариса была погружена в глубокую задумчивость. “Смотрите — вот они уплывают на взморье и там растворятся в просторе. И как все похоже на стихи. Но как вы думаете: это дактиль? Или амфибрахий?” — “Дактиль”, — ответил я нерешительно. “Нет, — возразила Лариса. — Если всё это писать стихами, то будет размер с обязательным нарастанием к концу. Вот они напирают на устои мостов, берут их приступом, атакуют, крошатся на куски и все же лезут вперед, и только вперед.

Тут же настоящий ямб…” — “Но ведь задние ряды останавливаются, кружатся на месте?” — “Не это существенно. Важно то, что они в движении, все время в движении. И как это прекрасно…” Мне запомнился этот небольшой диалог, может быть, потому, что уж очень он соответствовал внутреннему облику Ларисы в те юные времена. Она ведь тоже была вся в движении, в поисках и противоречиях. Всякие её “неожиданности”, а их в характере её было немало, вероятно, и составляли её очарование, не говоря уже о том, что она была на редкость красива какой-то северной, балтийской красотой, наделена даром иронии, тонкостью ума и вместе с тем и прелестью самой простой и естественной женственности».

В мае 1908 г. родители решили сменить гимназию для Ларисы. К тому времени в Петербурге насчитывалось 36 женских гимназий, из которых только семь были казёнными. В казённых гимназиях плата за обучение составляла 25–50 рублей, но в классе насчитывалось до 40 человек. В частных гимназиях, появившихся после 1905 г., в классе училось не более 15–20 человек, а плата достигала 200 рублей. Ларису родители определили в частную гимназию Марии Дмитриевны Могилянской, расположенную также на Васильевском острове. Гимназия открылась в январе 1907 г. на Четвёртой линии Васильевского острова, дом 43. Помещение гимназии занимали 3-й — 5-й этажи. В восьми классах гимназии обучались 196 девочек.

Среди преподавателей гимназии стоит отметить преподавателя русского языка Николая Васильевича Балаева. На каждом уроке он обязательно читал наизусть стихи любимых поэтов. А когда читал Блока, призывал вслушиваться в музыкальный строй и ритм поэзии. Самые увлечённые ученики организовывали литературные кружки. Балаев привлекал в них своих учеников из других гимназий. «Уроки русского языка формировали и оттачивали наши вкусы, учили ненавидеть мещанство и всякое проявление пошлости. Литература и искусство стали нашей потребностью», — вспоминал будущий издатель Самуил Миронович Алянский.

«Младшая сестра Михаила Андреевича — Екатерина Андреевна Рейснер рассказывала мне в конце 1960-х годов, что часто видела Ларису девочкой. Однажды Лариса поразила её тем, что в 14-летнем возрасте прочла “Капитал” Маркса. Михаил Андреевич к этому времени уже слыл марксистом среди профессоров, которые все были либералами. Ученица Михаила Андреевича на Бестужевских курсах Лидия Израилевна Розенблюм считала, что именно политическая окраска лекций Рейснера привлекала к нему молодежь. На курсах он читал государственное право. Как хорошую студентку Михаил Андреевич приглашал Лидию домой. Она отметила при первом же визите, что живут они не богато, комнат имеют мало, что Михаил Андреевич не придает этому никакого значения. А вот его жену Екатерину Александровну и скромная обстановка, и самое обычное угощение, которым она потчевала гостей, сильно задевали. Ей хотелось, чтобы её дети — дети баронского рода — жили в роскоши.

Подруга Розенблюм Сусанна Альфонсовна Укше, также студентка юридического факультета Бестужевских курсов, занималась с Ларой и Игорем иностранными языками. Будучи очень отзывчивым человеком, поддерживала Михаила Андреевича до его смерти в 1928 году. Участвовала в издании двухтомного собрания сочинений Ларисы Рейснер (1928). Погибла она во время репрессий 1937 года.

Вспоминала Лидия Розенблюм и встречу с Ларисой Рейснер на балу в Тенишевском училище. На Ларисе были блузка и юбка с широким поясом, что ей очень шло. Но Лариса не сдержала своей зависти при виде парижского платья на Лидии. Ей хотелось одеваться лучше. “Если бы Лариса не была крупнее меня, то я предложила бы ей обменяться платьем, я так Ларисе и сказала, чтобы её утешить”. Лидия Израилевна призналась, что любила Ларису, добавив, что проживи Лариса больше, она была бы великолепным человеком, изжившим предрассудки молодости и воспитания»[10].

Между тем в марте 1909 г. вышла книге Михаила Рейснера «Леонид Андреев и его социальная идеология. Опыт социологической критики».

В предисловии Рейснер написал: «В целом ряде публичных лекций, посвящённых Леониду Андрееву и прочитанных мною с 7 декабря минувшего и до марта месяца текущего года — в Петербурге и Москве, я хотел, сделав обзор всех произведений этого писателя, выделить из них ядро социального мировоззрения. Под кровом художественной оболочки у Л. Андреева оказался весьма интересный социальный остов, вполне совпадающий с идеологией пережившего себя индивидуализма.

Переходя к хозяйственному, строго основанному на мобилизации поземельной собственности, свободном рабочем договоре капиталистическому производству, воспринимая у Запада его политические формы, мы воссоздали у себя точно так же и социальную идеологию Запада, построенную на принципе индивидуализма. Не утихшая революционность нашей интеллигенции придает своеобразный характер идеологии нашего индивидуализма. С одной стороны, Андреев проникнут индивидуалистическим сознанием, с другой — переживает в полной мере весь кризис индивидуализма. От индивида переходит к героической личности и в ней находит примирение с миром… Л. Андреев становится пророком сверхчеловека и вестником Вечного Разума».

Как видим, идеология Михаила Рейснера была весьма близка к марксизму.