Поворотным пунктом эволюции политических взглядов профессора М.Л. Рейснера стал Кёнигсбергский процесс. Он оказал влияние и на дальнейшую судьбу Ларисы.

Май 1904 г. Берлин. Семья Рейснеров уже полгода как находится в критическом материальном положении. Статьи в «Русском богатстве» задерживались цензурой. Болела Екатерина Александровна, даже была при смерти. Лариса пошла в школу, надо было платить за обучение. Жили они в Целендорфе — рабочем районе, одном из 20 районов города с населением в начале XX века почти три миллиона жителей. Школьная плата здесь меньше, чем в других районах, но денег всё равно не хватало. Михаил Андреевич в письмах в Россию жаловался: «Остался без гроша, моё положение довольно-таки критическое…»

В те же годы Германия в силу близости с Россией стала прибежищем многих революционеров.

В 1900 г. Владимир Ильич Ленин приехал в Нюрнберг, а оттуда в Мюнхен. Там с весны 1901 г. поселилась и Надежда Константиновна Крупская, ставшая секретарём ленинской газеты «Искра». С сентября 1900 г. по май 1902 г. газета печаталась в Германии (сначала в Лейпциге, потом в Мюнхене). Большую помощь в её издании оказывали германские социалисты.

В Штутгарте была напечатана книга В.И. Ленина «Что делать?», заложившая идеологические основы большевистской партии. В Германии и в Швейцарии печаталась русская популярная социал-демократическая литература, переправлявшаяся затем в Россию.

После того как было налажено издание газеты, одной из важнейших организационно-технических задач стала транспортировка её в Россию. В письмах к П.Н. Лепешинскому и П.А. Красикову от 1 июня 1901 г. Ленин указывал: «Вообще весь гвоздь нашего дела теперь — перевозка, перевозка и перевозка. Кто хочет нам помочь, пусть всецело наляжет на это».

В этом важном деле издания и переброски в Россию революционной литературы на помощь русским социал-демократам пришли германские социал-демократы. Важную роль в этом играл Карл Либкнехт. Он оказывал поддержку русским революционерам, содействовал пересылке в Россию нелегальной литературы, нелегальной переписке русских революционеров и т. д.

Ленин указывая, что «хороший конспиративный аппарат требует хорошей профессиональной подготовки революционеров и последовательнейшим образом проведенного разделения труда…». В соответствии с этим ленинским указанием искровцы создали разветвлённый аппарат для нелегальной транспортировки революционной литературы в Россию. Отдельные его звенья развернули свою работу на территории Германии. В Берлине, Кёнигсберге и других городах были созданы склады литературы. Во всех этих пунктах нелегально проживали русские революционеры, выполнявшие по заданию партии роль связных и организовавшие перевозку нелегальной литературы (П.П. Смидович, П.А. Красиков и другие).

Германская полиция выслеживала русских революционеров и стремилась пресечь их деятельность. Когда в 1903 г. П.А. Красиков по поручению большевистского центра готовился поехать в Россию с документами II съезда партии и инструкциями местным партийным организациям, берлинская полиция арестовала его, и он был осуждён за проживание по чужому (болгарскому) паспорту.

По отбытии наказания Красикову угрожала выдача царским жандармам. Карл Либкнехт, адвокат по профессии, посещал Красикова в тюрьме и выступил его защитником на судебном процессе. Когда был вынесен приговор, Либкнехт в ожидании решения по кассационной жалобе внёс тысячу марок залога, взял Красикова на поруки и направил его в Штутгарт. Здесь заботу о нём приняла на себя Клара Цеткин.

Рядовые немецкие рабочие, представители левого течения социал-демократической партии, принимали активное участие в освобождении Красикова. В Берлине при редакции центрального органа газеты «Vorwarts» и у доверенных лиц социал-демократической партии были организованы склады нелегальной русской литературы. Такие склады имелись у социал-демократов: в Шарлоттенбурге у Эренпфорта, в Мемеле у Трептау, в Кёнигсберге у Новагродского, в Тильзите у Мертинса и в некоторых других местах. Складом при редакции «Vorwarts» ведал экспедитор книготорговли «Vorwarts» социал-демократ Петцель, который, по-видимому, был непосредственным организатором транспортировки литературы.

Переброска литературы через границу была сопряжена с большими трудностями. Иногда полицейской агентуре удавалось узнавать намеченное время и место переброски и задерживать литературу. Так, в декабре 1900 г. первый транспорт искровских изданий на русском и латышском языках (12 тюков) был задержан на границе Курляндской губернии и конфискован. Как видно из жандармского донесения, в тюках были экземпляры «Искры», популярные брошюры «Объяснения о штрафах», «Что нужно знать и помнить каждому рабочему» и другие брошюры и листовки революционного характера.

Одним из важных пунктов переброски революционной литературы в Россию был в этот период Кёнигсберг, расположенный недалеко от границы. Организацией переброски литературы занималась местная организация социал-демократической партии. Связным между Берлином и Кёнигсбергом был берлинский социал-демократ, столяр Эренпфорт, в квартире которого находился один из складов нелегальной русской литературы. В Кёнигсберге была создана группа из трёх членов партии, осуществлявшая приём, хранение и дальнейшую переброску литературы.

Руководителем группы был старый социал-демократ Новагродский, по профессии парикмахер, отсидевший в тюрьме за распространение в Германии революционных прокламаций ещё в 1881 г., во время действия исключительного закона против социалистов. В состав группы входили проживавший в Тильзите сапожник Мертинс и кассир Браун. Группа была в свою очередь связана с двумя социал-демократами, жившими в пограничной полосе, Трептау и Клейном. Последние с помощью местных жителей, ремесленников Кегста и Кугеля, занимавшихся контрабандой, переправляли литературу через границу.

Из материалов судебного следствия нельзя установить, когда возникла эта группа и сколько литературы ей удалось переправить за границу. Не подлежит сомнению, однако, что количество этой литературы было весьма значительно. Впоследствии на суде в качестве «вещественных доказательств» фигурировали тысячи конфискованных экземпляров брошюр, прокламаций и книг.

Какую же именно литературу транспортировали в Россию кёнигсбергские социал-демократы? Из материалов суда видно, что среди конфискованной литературы находились различные номера «Искры», работа Энгельса «Революция и контрреволюция в Германии», брошюра Плеханова «Русский рабочий в революционном движении», брошюры Дейча «В Сибирь и обратно», Дикштейна «Кто чем живет», искровские брошюры «Царь-голод», «Женщина-работница», «Из жизни солдата», № 1 журнала «Заря» и другие издания. Кстати, той же системой по переброске литературы в Россию пользовались меньшевики и эсеры. Поэтому среди конфискованной литературы оказались также издания меньшевистские и эсеровские. Однако наибольшую активность и размах в деле издания и переброски в Россию революционной литературы, несмотря на крайний недостаток денежных средств, проявляли большевики.

Однако в Германии действовали не только русские социалисты, но и царская охранка. Во главе большой шпионской сети в Германии стоял действительный статский советник Аркадий Михайлович Гартинг. Настоящее его имя Арон Мордухович Геккельман. Он родился 20 октября 1861 г. в местечке Каролин Пинского уезда Минской губернии в семье купца 2-й гильдии. После окончания экстерном гимназии в Твери в августе 1882 г. поступает на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, но уже менее чем через месяц, в сентябре, уходит из университета и переезжает в Варшаву, но вскоре возвращается в Северную столицу.

В 1882 г. Арон Геккельман вступает в кружок народовольцев. В следующем году он был арестован полицией и стал её агентом.

В 1884 г. Геккельман под фамилией Ландезен уезжает в Швейцарию, где ведёт агентурную работу. Внедрившись в ряды революционеров, он даёт им деньги для организации динамической мастерской для покушения на Александра III в ходе его визита во Францию.

Далее Ландезен доносит о подготовке теракта в полицию, а сам бежит из Парижа. Парижские судьи заочно приговаривают его к пяти годам тюрьмы.

В 1892 г. агент Ландезен переходит в православие и становится Аркадием Михайловичем Гартингом.

В 1900 г. его производят в действительные статские советники (для армии генерал-майор) и назначают начальником берлинского бюро охранки.

В Германии Гартинг числится простым инженером. При этом годовое жалованье составляло 36 тысяч марок, то есть было равно окладу прусского министра. Подчинённые почтительно величали его «превосходительством».

С согласия германского правительства в начале 1900-х гг. в Берлине, Лейпциге, Кёнигсберге, Штутгарте, Мюнхене, Мемеле, Дармштадте и других городах Германии была размещена целая сеть русских полицейских агентов, пользовавшихся активной помощью германской полиции. В качестве агентов были завербованы и немецкие подданные.

Эти агенты установили строгое наблюдение за «подозрительными» русскими, проживавшими в Германии, а также за немцами, с которыми русские встречались. Шпики проникали в комнаты русских революционеров, рылись в их вещах, сообщали сведения о том, какие они читают книги и газеты, откуда получают письма, куда сами направляют корреспонденцию.

Артемий Маркович Выводцев

Одним из распространённых приёмов слежки было тайное вскрытие квартирных почтовых ящиков и просмотр корреспонденции, а также подкуп или давление на почтовых служащих с той же целью. Имели место подлоги и провокации, которые позволяли подводить русских под категорию «нежелательных иностранцев», высылаемых из страны. О значении услуг, которые оказывала германская полиция русской, свидетельствует признание царского министра внутренних дел Плеве: «…без помощи германской полиции было бы невозможно подавлять революционное движение»[5].

Шпионить за русскими эмигрантами Гартингу помогал русский консул в Кёнигсберге Артемий Маркович Выводцев, кстати, тоже еврей. Дед по папе — бессарабский почётный гражданин Эля Мордкович Выводцев, мать — Эмилия Барах-Раппапорт.

Выводцев был «слугой трёх господ», причём в буквальном смысле — по жандармской линии он подчинялся Гартингу, по шпионской — 7-му отделению Главного штаба, а по официально дипломатической линии — министру иностранных дел.

Карьера Артемия проходила исключительно в стратегических пунктах планеты, наиболее интересовавших Главный Штаб России. Так, с 1890 г. он — консул в Сингапуре, с 1895 г. — в Триесте, а 26 июля 1897 г. назначен консулом в Кёнигсберг и одновременно получил чин статского советника (в армии промежуточный чин между полковником и генерал-майором, в петровской армии — бригадир).

В начале октября 1903 г. консул в Кёнигсберге Выводцев донёс берлинскому резиденту Гартингу, что на имя социал-демократа Новагродского поступают из Швейцарии тюки с литературой на русском и латышском языках.

По просьбе консула германская полиция изъяла на таможне 19 образцов брошюр и доставила ему для ознакомления. Полиция обещала консулу следить за русскими, посещающими Новагродского. Посол России в Берлине Остен-Сакен и все русские консулы получили указание усилить наблюдение за деятельностью русских революционеров в Германии.

В сентябре 1903 г. русский посол тайный советник граф Остен-Сакен обратился к германскому министру иностранных дел Рихтгофену с просьбой начать подготовку судебного процесса против Новагродского и его товарищей, что было ему охотно обещано.

Готовя Кёнигсбергский процесс, германские и русские власти рассчитывали применить договор «относительно выдачи преступников», заключённый Россией и Пруссией ещё при Бисмарке в начале 1885 г.[6]

Кроме того, в германском уголовном кодексе нашлись две статьи, соответствовавшие реакционным целям германского и русского правительств.

Статья 102 гласила, что германский подданный или находящийся в Германии иностранец, который совершит государственное преступление или будет призывать к совершению такового в отношении иностранной державы, дружественной Германии, карается заключением в крепость.

Статья 103 предусматривала заключение в крепость или тюрьму виновных в оскорблении иностранного государства или государя. В обеих статьях оговаривалась их применимость в отношении преступления, совершенного только против тех государств, в которых существует аналогичное законодательство, охраняющее интересы германской империи. Условием возбуждения судебного преследования по этим делам ставилось требование соответствующего иностранного правительства. Обе статьи и были пущены в ход.

Прусское министерство юстиции обратилось к русскому правительству с предложением официально возбудить преследование против девяти прусских подданных, активно содействовавших транспортировке нелегальной литературы. Это и было сделано русским послом в Берлине Остен-Сакеном. Требовалось далее, чтобы в законодательстве Российской империи существовали аналогичные статьи и чтобы прусский суд действовал, таким образом, на началах «взаимности».

В русском законодательстве таких статей не было. Таким образом, возбуждение судебного процесса даже с точки зрения действовавшего тогда в России и в Германии законодательства представляло собой вопиющее беззаконие. Но это обстоятельство не могло остановить правительства обеих империй в их стремлении любыми средствами нанести удар рабочему движению в России и Германии.

Фабрикация «материалов» обвинения была поручена русскому консулу в Кёнигсберге Выводцеву. Прусские власти предоставили в его распоряжение для «перевода на немецкий язык» некоторые брошюры, конфискованные у социал-демократа Новагродского. При «переводе» Выводцев выдёргивал отдельные фразы, искусственно соединял их с выдержками из террористических брошюр эсеров Бурцева и Надеждина и революционных песен. Получилось очень острое блюдо «кровожадного содержания», как определили его в прусской полиции. Фальсифицированный перевод был заверен подписью и приложением казённой печати и передан германским властям. Он-то и был положен в основу обвинительного заключения на кенигсбергском процессе.

Кёнигсбергский замок и памятник немецкому императору Вильгельму I в Кёнигсберге (Пройссен). Между 1894 и 1900 гг.

В ноябре 1903 г. в Кёнигсберге, Берлине, Мемеле и других городах Германии были произведены аресты немецких социал-демократов. Вначале им было предъявлено обвинение в организации тайного союза, а затем в государственном преступлении против России и в оскорблении царя. 12 июля 1904 г., после семимесячного тюремного заключения, арестованные предстали перед судом. На скамью подсудимых были посажены рядовые немецкие социал-демократы: экспедитор газеты «Vorwarts» Петцель, столяр из Берлина Эренпфорт, парикмахер Новагродский, кассир из Кёнигсберга Браун, сапожник Мертинс из Тильзита, рабочие Трептау и Клейн из пограничной полосы Восточной Пруссии, а также два контрабандиста — Кегст и Кугель.

В ответ на репрессии германская Социал-демократическая партия развернула широкую политическую кампанию против судебного произвола и политических провокаций. 19 января 1904 г. социал-демократическая фракция рейхстага внесла интерпелляцию по поводу действий русских полицейских агентов в Германии.

С трибуны рейхстага Август Бебель убедительно доказал, что проживающие в Германии русские, преимущественно студенты, приехавшие получить высшее образование, отнюдь не являются анархистами, как это пытается представить правительство и реакционная печать. Высылка из Германии так называемых «нежелательных иностранцев» на русскую границу, по существу, является умышленной выдачей русских их палачам «для ужасной гибели, без судебного разбирательства, в рудниках Сибири или в темницах Петропавловской крепости».

«Ни одно правительство в мире, — заявил Бебель, — не соглашается оказывать России такие любезные услуги… Германское правительство и германская империя вполне готовы стать чистильщиками сапог у батюшки царя».

Отвечая на интерпелляцию, министр иностранных дел Рихтгофен признал, что одному чиновнику в русском посольстве поручено его правительством следить за действиями русских анархистов, находящихся в Германии, и уведомлять об этих действиях русское правительство. Рихтгофен добавил, что правительство не собирается выступать против деятельности царских агентов в Германии.

Отвечая на вопрос о том, почему в Кёнигсберге начато дело по обвинению в государственном преступлении против Российской империи, прежде чем само русское правительство предъявило соответствующее требование, Рихтгофен заявил: «Мы никоим образом не намерены оказывать содействие революционным подданным дружественного и соседнего государства… Не только в интересах России, но и в общих интересах всех цивилизованных государств — бороться с анархическими происками… Наша обязанность содействовать с особенным старанием… самому тесному соприкосновению полицейских учреждений различных соседних государств».

10 марта 1904 г. в Бреслау, в «Доме профсоюзов», на большом народном собрании выступила Клара Цеткин с речью, направленной как против царского режима, так и против помощи, оказываемой ему германским реакционным правительством.

В связи с Кёнигсбергским процессом правительство подверглось энергичным нападкам печати. Стремясь нейтрализовать впечатление, произведенное на общественное мнение страны выступлениями рабочих организаций, правительство решило провести предварительное обсуждение вопроса о кенигсбергском процессе в прусском ландтаге, где в то время не было представителей рабочей партии. Представители правительства пытались изобразить кёнигсбергскую организацию социал-демократов «очагом анархизма», а организаторов переброски литературы, германских и русских социал-демократов, — «бандой цареубийц и уголовных преступников», действующих на германской территории.

Однако правительству не удалось избежать новых дебатов о кёнигсбергском деле в рейхстаге. Они состоялись 27 и 29 февраля 1904 г. при обсуждении бюджета. Причину нервозности правящих кругов выдал прусский министр юстиции Шенштедт, заявивший, что успешное распространение революционной литературы в России усилило бы в ней революционное движение, что немедленно оказало бы влияние на Пруссию и Германию. «И поэтому я говорю: “Tua res aigitur” (“Дело касается тебя”. — А.Ш.)».

Бебель в большой и обстоятельной речи вновь разоблачил политику прусско-германских властей. «Не исключено, — заявил Бебель, — что в литературу, посланную из Женевы на имя Новагродского, полицейские шпики специально подбросили террористические издания».

Канцлер Бюлов, несмотря на свою болезнь, срочно приехал в рейхстаг, чтобы ответить вождю социал-демократической партии. Речь Бюлова носила наступательный характер. Все правительства, говорил он, обязаны поддерживать друг друга в борьбе «против анархизма». Обвиняя социал-демократическую партию в том, что она «поднимает шум по поводу событий в Кёнигсберге», Бюлов открыто заявил, что считает обязанностью германского правительства всемерно помочь русскому царизму.

После выступления канцлера в рейхстаге и соответствующей кампании в официозной печати правительство считало процесс в Кёнигсберге достаточно подготовленным. 12 июля 1904 г. в Кёнигсберге в старинном здании прусского королевского суда при большом стечении публики открылся процесс, в течение двух недель приковывавший к себе внимание европейской общественности. Политический характер процесса был ясен с первых же дней, и именно это определило всеобщий интерес к нему.

Перед судейским столом лежали тюки конфискованной литературы, частью затянутые в холст, частью обёрнутые бумагой и туго стянутые верёвками. Они заключали в себе тысячи газетных листов, брошюр, прокламаций и книг, призывающих трудящихся России к борьбе за своё освобождение и свержение царского режима.

«Трудно себе представить что-либо возмутительней обстановки, в которой создавался и протекал процесс, — писала “Искра”, — и действий обоих правительств, его инсценировавших. За все время предварительного следствия обвиняемым и их адвокатам, несмотря на настойчивые требования, не только не сообщено было содержание инкриминируемых брошюр, но даже не названы заголовки. Отобранные посылки были перепутаны полицией и следователями так, что на суде невозможно было даже установить, что у кого было взято. Обвинительный акт на 200 писаных листах был вручён адвокатам только за пять дней до разбирательства дела. Прокуратура не попыталась даже исследовать юридические основы обвинения и проверить сообщенные ей русскими дипломатическими чиновниками данные, на которых это обвинение было построено».

Карл Либкнехт

Доктор юридических наук Карл Либкнехт, защитник одного из обвиняемых — Эренпфорта, разоблачил юридическую несостоятельность всего процесса, подлог и фальсификацию документов и действительную политическую подоплеку процесса.

Обстоятельные ответы вызванных по требованию Либкнехта свидетелей и экспертов — бывшего профессора Томского университета Михаила Рейснера и немецкого социал-демократа В. Бухгольца спутали карты устроителям процесса.

Михаил Рейснер заявил «высокому суду»: статей закона, охраняющих правопорядок Германской империи на территории Российской империи, в русском праве не существует! Они просто сочинены лицом, передавшим суду эти материалы. Это известие произвело эффект разорвавшейся в зале бомбы.

Далее по просьбе адвоката эксперту пришлось объяснить суду, что и перевод «цареубийственных» брошюр сделан, мягко говоря, тенденциозно: либо для него выбирались фразы, опровергаемые остальным текстом, либо — переведенные фразы просто сочинялись переводчиком.

Выводцев ответил, что переводил второпях и теперь не может найти указанные цитаты. Особенно сильное впечатление произвели на суд произведения народовольцев — «чудовищных цареубийц», которые, оказывается, желали «скромнейшей конституции с достаточными гарантиями» и хоть «плохонького народного представительства, но имеющего право на самоулучшение путём агитации», то есть всего того, что уже полвека в Германии считалось нормой жизни. С этого момента адвокат Карл Либкнехт с экспертом Михаилом Рейснером уверенно повели суд за собой.

«Господин эксперт, объясните суду положение чиновников в России», — говорил Либкнехт.

Рейснер напомнил про знаменитый пункт, по которому русских чиновников увольняли со службы без объяснения причин, по одному желанию начальства. Судьи не верили: как же таким бесправным людям можно поручать управление государственными делами?

«Существует ли в России возможность произвести хотя бы ничтожные реформы легальным путем?» — спросил адвокат.

«В России нет даже права петиций. Такое право предоставлено дворянским собраниям, но и им запрещено касаться общегосударственных дел» — был ответ.

Большое впечатление на судей и процесс произвела личность Михаила Рейснера. Он был не революционером, а благочинным профессором, да ещё и этническим немцем.

Усилиями защиты, и прежде всего Либкнехта и Рейснера, процесс был выигран. Суд вынужден был оправдать всех подсудимых, признав обвинение в «преступлении против дружественной державы» недоказанным. Лишь для проформы пятеро обвиняемых из девяти были приговорены к непродолжительному заключению за доказанную якобы принадлежность к «тайному сообществу».

Опасаясь гнева начальства, Выводцев писал первому секретарю посольства Крупенскому 30 ноября 1904 г.: «Меня жестоко подвела полиция, уверившая меня, что мои справки послужат лишь руководящей нитью для дальнейших преследований (немецких социал-демократов и русских революционеров. — А.Ш.)». Он просил Крупенского известить его, Выводцева, «предполагает ли его сиятельство (то есть граф Остен Сакен) вновь писать об этом в министерство и очень ли он негодует за то, что я нехотя попался в этот перекрёстный огонь».

Среди других социал-демократов Рейснера посетил Вацлав Воровский, выполнявший поручение Ленина узнать об отношении германских социал-демократов к ситуации в России. Воровский подробно описал беседу с Рейснером в письме к Ленину. Вацлав отметил наивность Рейснера в оценке фактов и событий. А с другой стороны, «он не любит меньшевиков… Может быть нам полезен и ценен».

После Кёнигсбергского процесса Михаил Рейснер быстро переходил, как писал в автобиографии, от «возмущённого либерализма к боевому решительному марксизму». Из его письма: «Я за границей стал каким-то присяжным экспертом по русским делам, участвовал в немецких публичных собраниях, читал доклады на немецком языке в Берлинском университете, в Вене».