В декабре 1923 г. Фёдор Раскольников приехал в Москву из Афганистана. Узнав о возвращении Ларисы из Германии, он пишет ей письмо:

«Плетцуня моя родимая, милая, любимая головушка, маковый цветочек! Безумно нужно мне тебя, кизотную, повидать. Наша бурная первая встреча, вполне естественная после 9 месяцев разлуки, нарушила всю программу наших разговоров. А ведь нам нужно о многом поговорить.

Давай увидимся сегодня или завтра. Я постараюсь держать себя в руках и по мере возможности не расстраивать мою малютку, шлепнувшуюся в арычек, откуда мне так хочется вытащить её…»

Советская писательница, журналист и поэт Лариса Рейснер

В начале 1924 г. издательство «Новь» выпустило первую полноценную книгу Л.М. Рейснер «Фронт» (как-никак аж 130 страниц). Обрадованная Лариса подарила экземпляр Раскольникову. А он ей взамен — согласие на развод. В письме Фёдор делает реверанс:

«Милый Пушитончик, моя ощущаемая супруга, моя неисцелимая любовь. Огромное тебе спасибо за твою книжку — эту прекрасную поэму о нашей любви под выстрелами… Знаешь, почему бы нам не встречаться, почему бы нам не продолжать наше духовное общение? Ведь мы очень большие друзья. Разве это нормальное состояние, когда мы, живя в одном городе, сидим по разным углам и довольствуемся случайной информацией друг о друге. Само собой разумеется, что наши беседы должны протекать спокойно, без всякой истерики. Я думаю, что мы оба в этом отношении сумеем с собой совладать… Мне кажется, что мы оба совершаем непоправимую ошибку, что наш брак ещё далеко не исчерпал всех заложенных в нем богатых возможностей. Боюсь, что тебе в будущем ещё не раз придётся в этом раскаиваться. Но пусть будет так, как ты хочешь. Посылаю тебе роковую бумажку».

Между тем 19 февраля 1924 г. Лариса Рейснер получила вид на жительство как «гражданка г. Люблина Л.М. Раскольникова. Замужняя».

21 января 1924 г. в Горках умер Ленин. 23 января гроб с телом вождя был помещён в Доме Союзов, известном больше как Колонный зал.

У Ларисы Рейснер был пропуск «на право прохода в Дом Союзов к телу Председателя Совета Народных Комиссаров». И пропуск на заседания 11-го съезда Советов Союза ССР (на трибуну). 21 января Ленина не стало, а 27 января «Известия» опубликовали очерк Ларисы Рейснер «Завтра надо жить, сегодня — горе».

«В Колонном зале лежит мёртвый Ильич, и мимо него день и ночь проходит Россия.

Это могло случиться не сегодня, а пять лет назад, когда истеричная баба вогнала свои пули в этот огромный, угловатый череп, в котором думало и пульсировало будущее пролетарской России… Не мог Ленин тогда умереть, — революция, в те дни ещё молодая, свалилась бы вместе с ним… Чудом были все эти годы неслыханного труда, ни разу или почти ни разу не прерывавшегося для отдыха. Считали — так и полагается: над Кремлёвской стеной гаснут к утру и вечером зажигаются белые огни; приходят и уходят вереницы людей. Приходят озлобленными, больными внутренней неуверенностью, сбитые с толку; уходят насыщенными, знающими зачем, как и куда, уходят, разнося по России кусочки его бессонного мозга, а Ленин где-то там сидит всегда.

<..>

Ильичу предстоит теперь долгая, может быть, бесконечная жизнь. Он будет вставать со всякой подымающейся революцией, будет умирать со всякой сломленной».

С конца марта по начало апреля 1924 г. Лариса отдыхала в Крыму под Севастополем.

Летом 1924 г. в качестве корреспондента газеты «Известия» Рейснер совершила поездку по промышленным городам Урала. 16 мая Рейснер в Екатеринбурге. Ларисе очень понравился «Памятник освобождённому труду» — скульптура голого рабочего на постаменте от памятника «Царю-освободителю» (Александру II). Семиметровая мраморная скульптура известного скульптора Степана Эрьзи была установлена 1 мая 1920 г.

Самое забавное, что Степан Эрьзя начал ваять скульптуру Иоанна Крестителя в 1914 г. для собора в Феррацо в Италии. Но после революции Креститель стал рабочим. Ну а в городе памятник прозвали «Ванька Голый».

В конце концов местным властям «страмота» надоела, и 11 июля 1926 г. «Ваньку Голого» увезли от греха подальше в Краеведческий музей.

Далее Лариса посещает рудники и заводы Билимбая, Ревдинский (Демидовский) завод, Лысьвенские доменные печи, Кытлымские платиновые прииски (Тагильские), Кизеловские копи руды и угля, Надеждинские домна и листопрокатный цех. Каждому руднику или посёлку Лариса посвящает очерк.

Так, на Шайтанском заводе Рейснер описывает рабочих мартеновской печи. Саму Шайтанку Рейснер не описывает вообще. Но много уделила вынимания плавке металла, который произвёл на неё большое впечатление:

«Нигде и никогда не бывает металл дальше от своего темного рождения и ближе к нему, чем на празднике выхода. Ничто в минуты кипящего просветления не напоминает о шахте, о сырой и черной билимбаевской яме, и уже через несколько минут на обугленном полу остаются исчерна-сизые, тусклые слитки, покрытые тем налетом металла и угля, от которого на руках горнорабочих образуются несмываемые перчатки».

«Памятник освобождённому труду». Скульптор С. Эрьзя. 1920 г.

Впечатлили Ларису и молодые шайтанские рабочие:

«У печи — все сильные, молодые, здоровые люди. Как ни жарит мартен, жить под чистым уральским небом всё-таки легче, чем в вонючей тесноте нашей Выборгской».

В августе Рейснер отправляется на Донбасс: шахты Горловки — соляные рудники украинского Бахмута. В декабре — текстильные фабрики Иваново-Вознесенской губернии.

Из этих маршрутов сложилась книга Ларисы Рейснер «Уголь, железо и живые люди».

Радек писал, что «книга “Уголь, железо и живые люди” — …это была работа тяжёлая и физически, и морально, за которую взялись бы немногие писатели».

«Каждая главка книги “Уголь, железо и живые люди” начинается с истории того завода, которому посвящена. История же обычно открывается с пугачевских дней, которые внесены в летопись заводов. Касалась история и недавнего “колчаковского” периода:

“Зачем Колчаку было идти в Кытлым? Мостить болота трупами, дышать гарью лесных пожаров, чувствовать со всех сторон уколы партизанщины, проваливаться в трясину со своими пушками и обозами? Но по полевому телеграфу, по стальной бечевке, висевшей от сосны к сосне, — из Парижа и Лондона шли длинные и повелительные приказы.

— Чёрт возьми, адмирал, для чего же мы вас нанимали?

Телеграф икал от иностранных слов, от этого взбешенного urgent, urgent, urgent, с которыми Европа стремилась к серебристой платине, мирно дремавшей в земле под оборванным пологом из моха, хвои и снега”.

“Представить себе Урал — с его вековыми промышленными гнёздами, рассеянными по лесным трущобам, всю эту выдержку, дисциплину, десятки и сотни тысяч самых квалифицированных, самых искусных рабочих, бьющихся за существование и победу республики труда, сколько жизней, сгорающих в тропиках металлических заводов, сильных, мужественных жизней, брошенных в горы, на наковальни, под молот нищеты, в болота ядовитых цехов, под пресс трудных, по существу несправедливых тарифов, которые отпадут только с возрождением хозяйства… И не надо забывать, что мужество это на голодный желудок…

Каждый взмах кирки на этих дьявольских рудниках совершается в надежде на скорое наступление жизни более человеческой и справедливой.

Не позволяйте пухнуть спецу, штатам, всей этой стае мелких цифр, раскладных расходов…

Нелепость какая-то. Сидят люди в тайге, где деревья тысячами мрут от старости, где их рубить некому, а рабочий забит в клопиную щель, не может добиться бесплатного или очень дешевого тёса на постройку…

А что будет, если где-нибудь рядом с Кытлымом появится хотя бы уркартовская концессия, даст рабочим сапоги, в двадцать четыре часа нарубит светлого строевого леса, поставит глазастые солнечные дома, привезёт прозодежду и консервы? Люди сбегут или нальются ядом зависти.

…Массы, отстоявшие свои рудники с оружием в руках, засеявшие их своими костями в годы голодной войны, совершившие то, что специалистам казалось невозможным, требуют теперь одного — и к этому сводятся все жалобы, все недовольства и недоразумения, — такого же отношения к своему быту, какое они сами уделяют машине, производству и всем его нуждам. Невнимание к мелочам карается на производстве самым безжалостным образом, и притом немедленно: взрывом, увечьем, ранением.

…Случайно или нет, на прокате листового железа работает целое село фабричных крестьян… Все пожилые люди, имеющие собственные домики и хозяйства при старинном вятском заводе. Крестьяне, не бегавшие ни от белых, ни от красных, и выброшенные теперь на пролетарскую улицу разорением своего барина — завода, пустившего их по миру, как раньше дедушка проигрывался в карты. Они не могут забыть ни старого режима, ни своих покинутых деревень, долго живших под кнутом, но сытно, в собственном домике, при собственной корове… Эта деревня у станка ни одного человека, ни единого не дала в ленинский набор. Молча отказала.

…Товарищ Юферов — тоже большевик… старый штейгер. На вопрос о том, какая же последняя мысль, какой внешний толчок заставил его вступить в ленинский набор, товарищ Юферов дал ответ, от которого мрак этой ямы повёл черными бровями, а воды, мокрые лапти, зарплата, все колышки, которыми измеряется рабочий быт, потеряли вес и значение.

— Я в партию пошёл, чтобы буржуазия заграничная смотрела на нас не так, как на ничтожество”»[80].

В литературной среде кто превозносил до небес Ларису Рейснер, кто ёрничал по её адресу. Приехавший в 1925 г. в Москву 23-летний поэт Иосиф Уткин сочинил в честь Ларисы целую оду:

Наоборот, Демьян Бедный, выступая на конференции пролетарских писателей, назвал Ларису Рейснер «нарочито-изломанной, жеманной». Но редакция «Правды» осудила его выступление как «отрыжку комчванства» («Правда» за 15 января 1925 г.).

1 марта 1925 г. из-за конфликта с редактором Рейснер выгнали из редакции «Известий». Она в духе нового времени пошла жаловаться в партком: «…меня, все-таки не новичка в литературе и члена партии с 1918 г., без всякого предупреждения выбросили вон так, как в старое “доброе” время буржуа гоняли свою прислугу. Вдогонку мне было сказано, что я самый плохой сотрудник газеты, не выполняю нормы и т. д.».

Партком отправил её заявление в ЦК ВКП(б). В результате Юрий Стеклов был снят с должности ответственного редактора. По предложению Михаила Калинина Президиум ВЦИК СССР с 19 июня 1925 г. назначил редактором И. Скворцова-Степанова.

«Весною жестоко разыгралась моя старая тропическая малярия, я буквально стала терять работоспособность и после консультации с проф. Нечаевым и доктором Цейсом решила ехать в Гамбург лечиться в тамошний тропический институт, конечно, за свой счёт, а не “Известий”», — пишет Рейснер в записке о конфликте со Стекловым. Она просит выдать ей вперёд жалованье за два месяца и 100 рублей аванса в счёт гонорара — «…я дам для газеты целый ряд очерков из жизни немецкого рабочего, буржуа, интеллигента».

22 апреля 1925 г. из Гамбурга родителям Ларисы пришла телеграмма в Пятый дом Советов: «Приняты в институт». Они ответили Ларисе и Игорю, который тоже лечился от малярии: «Мы ждали, что Лери свалится, иначе быть не могло».

Писатель Юрий Либединский вспоминал высказывания Ларисы о тропическом институте: «Ну, кто мог лежать в таком институте? Конечно, всякого рода колониальные хищники, авантюристы и конквистадоры, англичане, немцы, французы, голландцы… Я была единственной женщиной и к тому же коммунисткой… Они таращились на меня, но старались быть галантными. Среди них был заболевший малярией уже в Европе индус. Они все сторонились его, как “цветного”. Он сидел за одним концом табльдота, а они все за другим. Я, поняв ситуацию, села с ним рядом. Так-то!»

Лариса с братом Игорем. Висбаден. 1925 г.

Затем брат и сестра Рейснеры переезжают в Висбаден. На курортной карте фрау Рейснер (пользование источниками с 29 апреля по 25 мая 1925 г.) значится: «Климатический курорт Нероберг расположен в 245 м над уровнем моря в горном лесу. Ландшафтный курорт лучше всего подходит и рекомендуется лицам, испытывающим потребность в отдыхе, и людям с расстройством нервной системы».

Из Висбадена Лариса пишет родителям в Москву:

«Мои Мушки и родители! Во-первых, о творчестве, как о важнейшем. Написала нечто: “Ullstein Verlag” [очерк “Ульштейн” для книги “В стране Гинденбурга”]. Кажется, одна из лучших моих будет вещей. Начала “Рур”. Привезу домой полный груз. Во-вторых, мои письма относились к периоду кризиса, который пережит и кончен раз и навсегда. Мне не хочется об этом писать — но как люблю маму: никто не хотел меня поломать и никто бы этого не позволил. Если я сегодня чего-нибудь боюсь, то не мелочных напастей, а большого солнечного света, тяжести, которую, быть может, тяжелее всего нести человекам: тяжести безоблачного и полного счастья.

Мы умели быть лёгкими и счастливыми, будучи придавлены злым дубовым комодом. Теперь вопрос о том, сумеем ли сохранить эту ясность и вечную свежесть на вольном воздухе. Я не боюсь и не сомневаюсь. Кто проиграет в этой большой игре — прав и богат перед собой и “святым духом”… Всю жизнь ищут, и всю жизнь боятся встретить этот свой неизбежный час жертвы и самоотречения [последняя фраза зачеркнута]. Мы вместе в Берлине. Завтра летим аэро на юг. Затем К. один — домой, я ещё 3 недели попишу.

Получила очаровательное письмо от новых “Известий”. Пишу и для них. Из намёков видно, что поставлен вопрос о посылке меня в Китай. Вот тебе и Скворцов! Кажется, редактор с чутьём. Ещё больше вошла в немецкую grosse Press [большую прессу]».

В июне 1925 г. Лариса возвращается в СССР. И вот она вновь на любимой даче в Кунцево. Там летом 1925 г. Лариса написала книгу очерков «В стране Гинденбурга» («Очерки современной Германии»), которая уже в 1926 г. издательство «Правда» выпустило массовым тиражом.

В очерке «Крупп и Эссен» Рейснер даёт историю завоевания рынка сталью Круппа:

«Как чайные ложки или наволочки владетельной семьи, так и города Рура, его улицы и заводы и шахты помечены именем Круппа… Фабричные трубы стоят, вытянув шеи, подавленный богатством, оглушенный запахом денег, город бежит мимо… Крупп, как кур, передушил своих слабых соседей, проглотив или насильственно слив их владения со своими в форме акционерных компаний… Далеко на юге Германии, на Руре, день и ночь дымились заводы, пылали печи, лился и плавился металл, изготовляли пушки, ружья, мортиры, гаубицы, взрывчатые вещества для всякого, кто за них мог заплатить. Это был арсенал мира.

<..>

С первого взгляда мне показалось, что эссенский горняк или металлист живут лучше нашего. Воротничок и манишка, чистая обувь, приличная шляпа… Немецкий рабочий отказывает себе в самом необходимом, недоедает, недосыпает, лишь бы прилично одеться и не выделяться в толпе своим бедным платьем. Культурные потребности его бесконечно выше наших. Он никогда, пока нищета не переломит его костей, не оденет грязной рубахи, не потерпит в своем доме клопа или таракана».

Здесь, как и раньше, мы видим, что Лариса Михайловна плохо разбирается в военной технике и производстве. Конкретики у неё о фирме Круппа никакой. А насчёт «передушенных соседей», то главный соперник Круппа — фирма «Рейнметалл» — успешно конкурировала с Круппом в Первой мировой войне, в поставках в СССР в 1920–1930-х годах и во Второй мировой войне. Ну а вот жизнь и быт германских рабочих Рейснер знала прекрасно.

В 1925 г. Лариса продолжает жить в Пятом доме Советов. Карл Радек по-прежнему жил в Кавалерских корпусах в Кремле вместе с женой Розой Марвикиевной и дочерью Софьей.

Соседкой Рейснеров по Пятому дому Советов была 19-летняя Галина Серебрякова, позже ставшая известной журналисткой и писательницей. Персонаж довольно интересный. Родилась Галина в 1905 г. в семье врача Иосифа Моисеевича Бык-Бека. В 1923 г. была замужем за партийным деятелем, рьяным троцкистом Леонидом Серебряковым. Через год развелась и в 1925 г. вышла замуж за наркома финансов Григория Сокольникова. Фамилию и квартиру оставила прежними.

Галина Серебрякова вспоминала: «…я нашла в Рейснер очень нужного мне доброжелательного критика… И мысленно прозвала её королевой амазонок. Соразмерность черт лица, приятный взгляд светлых глаз, красивые зубы — всё было безупречно. Смущал только высокий рост, величина рук, ног и всего могучего тела. Позже, бывая в Германии, я не раз встречала очень похожих на неё женщин и поняла, что она родилась образцом саксонской красоты».

Галина Серебрякова

В 1924 г. в Москву приехала писательница Лидия Сейфуллина. Её первые произведения — «Правонарушители», «Перегной», «Александр Македонский» — получили широкую известность. Она знакомится с Рейснер. В записной книжке Ларисы, составленной 24 августа 1924 г., есть запись: «Сейфуллина — 1 Басманный пер. 10б кв. 19 за Красн, ворот. 2-й».

В сборнике воспоминаний о Рейснер Николай Смирнов назвал свою главу «Неотразимый образ»: «Здесь можно было увидеть и молодого крестьянского поэта, писавшего “гнедые” стихи о башкирских кобылицах, и солидную, похожую на институтскую классную даму Ольгу Форш, читавшую своим мужским баритоном антологические стихотворения, и цыгански-смуглого M.М. Пришвина в охотничьих сапогах и синей толстовке, из левого кармана которой всегда выглядывала новая рукопись, а иногда в качестве воздушного деликатеса — звонкого Виктора Шкловского, самовлюбленно роняющего свои “бисерные” афоризмы, вроде:

— NN не критик, а знак восклицательный к Бабелю! Нередко приходил сюда и степенный, неторопливый Исаак Эммануилович Бабель, очень подробно рассказывающий о залежах своих рукописей… Ларису Михайловну можно было узнать по звонку, — во всяком случае, Л.Н. Сейфуллина различала её звонок безошибочно.

— Это Лариса, — говорила она, идя открывать дверь. Лариса Михайловна и здесь, как всегда и везде, не могла сидеть спокойно: с кресла пересаживалась на диван, с дивана — к письменному столу, на котором лежала рукопись “Виринеи”, написанная учительски строгим широким сейфуллинским почерком. Она не могла допить чашки чая, бросалась к дремлющему в углу ирландскому сеттеру, пушистой, агатово-золотистой Тайге, потом с такой же поспешностью переходила к книжной полке.

О литературе она говорила увлекательно и горячо. В своих суждениях была прямолинейна, иногда резка. Много рассказывала о Леониде Андрееве, собиралась писать воспоминания о нём. Мечтала о выпуске альманахов “Мой любимый писатель” и “Моя первая любовь”. В них должны были принять участие лучшие современные беллетристы. В редколлегии альманахов она видела Сейфуллину и себя. Обо всём говорилось по-настоящему: темпераментно, с огоньком.

Лариса Михайловна, постепенно оживляясь, успокаиваясь, прочно осаживалась в кресле.

Было бы ошибочным представлять Ларису Михайловну скульптурно-строгой или, с другой стороны, постоянно весёлой, подвижной, смеющейся женщиной. В ней проскальзывала иногда некоторая утомленная грусть, — она нередко была усталой и молчаливой, внимательно слушающей других. Слушая других, она чуть склоняла свою небольшую, гладко причёсанную голову, слегка щурилась, неторопливо поигрывала бровями и подолгу смотрела в одну неопределённую точку. Обычно она завладевала разговором, ведя его с непринуждённой лёгкостью. Она была редкостно-интересной собеседницей. Её вызолоченный, напряжённый голос звучал уверенно и удивительно ровно. Слушали её с неутомляющимся вниманием.

Супруги Лидия Сейфуллина и Валериан Правдухин

Сейфуллина, не мигая, следила за ней своими тёмными, ночными, древнестепными глазами. Сощурившийся Бабель, тонко сжав яркие губы, старался запомнить и певучий голос рассказчицы, и играющий отблеск электричества на крыле птичьего чучела туманно-радужной горной индейки. И только неутомимая Тайга беззаботно прохаживалась по комнате, жёстко выстукивая восковыми когтями и, по очереди обходя гостей, тепло опускала на их колени молчаливую бронзовую голову».

На квартире Сейфуллиной и её мужа журналиста Валериана Правдухина собиралась литературная и окололитературная богема. Однако осенью 1925 г. Сейфуллина и Правдухин переехали в Ленинград.

Из письма Сейфуллиной:

«11 октября 1925 г.

Лариса Михайловна!

Где Вы, неподобная и бесподобная бабёнка! Жажду поглядеть на Вас, послушать Вас. С марксистской точки зрения, Вы — большая свинья, но т. к. я “попутчик” с путаной идеологией, то думаю, что в общем и целом Вы — ангел, и я Вас по-прежнему люблю. Черкните, мерзкая бабёнка, хоть пару слов о себе. А лучше всего приезжайте к нам, хоть на день, посмотрите на нас, проживающих ныне в бельэтаже и распространённости на целых 4 комнаты с кухней и тёплыми удобствами в соответствующей стильной обстановке. Жду ответа. Передайте большой привет К.Р. Я с ним тщилась поговорить по телефону, но телефон заупрямился. Очевидно, заподозрил меня в эротических устремлениях. Этого не было, хотя и помираю, так он мне глянется, правда, очень его люблю. Но позвонила я, чтобы узнать, где Вы. Так и не узнала. Пребываю в горестном неведении до сих пор, извлеките из него.

Ваша, конечно, только душой, ибо тело мое Вам никак ни к чему, Л. Сейфуллина».

Ответное письмо Ларисы Рейснер написано на бланке «Известий»:

«Моя любимая Лидия Николаевна, только вот вернулась из Ялты, куда уехала на другой день после того, как Вы были здесь, и пишу Вам из мутного места, как видите, на бумажке. Чем больше времени уходит с Вашего бегства из Москвы, тем больнее болит то пустое место, где были Вы, Ваш самовар, чучела, и необыкновенное тепло, которого нигде, кроме Вашего дома, не испытывала. Пожалуйста, простите меня: какая ужасная ошибка Ваш отъезд. Кажется, тут пищит и плачет не только мой личный эгоизм, — хотя я действительно потеряла единственных друзей, какие были».

В 10-м номере журнала «Новый мир» за 1925 г. появилась резкая критическая статья Георгия Якубовского «Сейфуллина и её критики». Якубовский — 31-летний журналист, примкнувший к большевикам в возрасте 14 лет, в 1924 г. он руководил писательской группой «Кузница». В своей статье Якубовский обрушился на повесть Сейфуллиной «Виринея». Там ему, к примеру, не понравилась фраза крестьянина: «Земля нынче хорошо родит. Большевиками унавожена» и т. д.

Лариса Рейснер немедленно вступилась за подругу. В № 1 журнала «Журналист» вышла статья Рейснер «Против литературного бандитизма». Статья интересная, и её полный текст приведён в приложении. В ней мне хочется выделить мнение Рейснер о Михаиле Булгакове: «Булгаков написал талантливейшую книгу, но скверную и вредную. Его книга — книга врага, и она не будет признана».

Как и в случае с «политическим путчем», высказывание Рейснер о Булгакове позже повторится с точностью до наоборот.

Стоит заметить, что в январе 1926 г. главным редактором «Нового мира» стал Вячеслав Полонский (Гусин). В своём дневнике, опубликованном в 2008 г. в журнале «Новый мир» № 5, он дал куда худшую характеристику Сейфуллиной:

«Сейфуллина уродлива, ужасна, пахнет водкой. Ужасна судьба: она ощущает своё безобразие: природа наградила её тонкой душевной организацией, жаждой жизни, славы, творчества — и дала внешность Квазимодо. Она коротка, — ростом с десятилетнего ребёнка, толста, её лицо кругло, тупой утиный нос, широкие щеки, широкий рот, большие чёрные, умные и прекрасные глаза, — в общем, курноса, коротка, черна, широколица — и страдает от своего уродства очень. Начала писать — быстрая, стремительная слава, её книги расходились тысячными тиражами, статьи сыпали одна другой хвалебней, её вещи изучались в школах, она провозглашена была советским Толстым. Затем — стремительное падение: несколько плохих вещей — и долгое молчание. В перерывах новые вещи — слабые художественно, не производят впечатления. Она начинает пить, делается алкоголичкой, напивалась безобразно, кляла судьбу, и себя, и литературу. Лечилась от запоев, временами бросала водку — и вновь начинала. Разуверилась в своем таланте, в пьяном виде цинично намекала на то, чего ей не хватает, чтобы быть “мужчиной” в творчестве. Сейчас хочет переехать на житье в Москву, очевидно, переменить место. Но как будто пьёт, по крайней мере, пила на банкете, да и сегодня от неё разит водкой. И жалкая, и умная, и талантливая, и бездарная. Чего-то ей действительно не хватает. Она, конечно, была переоценена.

В этом — причина несчастья. Трагедия от незаслуженной славы».

Обратим внимание, этот фрагмент не полемическая статья, а дневник, написанный Полонским для самого себя. Фрагмент дневника неплохо показывает нравы взаимоотношений писательской богемы 1920-х.

Как писал Михаил Булгаков: «Нет пагубнее заблуждения, как представить себе загадочную великую Москву 1923 года, отпечатанной в одну краску. Этот спектр, световые эффекты в ней поразительны, контрасты — чудовищны».

Галина Пржиборовская утверждает, что Булгаков «взял резко антирелигиозные высказывания для своего Берлиоза из вступительной статьи М. Рейснера к книге А. Барбюса “Иисус против Христа”».

24 января 1924 г. ОГПУ арестовало 65-летнего Ивана Окладского — активного участника партии «Народная воля». В 1881 г. он был приговорён к смертной казни, но покаялся и стал выдавать своих товарищей. Его показания сыграли важную роль в разгроме партии «Народная воля».

В конце 1924 г. начался процесс Окладского, широко освещённый в советской печати. Естественно, на шумный процесс приехала и Лариса Рейснер. По результатам процесса Лариса написала очерк «Окладский». Несколько цитат из очерка:

«Совершенно гениален фокус, придуманный Плеве для уловления Окладского. Он обратился прямо к его классовому чувству — слепому, щенячьему, извращённому, но всё-таки классовому чувству… Попивая кофе с ликёром, Плеве не одну ночную беседу посвятил на то, чтобы доказать Окладскому, как далеко его дело, дело рабочего, от дела интеллигентов, с которыми у правительства особый разговор, — лишь бы “народ” оставался нейтральным»[81].

Представим себе, глава департамента полиции лично ночью пьёт ликёр с провокатором! А Рейснер писала не художественное произведение, а репортаж из зала суда.

14 января 1925 г. Иван Окладский был приговорён к 10 годам тюрьмы и в том же году умер в заключении.

В 1925 г. в СССР создали две юбилейные комиссии для организации торжеств по поводу 100-летия восстания декабристов. Естественно, пик торжеств пришёлся на декабрь 1925 г. Лекции, доклады, брошюры, книги, массовые манифестации, переименования улиц, площадей, набережных, открытие памятников декабристам.

Рейснер не осталась в стороне от кампании по прославлению памяти декабристов. Историк Павлов-Сильванский, друг её отца и персонаж её романа «Рудин», первым из историков читал следственные дела декабристов в начале века. В декабре 1925 г. Лариса приехала в Ленинград и встретилась с известным историком П.Е. Щёголевым.

Естественно, Лариса пишет о декабристах с позиции участника Гражданской войны. Она точно подметила принципиальную ошибку декабристов: «цвет своей эпохи, самые тонкие, самые блестящие люди того времени» отказались от революции, не желая допустить народных бунтов. Поэтому были обречены, а их цель повернуть Россию на путь законов и свободы личности недостижима противостоянием “нелепого каре” на Сенатской площади».

Очерк о князе Сергее Трубецком Лариса завершает единством места, связующим времена: «Как раз напротив Кронверкского вала и того места, где вешали декабристов, наискось через небольшой канал стоит теперь небольшой белый дом. С его балкона через сто лет после казни декабристов говорил Ленин. Когда Рылеев корчился в петле, дома этого ещё не было».

Тут Ларису Михайловну нужно немного подправить — «небольшой белый дом» — это дворец балерины Кшесинской, построенный на средства, вырученные ею от афер с Военным ведомством и заводами Шнейдера и Путиловским.

Размер дворца 50 × 50 метров. По площади жилых помещений дворец Кшесинской существенно превышал левое крыло Александровского дворца в Царском Селе — основной резиденции Николая II и его семьи.

Любопытно, что сказала бы Рейснер об установке в 2013 г. памятника великому князю Михаилу Николаевичу в 40 метрах от памятника на месте казни декабристов?

Великий князь Михаил Николаевич 20 лет был наместником на Кавказе, почти 50 лет — главным фельдцейхмейстером России, при нём русская артиллерия вышла на передовые рубежи. Победы в сражениях, в которых сам Михаил Николаевич и не участвовал, тем не менее обязаны тем реформам артиллерии, которые он вовремя провёл.

И действительно, 20-летний Михаил, сын императора Николая I, в 1852 г. был назначен генерал-фельдцейхмейстером (начальником всей русской артиллерии). Михаил служил в строевой части и к руководству артиллерией никакого отношения не имел. А в 1862 г. Михаил был назначен наместником на Кавказ.

На Кавказе Михаил пробыл до июля 1881 г. Как Михаил мог руководить Артиллерийским ведомством в Санкт-Петербурге из Тифлиса? Притом что Тифлис был соединён с Петербургом железной дорогой только в 1883 г., да и то кружным путём через Баку и Минводы.

С момента отправления Михаила на Кавказ Артиллерийским ведомством официально (!) руководил генерал от артиллерии А.А. Баранцев. Именно под его руководством русская артиллерия вместе с прусской стала лучшей в мире.

В конце XIX — начале XX века генерал-фельдцейхмейстер Михаил большей частью проживал во Франции. По сему поводу генерал А.А. Мосолов (начальник канцелярии Министерства императорского двора) писал: «Он… предпочитал свою виллу “Венден” в Каннах дворцам, которыми он владел в Санкт-Петербурге». А с 1903 г. Михаил практически безвыездно жил в Каннах, где и умер 5 декабря 1909 г. Тем не менее, даже находясь во Франции, великий князь сумел нанести огромный вред отечественной артиллерии.

Ещё на Кавказе он стал готовить себе преемника на должность генерал-фельдцейхмейстера в лице своего сына Сергея. А в 1904 г. Сергей стал официальным заместителем генерал-фельдцейхмейстера (с 1904 г. — инспектором всей артиллерии, а с 1905 г. — генерал-инспектором).

Матильда Кшесинская и Сергей при содействии Михаила Николаевича образовали нечто типа синдиката с правлениями заводов Шнейдера во Франции и Путиловского в Петербурге.

И такому персонажу поставили памятник рядом с памятником декабристам, людям, отдавшим жизни за то, чтобы подобного бардака не было в России.

Михаил Булгаков. 1926 г.

Очерк Ларисы Рейснер «Князь Сергей Петрович Трубецкой» был опубликован в «Известиях» 1 января 1926 г. Там же 5 января был напечатан очерк «День 14 декабря». 9 января в «Красной газете» вышли отрывки «О бароне Штейнгеле, декабристе», «О Каховском». Целиком «Барон Штейнгель» был опубликован во втором номере «Красной нови» за 1926 г.

Ряд исследователей намекают на то, что интерес Рейснер к декабристам связан с их принадлежностью к масонским ложам.

Князь Сергей Петрович Трубецкой. Худ. Головачёв П.М. До 1906 г.

В исторических трудах и воспоминаниях современников содержатся сведения о том, что Карл Радек входил в масонскую ложу «Великий Восток». В частности, об этом писал поэт и издатель альманаха «Оккультизм и йога».

Позже о масонстве Радека упоминал и профессор Н.А. Богомолов в книге «Масонство в 20-е годы в Советской России».

Документов на сей счёт масоны не оставили, но пока никто и не опровергает масонство Радека.

Замечу, что тема масонства в начале 1920-х годов в Советской России была весьма актуальна. Дело дошло до того, что Четвертый конгресс Коммунистического интернационала, состоявшийся в Москве в 1922 г., в особой резолюции запретил коммунистам принадлежать к каким-либо масонским ложам.

Памятник великому князю Михаилу Николаевичу. На заднем плане памятник декабристам. 2015 г. (Фото А. Широкорада)

Участие Ларисы Рейснер в масонских ложах или даже её мнение о масонах в доступных материалах отсутствует. Можно ли предположить, что Лариса Михайловна, вращаясь вреди десятка масонов — от Николая Гумилёва до Карла Радека, — нигде не высказывалась о масонах?