Первый раз Лариса Рейснер и Гумилёв встречаются 27 января 1915 г. в кафе «Бродячая собака» (Гумилёв тогда получил свой первый Георгиевский крест).

Об этом знаменитом кафе стоит сказать особо.

31 декабря 1911 г. в доме № 5 по Михайловской площади (ныне — Площадь Искусств) Петербурга распахнуло свои двери артистическое кафе или арт-подвал «Бродячая собака». В названии обыгран образ художника как бесприютного пса.

Эмблема арт-подвала «Бродячая собака» работы М. Добужинского. 1912 г.

Учредителем кафе было «Общество интимного театра». В 1909 г. его основали режиссёры Николай Евреинов, Фёдор Комиссаржевский, Александр Мгебров, писатель Алексей Толстой и антрепренёр Борис Пронин. Они и придумали название кабаре. Когда в конце декабря 1911 г. компания искала в Петрограде место, чтобы отметить Новый год, Толстой спросил у Евреинова: «А не напоминаем ли мы сейчас бродячих собак, которые ищут приюта?» А тот ему ответил: «Вы нашли название нашей затее, пусть этот подвал называется “Бродячей собакой”».

Стены кафе были расписаны художником Сергеем Судейкиным. Именно он помимо панно рисовал программы вечеров и даже маскарадные костюмы.

Кабаре изначально задумывалось как площадка для собраний представителей искусства: поэтов, писателей, художников, актёров и музыкантов. Над входом в «Подвал» даже висел плакат с надписью «Все между собой считаются знакомы». Сюда приходили, например, футуристы, символисты, акмеисты, «цеховики», «мирискуссники». В «Бродячей собаке» веселились, читали стихи, дискутировали и просто общались: для многих она стала вторым домом.

О вечерах в «Собаке» написала Анна Ахматова:

11 февраля 1915 г. на «вечере пяти» (поэтов Давида Бурлюка, Василия Каменского, Игоря Северянина и художников Сергея Судейкина и Алексея Радакова) Владимир Маяковский, в официальную часть не включённый, попросил у Пронина разрешения прочесть свои стихи.

И он прочел «Вам!»

Эффект был потрясающий. Кто-то из дам был близок к обмороку, кто-то бился в истерике. Поднялся крик, женский визг. Маяковский молча стоял на эстраде, куря сигару.

16 марта 1915 г. полиция Петрограда закрыла арт-клуб «Бродячая собака» из-за драки, устроенной Владимиром Маяковским.

Арт-подвал «Бродячая собака»

По другой версии, «Бродячую собаку» закрыли по распоряжению петроградского градоначальника, генерал-майора князя Оболенского, за незаконную торговлю спиртными напитками во время сухого закона, введённого с приходом войны. В кабаре нагрянула с обыском полиция, обнаружила запас запрещённого во время войны спиртного, и «Собака» была закрыта.

Но вернёмся к встрече Ларисы и Николая 27 января 1915 г.

Гумилёв читает свои «окопные» стихи.

Наконец Ларису приглашают на сцену, и она декламирует своё стихотворение «Медному всаднику».

Когда Лариса перестаёт читать, публика вяло аплодирует. Гумилёв улыбается и говорит сидящей рядом с ним даме: «Девушка очень красива, но бездарна».

В сентябре 1915 г. Гумилёв приехал в Петроград, ожидая перевода в 5-й Александрийский гусарский полк. Организовал собрания — хотел объединить литературную молодежь, надеялся, что эти собрания в какой-то степени заменят распавшийся перед войной Цех поэтов.

Николай Гумилёв. 1915 г.

У него множество романов — с поэтессой Марией Левберг, поэтессой Маргаритой Тумповской, поэтессой и переводчицей Ольгой Мочаловой.

Мочалова записала рассказ Тумповской о её романе: «На литературных вечерах, где мы с Н.С. бывали, он ухаживал одновременно и за Ларисой Рейснер. Уходил под руку то со мной, то с ней. Лариса Рейснер была одной из тех революционерок, которые кладут голову на гильотину, картинно позируя».

В начале 1916 г. Гумилёв пишет пьесу «Дитя Аллаха», которую он называл «арабской сказкой о трёх картинах».

Авторское определение жанра пьесы — «арабская сказка в трёх картинах» — отражает особенности сюжета. Действие происходит в средневековом Багдаде и его окрестностях, как во многих сказках «1001 ночи». Также в пьесе фигурируют некоторые персонажи восточных легенд — например, Синдбад, Искандер. В основе сюжета — традиционный для сказок мотив поиска достойного возлюбленного, лучшего из людей. Им оказывается поэт, что характерно для творчества Н.С. Гумилёва в целом.

Картина первая. Восхваляющему Аллаха дервишу является Пери, сошедшая с небес. Она ищет лучшего из людей, чтобы стать его женой — такова её награда за верное служение богу. Дервиш вручает Пери единорога и кольцо Соломона, которые должны помочь определить достойного. Пери отправляется в путешествие по земле. Она поочерёдно встречает сластолюбца-юношу (его убивает единорог), воинственного бедуина (которого сражает призрак Искандера) и халифа (который умирает, надев кольцо). Виня себя в их смерти, Пери возвращается к дервишу. Старец обещает ей искупление этого греха.

Картина вторая. Дервиш приводит Пери в Багдад, где она встречает родственников убитых. Однако матери юноши, брату бедуина и сыну халифа нет дела до мести. Старуху интересуют лишь деньги и городской кади, бедуин сам едва спасается от казни, а новый халиф ожидает приезда своего друга Синдбада. Дервиш сулит Пери встречу с духами убитых.

Картина третья. И вот Дервиш и Пери — в волшебном саду поэта Гафиза. Он восхваляет Аллаха и красоту мира в песнях. Дервиш рассказывает Гафизу о беде Пери, и поэт с помощью магии вызывает призраки умерших. Выясняется, что в посмертии они чувствуют себя лучше, чем в жизни. Дух юноши является с прекрасной спутницей — волшебной девой Эль-Анка, дух бедуина рассказывает о вечном сражении в аду, где он стоит плечом к плечу с героями древности, а дух халифа, потомка Пророка, пребывает в раю — вместо него на зов является ангел смерти. Пери больше не чувствует угрызений совести по поводу смерти предыдущих женихов. Гафиз признаётся Пери в любви, и она отвечает согласием.

Не исключено, что под красавицей Пери Гумилёв подразумевал Ларису Рейснер. Правда, Гумилёв говорил и Ольге Арбениной, и Анне Энгельгардт, что посвятил поэму именно ей.

Однако имя Пери (Лери) поэт придумал именно для Рейснер. Больше именем «Лери» он никого не называл. Ну а Лариса в письмах к Гумилёву и своих статьях и прозе называла его Гафиз.

В чём-то судьба Пери в «Дитя Аллаха» напоминает жизнь самой Ларисы Рейснер — все герои её романов: Гумилёв, Троцкий, Раскольников и Карл Радек, погибают насильственной смертью.

При создании текста пьесы Гумилёв ориентировался на готовящуюся постановку — объявления о ней уже появились в газетах. Музыку для пьесы должен был написать композитор Артур Лурье. Художественным оформлением занимался П.В. Кузнецов. Художник нарисовал несколько эскизов кукол, которые затем были опубликованы в качестве иллюстраций к первому изданию пьесы. Весной 1916 г. в «Обществе ревнителей художественного слова» обсуждался вопрос о постановочных возможностях «Дитя Аллаха» (дискуссия затем появилась в «Аполлоне» (1916, № 4–5)).

Однако постановка в театре марионеток П. Сазонова и Ю. Слонимской так и не состоялась — война и материальные трудности стали причиной закрытия театра. Поэтому в следующем, 1917 году пьеса была опубликована на страницах «Аполлона» (№ 6–7). Отдельное издание «Дитя Аллаха» вышло уже после смерти автора, — в Берлине в 1922 г.

Весной 1916 г. в Петрограде у Гумилёва возник замысел лирической драмы «Гондла». Пьеса была написана летом 1916 г. в военном санатории в Массандре, а в августе, возвратившись в Петроград, Гумилёв прочитал её в редакции журнала «Аполлон».

Кратко о сюжете поэмы. На престол древней Ирландии вступает горбатый король Гондла. Он нежно влюблён в красавицу языческой Исландии Леру. Казалось, их брак сумеет примирить два племени — «лебедей» и «волков». В поэме немало условностей и декоративности, различных атрибутов экзотики, к которым так тяготел поэт. После гибели Гондлы патетично звучали заключительные слова Леры:

Знаменательны последние слова Леры:

«Гондла» была напечатана в январском номере журнала «Русская мысль» за 1917 г. В мае того же года горьковский журнал «Летопись» напечатал один из первых откликов на «Гондлу». Он принадлежал перу Ларисы Рейснер, постоянно сотрудничавшей в журнале.

«Как рецензент Рейснер пыталась быть максимально беспристрастной и старалась от частностей перейти к обобщениям. Рецензия давала характеристику акмеизму как “эстетической школе”, в которой “вся тяжесть нового миросозерцания” и ряд “исторических и философских тем” втискивались в малые поэтические формы. По её мнению, появление драмы Гумилёва заметно расширило привычные представления критики о возможностях нового литературного течения. Рейснер пишет: “Всё в ней радуется своему большому росту, стих расправляется в монологах и диалогах, играет силой, не стеснённой архитектурным, героическим замыслом. Даже театральные, бутафорские мелочи: заколдованная лютня, охраняющая певца-лебедя, когти и клыки его последователей — только усиливают чисто поэтическую ценность поэмы”. Рецензент убеждён, что “легенда нужна как роль, как диалектический прием для накопившейся, неудержимо растущей энергии стиха”»[71].

23 сентября 1916 г. — дата первого из сохранившихся писем Гумилёва к Ларисе Рейснер. 5 июня 1917 г. помечена последняя открытка, написанная предельно коротко и почти официально. Сохранилось всего одиннадцать посланий, пять из которых составляют стихотворные строки. Динамика сердечного увлечения своеобразно отразилась в них, и в первую очередь в обращениях поэта: от «Лери» и «Лерички» до «Ларисы Михайловны».

Первое сохранившееся письмо Гумилёва написано на фронте в Курляндии 8 ноября 1916 г.:

«“Лери, Лери, надменная дева, ты как прежде бежишь от меня”. Больше двух недель, как я уехал, а от Вас ни одного письма. Не ленитесь и не забывайте меня так скоро, я этого не заслужил. Я часто скачу по полям, крича навстречу ветру Ваше имя. Снитесь Вы мне почти каждую ночь. И скоро я начинаю писать новую пьесу, причём, если Вы не узнаете в героине себя, я навек брошу литературную деятельность.

О своей жизни я писал Вам в предыдущем письме. Перемен никаких и, кажется, так пройдет зима… Кроме шуток, пишите мне. У меня “Столп и утверждение истины” (сочинение религиозного философа П.А. Флоренского; 1914. — А. Ш.), долгие часы одиночества, предчувствие надвигающейся творческой грозы. Все это пьянит как вино и склоняет к надменности солипсизма. А это так не акмеистично. Мне непременно нужно ощущать другое существование — яркое и прекрасное. А что Вы прекрасны, — в этом нет сомнения. Моя любовь только освободила меня от, увы, столь частой при нашем образе жизни слепоты.

Здесь тихо и хорошо. По-осеннему пустые поля и кое-где уже покрасневшие от мороза прутья. Знаете ли Вы эти красные зимние прутья? Для меня они — олицетворение всего самого сокровенного в природе. Трава, листья, снег — это только одежды, за которыми природа скрывает себя от нас. И только в такие дни поздней осени, когда ветер, и дождь, и грязь, когда она верит, что никто не заметит её, она чуть приоткрывает концы своих пальцев, вот эти красные прутья. И я, новый Актеон, смотрю на них с ненасытным томлением.

Лери, правда же, этот путь естественной истории бесконечно более правилен, чем путь естественной психоневрологики. У Вас красивые, ясные, честные глаза, но Вы слепая; прекрасные, юные, резвые ноги и нет крыльев; сильный и изящный ум, но с каким-то странным прорывом посредине. Вы — Дафна, превращённая в Лавр, принцесса, превращённая в статую. Но ничего! Я знаю, что на Мадагаскаре всё изменится. И я уже чувствую, как в какой-нибудь тёплый вечер, вечер гудящих жуков и загорающихся звёзд, где-нибудь у источника в чаще красных и палисандровых деревьев, Вы мне расскажете такие чудесные вещи, о которых я только смутно догадывался в мои лучшие минуты.

До свидания, Лери, я буду Вам писать.

О моём возвращении я не знаю ничего, но зимой на неделю думаю вырваться.

Целую Ваши милые руки. Ваш Гафиз.

Мой адрес: Действующая армия, 5 гусарский Александрийский полк, 4 эскадрон, прапорщику Гумилёву».

Предыдущее письмо, о котором пишет Гумилёв, не сохранилось.

Письма Ларисы Рейснер, почему-то сохранившиеся в её архиве (черновики?), иногда не имеют начала и конца. На первом листе начало есть.

«Милый Гафиз, Вы меня разоряете. Если по Каменному дойти до самого моста, до барок и большого городового, который там зевает, то слева будет удивительная игрушечная часовня. И даже не часовня, а две каменные ладони, сложенные вместе, со стеклянными, чудесными просветами. И там не один святой Николай, а целых три. Один складной, а два сами по себе. И монах сам не знает, который влиятельнее. Поэтому свечки ставятся всем, уж заодно.

Милый Гафиз, если у Вас повар, то это уже очень хорошо, но мне трудно Вас забывать. Закопаешь всё по порядку, так, что станет ровное место, и вдруг какой-нибудь пустяк, ну, мои старые духи или что-нибудь Ваше — и начинается всё сначала, и в историческом порядке.

Завтра вечер поэтов в Университете, будут все Юркуны, которые меня не любят. Много глупых студентов, и профессора, вышедшие из линии обстрела. Вас не будет. Милый Гафиз. Сейчас часов семь, через полчаса я могу быть на Литейном, в такой сырой, трудный, долгий день. Ну вот и довольно. С горя…»

Письмо обрывается на середине фразы.

В конце декабря 1916 г. Гумилёв приезжает в Петербург. Он едет с женой в Бежецк навестить мать и сына. Встреча с Рейснер может быть лишь мимолётной. Из сохранившихся черновиков Рейснер трудно понять, до или после новой встречи написано её письмо: «Я не знаю, поэт, почему лунные и холодные ночи так бездонно глубоки над нашим городом. Откуда это всё более бледнеющее небо и ясный, торжественный профиль старых подъездов на тихих улицах, где не ходит трамвай и нет кинематографов… Милые ночи, такие долгие, такие бессонные.

…Ангелы в раю, очень музыкальные от природы, смеются, как галки на заборе, и не могут успокоиться. … Пожалейте обо мне… Лери.

P. S. Ваш угодник очень разорителен, всегда в нескольких видах и ещё складной, с цветами и большим полотенцем».

22 января 1917 г. Гумилёв пишет Ларисе Рейснер:

«Леричка моя, какая Вы золотая прелесть, и Ваш Прескотт и Ваше письмо, и главное Вы. Это прямо чудо, что во всём, что Вы делаете, что пишете — так живо чувствуется особое Ваше очарованье. Я и “Завоеванье Мехики” читаю с таким чувством, точно Вы его написали. А какая это удивительная книга. <..> пример Кортеса меня взволновал и я начал сильно подумывать о Персии. <..> Переведусь в кавказскую армию, закажу себе малиновую черкеску, стану резидентом при дворе какого-нибудь беспокойного хана, и к концу войны кроме славы у меня будет ещё дивная коллекция персидских миниатюр. А ведь Вы знаете, что моя главная слабость <..> экзотическая живопись…Я прочёл статью Жирмунского. Не знаю, почему на неё так ополчались. По-моему, она лучшая статья об акмеизме, написанная сторонним наблюдателем, в ней много неожиданного и меткого. Обо мне тоже очень хорошо, по крайней мере, так хорошо ещё обо мне не писали. <..>

Почему Вы мне <не> напишете?

Напишите мне, что больше на меня не сердитесь. Если опять от меня долго не будет писем, смотрите на плакаты — “Холодно в окопах”. Правду сказать, не холодней, чем в других местах, но неудобно очень.

Лери, я Вас люблю.

Ваш Гафиз».

Лариса Рейснер с ноября 1916 г. стала работать в журнале «Летопись» Максима Горького. В ноябрьском номере вышла её рецензия на роман Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель», в декабрьском номере — сразу три рецензии: на «Томление духа» Вл. Нелединского, на «Агонию городов» Жоржа Роденбаха, на рассказы Юрия Слезкина «Господин в цилиндре».

«Конечно, можно утонуть в чужом творчестве. Ещё год назад Александр Блок писал Анастасии Чеботаревской, что журнал Горького “не производит на меня гадкого впечатления. Я склонен относиться к нему очень серьёзно… вовсе не все там мне враждебно, а то, что враждебно, — стоящее и сильное”.

“Милый Гафиз” познакомил Ларису со своим другом Михаилом Лозинским и его женой Татьяной. Лариса стала у них бывать, помогала Михаилу Леонидовичу искать лыжи для Николая Степановича, подружилась с ними»[72].

В конце января 1917 г. Лариса из Петрограда пишет Гумилёву:

«Застанет ли Вас это письмо, мой Гафиз? Надеюсь, что нет: Смотрите, не сегодня завтра начнется февраль, по Неве разгуливает тёплый ветер с моря, — значит кончен год. (Я всегда год считаю от зимы до зимы) — мой первый год, не похожий на все прежние: какой он большой, глупый, длинный — как-то слишком сильно и сразу выросший. Я даже вижу на носу масса веснушек, и невообразимо длинные руки. Милый Гафиз, как хорошо жить. Это, собственно, главное, что я хотела Вам написать».

Поэт и близкий друг Анны Ахматовой Павел Лукницкий в 1926 г. записал в дневнике:

«Ларисе Рейснер он назначил свидание на Гороховой в доме свиданий, где и сделал с ней решительно всё. Правда потом предлагал жениться и Лариса передает А. А., что она очень любит А.А. и не хочет сделать ей неприятное. И будто бы Николай Степанович на это ответил: “К сожалению, я уже ничем не могу причинить Анне Андреевне неприятность”… А.А. говорит, что Лариса, это рассказывая помнила свою обиду на Ник. Степ. и чувство горечи и любви было ещё в ней».

Разговоры о «предложении жениться» существуют только в пересказах, сам же Николай Гумилёв нигде об этом не обмолвился. Возможно, это всего лишь попытки Ларисы восстановить своё попранное самолюбие.

Несмотря на то, что Николай Степанович не собирается рвать отношения, чему свидетельством являются несколько сохранившихся писем-открыток, отправленных из Окуловки и из других мест, включая три великолепных стихотворных послания, тон его писем резко меняется.

Больше посланий, обращенных к Лери, не будет. Вплоть до лета 1917 г. будут письма от «Н. Гумилёва — Ларисе Михайловне», последние — из Стокгольма и Бергена в конце мая 1917 г.

Уже в июле 1917 г. в Париже Николай Гумилев встретит свою самую трепетную любовь и окончательно забудет о Ларисе. Но пока он ещё пишет к ней.

Открытка Гумилёва Ларисе Рейснер от 6 февраля 1917 г.:

«Лариса Михайловна, моя командировка затягивается и усложняется. Начальник мой очень мил, но так растерян перед встречающимися трудностями, что мне порой жалко его до слёз. Я пою его бромом, утешаю разговорами о доме и всю работу веду сам. А работа ужасно сложная и запутанная. Когда попаду в город, не знаю. По ночам читаю Прескотта и думаю о Вас. Посылаю Вам военный мадригал только что испечённый. Посмейтесь над ним.

Ваш Н.Г.

Открытка Гумилева Ларисе Рейснер от 9 февраля 1917 г.:

«Лариса Михайловна, я уже в Окуловке. Мой полковник застрелился и приехали рабочие, хорошо ещё, что не киргизы, а русские. Я не знаю, пришлют ли мне другого полковника или отправят в полк, но наверно скоро заеду в город. В книжн.<ом> маг.<азине> Лебедева, Литейный (против Армии и Флота) есть и Жемчуга, и Чужое Небо. Правда, хорошие китайцы на открытке? Только негде написать стихотворенье.

Иск<ренно> пред<анный> Вам Н. Гумилёв».

10 февраля Гумилев, видимо, опять появляется в Петрограде. 22 и 23 февраля Гумилев по какой-то надобности оказывается в Москве и посылает две открытки Ларисе Рейснер с «Канцонами».

15 мая Гумилев уезжает из Петрограда. Через два дня он в Швеции, затем, через Норвегию едет в Англию. 1 июля 1917 г. прибывает в Париж. В архиве Ларисы Рейснер сохранилось много стихотворных набросков, в том числе и посвящённых Николаю Гумилёву. Первая его короткая остановка — Стокгольм. Николай Гумилёв посылает Ларисе стихотворное послание:

Н. Гумилев.

Привет и извинения за такие стихи».

Лариса молчит.

Павел Лукницкий в своём дневнике 1920 г. пишет: «Л. Рейснер в разговорах с А.А. о Гумилёве сказала, что считала себя его невестой, что любила его, а он обманул её. Говорила с ненавистью. Не верно ли предположение о том, что эта ненависть возникла после того, как она узнала о романе Н.С. с Анной Энгельгардт в 1916 году параллельно её роману?»

Но самым сильным ударом становится для неё то, что стихи, которые Гафиз читал «золотой прелести» Лери, она найдёт потом в сборнике поэта «К синей звезде» (1917 г.), который целиком посвящен новой парижской возлюбленной Елене Дюбуше.

30 мая 1917 г. Гумилёв пишет Ларисе: «Развлекайся, но не занимайся политикой». К письму приложено стихотворение «Швеция», где содержатся грустные размышления о судьбе России:

Последняя открытка пришла из Норвегии (от 5 июня 1917 г.):

«Лариса Михайловна, привет из Бергена. Скоро (но когда неизвестно) думаю ехать дальше. В Лондоне остановлюсь и оттуда напишу как следует. Стихи все прибавляются. Прислал бы Вам ещё одно, да перо слишком плохо, трудно писать. Здесь горы, но какие-то неприятные, не знаю чего не достает, может быть, солнца. Вообще Норвегия мне не понравилась: куда ей до Швеции. Та — игрушечка. Ну, до свидания, развлекайтесь, но не занимайтесь политикой.

Преданный Вам Н. Гумилёв».

Сохранилось короткое стихотворение Ларисы Рейснер, написанное осенью 1917 г.:

Ответом на него можно считать стихотворение Гумилёва «Прощение»:

Стихотворение включено анонимным составителем в сборник «К синей звезде», напечатанный в Германии уже после смерти поэта.

Последнее письмо Гумилёву Лариса так и не отправила. Его нашли в конверте вместе с письмами Николая Степановича.

На конверте надпись: «Если я умру, эти письма, не читая, отослать Н.С. Гумилёву. Лариса Рейснер».

«В случае моей смерти, все письма вернутся к Вам. И с ними то странное чувство, которое нас связывало и такое похожее на любовь.

И моя нежность — к людям, к уму, поэзии и некоторым вещам, которая благодаря Вам окрепла, отбросила свою собственную тень среди других людей — стала творчеством. Мне часто казалось, что Вы когда-то должны ещё раз со мной встретиться, ещё раз говорить, ещё раз все взять и оставить. Этого не может быть, не могло быть. Но будьте благословенны Вы, Ваши стихи и поступки.

Встречайте чудеса, творите их сами. Мой милый, мой возлюбленный. И будьте чище и лучше, чем прежде, потому что действительно есть Бог».

Об отношениях Гумилёва и Рейснер в 1918–1920 гг. известно немного. В 1920 г. по настоянию Ларисы Гумилёв был лишён пайка Балтфлота.

Лариса Рейснер. 1920 г.

Из дневника уже упомянутого Павла Лукницкого:

«В августе [1920 г.] у Ахматовой было критическое положение. “Всемирная литература” совсем перестала кормить, Шилейко там ничего не получал. Его месячного жалованья хватало на полдня. Мешок риса от Рейснер разошёлся почти весь по соседям, которые болели дизентерией. Себе, кажется, раза два сварила кашу.

Затем на три дня Нат. Рыкова увезла АА в Царское Село. Вернувшись, она получила от заведующего Русским музеем немного корешков с огорода, на один суп всего. Но варить суп было не на чем. АА пошла в Училище правоведения, где жил знакомый, у которого можно было сварить суп. Вернулась с кастрюлькой, завязанной салфеткой, и застала у себя Л. Рейснер — откормленную, в шёлковых чулках, в пышной шляпе. Л. Рейснер пришла рассказывать о Николае Степановиче. Она была поражена увиденным, и этой кастрюлькой, и видом АА, и видом квартиры, и Шилейко, у которого был ишиас и который был в очень скверном состоянии. Ушла. А ночью, приблизительно в половине двенадцатого, пришла снова с корзиной всяких продуктов. А Шилейко она предложила устроить в больницу, и действительно, за ним приехал автомобиль, санитары, и его поместили в больницу.

…О Николае Степановиче Рейснер говорила с яростным ожесточением, непримиримо, враждебно, была — “как раненый зверь”. Рассказала всё о своих отношениях с ним, о своей любви, о гостинице и прочем».

«25.04.1928 года. АА: “Почему Лариса Михайловна в 20 году отзывалась о нём с ненавистью? Ведь она его любила крепкой любовью до этого. Не верно ли предположение о том, что эта ненависть её возникла после того, как она узнала о романе Н.С. с А.Н. Энгельгардт в 1916 году параллельно его роману с ней? А не узнать она, конечно, не могла.

Весьма вероятно, были и другие причины, которых я не знаю, но не эта ли была главной?”

…А.А. тогда, в 21-м, не знала о Л.Р. ничего, что узнала теперь. Отнеслась к ней очень хорошо. Со стороны Л.Р. А.А к себе видела только хорошее отношение. И ничего плохого Л.Р. ей не сделала…»

На момент расстрела Гумилёва Лариса находилась в Кабуле.

23 ноября 1922 г. мать Ларисы писала ей в Кабул: «Гумилёв оставил жену и ребёнка (девочку двух лет), жена-лахудра устроила в своей единственной комнате лупанар, а девочка всегда в коридоре, под ногами у проходящих… словом, надумала я взять девочку, жаль мне одинокую и беззащитную, одобряешь?»

Лариса отвечала на это матери в недатированном письме: «Девочку Гумилёва возьмите. Это сделать надо, я помогу. Если бы перед смертью его видела — всё ему простила бы, сказала бы правду, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта, Гафиза, урода и мерзавца».

И действительно, Анна Гумилёва-Энгельгардт плясала в дешёвых кабачках и подвалах и пользовалась репутацией проститутки.

По одной версии, Рейснер скажет: «Гибель Гумилева — единственное пятно на ризах революции».

В своём письме от 24 ноября 1921 г. к Анне Ахматовой Рейснер по понятным соображениям упоминает только об Александре Блоке, умершем 7 августа: «Газеты, проехав девять тысяч вёрст, привезли нам известие о смерти Блока. И почему-то только Вам хочется выразить, как это горько и нелепо. Только Вам — точно рядом с Вами упала колонна, что ли, такая же тонкая, белая и лепная, как Вы. Теперь, когда его уже нет, Вашего равного, единственного духовного брата, — ещё виднее, что Вы есть, что Вы дышите, мучаетесь, ходите, такая прекрасная, через двор с ямами, выдаете какие-то книги каким-то людям — книги, гораздо хуже Ваших собственных… Вы Радость, содержание и светлая душа всех, кто жил неправильно, захлебывался грязью, умирал от горя. Только не замолчите — не умирайте заживо.

Горы в белых шапках, тёплое зимнее небо, ручьи, которые бегут вдоль озимых полей, деревья, уже думающие о будущих листьях и плодах под войлочной обёрткой, все они кланяются на языке, который и Ваш и их, и тоже просят стихи. И горы и земля хорошо знают, как молчалива смерть. Целую Вас, Анна Андреевна…Искренне Вас любящая Лариса Раскольникова».

Я не стану останавливаться на всяческих инсинуациях типа «нет сомнений, если бы Лариса была в Петрограде, она бы всё сделала для освобождения Гумилёва из тюрьмы».