Писать о Ларисе Рейснер без упоминания о её романе с Николаем Гумилёвым невозможно. Однако жизнь Николая Степановича — это сказочный калейдоскоп. И волей-неволей автору пришлось отдельно написать о жизни Гумилёва, а уж потом об отношениях с Ларисой Рейснер.

Николай родился 3 (15) апреля 1886 г. в Кронштадте в дворянской семье корабельного врача Степана Яковлевича Гумилёва (1836–1910). Мать — Анна Ивановна, урождённая Львова (1854–1941).

В детстве Николай Гумилёв был слабым и болезненным ребёнком: его постоянно мучили головные боли, он плохо переносил шум. Со слов Анны Ахматовой («Труды и дни Н. Гумилёва», т. II), своё первое четверостишие о прекрасной Ниагаре Николай написал в шесть лет.

В Царскосельскую гимназию Гумилёв поступил осенью 1894 г., однако, проучившись лишь несколько месяцев, из-за болезни перешёл на домашнее обучение.

Осенью 1895 г. Гумилёвы переехали из Царского Села в Петербург, наняли квартиру в доме купца Н.В. Шалина на углу Дегтярной и 3-й Рождественской улиц, и в следующем году Николай Гумилёв стал учиться в гимназии Гуревича.

Николай Гумилёв. Царское Село. 1906 г. Автор: Михаил Кан

В 1900 г. у старшего брата Дмитрия (1884–1922) обнаружился туберкулёз, и Гумилёвы уехали на Кавказ, в Тифлис. В связи с переездом Николай поступил второй раз в IV класс, во 2-ю Тифлисскую гимназию, но через полгода, 5 января 1901 г., был переведён в 1-ю Тифлисскую мужскую гимназию. Здесь, в «Тифлисском листке» 1902 г., впервые было опубликовано стихотворение Н. Гумилёва «Я в лес бежал из городов…».

В 1903 г. Гумилёвы возвратились в Царское Село, и Николай Гумилёв в 1903 г. вновь поступил в Царскосельскую гимназию (в VII класс). Учился он плохо и однажды даже был на грани отчисления, но директор гимназии И.Ф. Анненский настоял на том, чтобы оставить ученика на второй год: «Всё это правда, но ведь он пишет стихи». Весной 1906 г. Николай Гумилёв всё-таки сдал выпускные экзамены и 30 мая получил аттестат зрелости № 544, в котором значилась единственная пятёрка — по логике.

С юных лет Коля был любвеобилен. Однокашник Гумилёва по царскосельской гимназии Эрих Голлербах вспоминал, как гимназист Гумилёв, без устали ухаживавший за барышнями, целый час умолял одну из них, катая её на извозчике:

— Будем как солнце!

Быть как солнце значило тогда выполнять завет того же Бальмонта:

В Царскосельской гимназии 17-летний Николай познакомился с 14-летней гимназисткой Анной Горенко. Забегая вперёд, скажу, что в 1911 г. Горенко начнёт подписывать свои стихи «Анна Ахматова». Якобы её мать происходила из рода последнего золотоордынского хана Ахмата. Однако подтвердить это родство никто из «ахматоведов» так и не смог.

И лишь 8 июня 1926 г. Горенко окончательно сменила свою фамилию на Ахматову. Тем не менее для удобства читателей я везде буду именовать Горенко только Ахматовой.

В 1903 г. Анна не воспринимала всерьёз Гумилёва и относилась к нему как к приятелю.

В Царском Селе в один из дней Гумилев подарил Анне аж семь букетиков цветов, но поскольку это не произвело на неё никакого впечатления (или она сделала вид), он перелез через чугунную решетку в сад вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, нарвал пышных цветов и подарил Анне восьмой за день букет — это были «цветы императрицы».

Позже Ахматова напишет:

За год до окончания гимназии на средства родителей Гумилёва была издана первая книга Николая — сборник стихов «Путь конквистадоров». Этот сборник удостоил своей отдельной рецензией Валерий Брюсов, один из авторитетнейших поэтов того времени. Хотя рецензия не была хвалебной, мэтр завершил её словами: «Предположим, что она [книга] только “путь” нового конквистадора и что его победы и завоевания — впереди», именно после этого между Брюсовым и Гумилёвым завязывается переписка.

Николай Гумилёв — гимназист старших классов. Автор: Карл Булл

Долгое время Гумилёв считал Брюсова своим учителем, брюсовские мотивы прослеживаются во многих его стихах (самый известный из них — «Волшебная скрипка», впрочем, Брюсову и посвящённый). Мэтр же долгое время покровительствовал молодому поэту и относился к нему, в отличие от большинства своих учеников, добро, почти по-отечески.

После окончания гимназии двадцатилетний Гумилёв в 1906 г. уехал учиться в Сорбонну.

С 1906 г. Николай Гумилёв жил в Париже: слушал лекции по французской литературе в Сорбонне, изучал живопись и также много путешествовал. Побывал в Италии. Находясь в Париже, издавал литературный журнал «Сириус», но вышло только три номера журнала. В «Сириусе» было помещено стихотворение «На руке его много блестящих колец» за подписью Анна Г. (Ахматова).

В Париже Гумилёв посещал выставки, знакомился с французскими и русскими писателями, состоял в интенсивной переписке с Брюсовым, которому посылал свои стихи, статьи, рассказы.

В апреле 1907 г. Гумилёв вернулся в Россию, чтобы пройти призывную комиссию. Он был освобождён от воинской повинности по причине астигматизма глаз.

В России молодой поэт общался с учителем Валерием Брюсовым и Анной Ахматовой. В июле он из Севастополя отправился в своё первое путешествие по Леванту (Турция, Сирия, Египет и Ливия) и в конце июля 1907 г. вернулся в Париж. О том, как прошло путешествие, нет никаких сведений, кроме писем Гумилёва Брюсову:

«После нашей встречи я был в Рязанской губернии, в Петербурге, две недели прожил в Крыму, неделю в Константинополе, в Смирне, имел мимолётный роман с какой-то гречанкой, воевал с апашами в Марселе и только вчера, не знаю как, не знаю зачем, очутился в Париже».

Николай Гумилёв. Париж 1906 г. Скан с негатива Максимилиана Волошина

В 1907 г. в Париже Гумилёв два раза пытался совершить самоубийство, но ни утопиться, ни отравиться у поэта так и не получилось. Не исключено, что это связано с неудачным романом с Ахматовой, которая тогда три раза отказалась выйти за него замуж.

В 1908 г. в Париже Гумилёв издал свою вторую книгу стихов, сборник «Романтические цветы». Сергей Маковский писал о нём: «Стихотворения показались мне довольно слабыми даже для ранней книжки. Однако за исключением одного — “Баллады”; оно поразило меня трагическим тоном».

На деньги, полученные за сборник, а также на средства родителей он отправляется во второе путешествие. Прибыл в Синоп, где четыре дня пришлось стоять на карантине, оттуда в Стамбул. После Турции Гумилёв посетил Грецию, затем отправился в Египет, где и посетил Эзбикие. В Каире у путешественника неожиданно кончились деньги, и он вынужден был поехать обратно. 29 ноября 1908 г. Гумилёв вновь был в Петербурге.

Весной 1909 г. Гумилев едет в Крым. Он впервые увидел Коктебель, тогда же впервые оказался в доме Максимилиана Волошина. В то время в Коктебеле отдыхали Алексей Толстой, Андрей Белый, Елизавета Дмитриева — будущая Черубина Габриак, и многие другие.

Знаменитый дом на самом берегу моря в Коктебеле, своего рода Мекка литературно-художественной богемы — Дом Максимилиана Волошина, как культурный и творческий феномен, известен не только яркой и колоритной личностью своего хозяина, но его многочисленными гостями, многие из которых были выдающимися деятелями русской и мировой культуры, друзьями и знакомыми поэта. В период приезда гостей Коктебель превращался в настоящую литературно-художественную коммуну, в которой побывал почти весь цвет русской интеллигенции первой трети XX века.

В Коктебеле Николай Гумилев написал поэму «Капитаны», которая представила читателям нового, иного Гумилёва:

По приглашению Волошина Гумилёв приехал в Крым с их общей знакомой — Лизой Дмитриевой. Познакомились они ещё в Париже в июле 1907 г. в мастерской художника Себастьяна Гуревича, который писал портрет Лизы, но знакомство было мимолётным.

«Летом этого года, — вспоминал Алексей Толстой, — Гумилёв приехал на взморье, близ Феодосии, в Коктебель. Мне кажется, что его влекла туда встреча с Дмитриевой, молодой девушкой, судьба которой впоследствии была так необычна. С первых дней Гумилёв понял, что приехал напрасно: у Дмитриевой началась, как раз в это время, её удивительная и короткая полоса жизни, сделавшая из неё одну из самых фантастических и печальных фигур в русской литературе…»

Дом Максимилиана Волошина в Коктебеле. 1910 г.

25 сентября 1909 г. Гумилёв из Крыма морем отправляется в Одессу, оттуда — в Джибути, затем в Абиссинию. Подробности этого путешествия неизвестны. Известно лишь, что он побывал в Аддис-Абебе на парадном приёме у негуса. Литературоведы говорят о взаимной симпатии, возникшей между молодым Гумилёвым и умудрённым опытом Менеликом II. В статье «Умер ли Менелик?» поэт обрисовал происходившие при троне смуты и раскрыл личное отношение к происходящему.

В 1909 г. вместе с Сергеем Маковским Гумилёв организует иллюстрированный журнал по вопросам изобразительного искусства, музыки, театра и литературы «Аполлон», в котором начинает заведовать литературно-критическим отделом, печатает свои знаменитые «Письма о русской поэзии».

Весной того же года Гумилёв вновь встречает Елизавету Дмитриеву, у них завязывается роман.

В её альбоме, подаренном Дмитриевой Гумилевым, есть такие его слова:

В конце концов Максимилиан Александрович влепил Гумилёву пощёчину, а тот вызвал Волошина на дуэль. Пальба состоялась 22 ноября 1909 г. в весьма модном у литераторов месте — на Чёрной речке.

По дороге на Чёрную речку автомобиль Гумилева застревает в сугробах. Волошин теряет в глубоком снегу калошу и долго ищет её с секундантами.

Нервы Гумилева не выдерживают напряжения: стреляющий первым, он промахивается. Курок на револьвере Волошина, абсолютно не умеющего стрелять, дважды даёт осечку. Третьего выстрела секунданты не допустили, сославшись на правила.

После этого все разъехались по домам. Но сохранить в тайне дуэль не удалось, полицейские побывали на Чёрной речке, но вместо крови нашли калошу. По этому поводу газетчики как следует проехались по героям. А Саша Чёрный назвал Максимилиана Волошина Ваксом Калошиным.

Дуэлянты не подали друг другу руки — их следующая встреча и примирение состоятся только в 1921 г. в Феодосии. Воспоминания Волошина о последнем замечании Гумилева:

«“Но я [этого] не говорил. Вы поверили словам той сумасшедшей женщины… Впрочем… если Вы не удовлетворены, то я могу отвечать за свои слова, как тогда…” Это были последние слова, сказанные между нами».

В 1910 г. у Гумилёва вышел сборник «Жемчуга», в который как одна из частей были включены «Романтические цветы». В состав «Жемчугов» входит поэма «Капитаны», одно из известнейших произведений Николая Гумилёва. Сборник получил хвалебные отзывы В. Брюсова, В. Иванова, И. Анненского и других критиков, хотя его называли «ещё ученической книгой».

Фотография Николая Гумилёва и Анны Ахматовой с сыном Львом, фотограф Л.С. Городецкий. Царское Село, 1915 г.

25 апреля 1910 г., после трёх лет колебаний, он наконец женился: в Николаевской церкви села Никольская слободка, в предместье города Киева, Гумилёв обвенчался с Анной Андреевной Горенко (Ахматовой). 1 октября 1912 г. у них родился сын Лев.

В 1911 г. при активнейшем участии Гумилёва был основан «Цех поэтов», в который, кроме Гумилёва, входили Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Владимир Нарбут, Сергей Городецкий, Елизавета Кузьмина-Караваева (будущая «Мать Мария»), Михаил Зенкевич и другие.

Николай Гумилёв в Царском Селе. 1911 г.

В это время символизм переживал кризис, который молодые поэты стремились преодолеть. Поэзию они провозгласили ремеслом, а всех поэтов разделили на мастеров и подмастерьев. В «Цехе» мастерами, или «синдиками», считались Городецкий и Гумилёв.

Первоначально «Цех» не имел чёткой литературной направленности. На первом заседании, которое состоялось на квартире у Городецкого, были Владимир Пяст, Александр Блок с женой, Анна Ахматова и другие. Блок писал об этом заседании:

«Безалаберный и милый вечер. <..> Молодёжь. Анна Ахматова. Разговор с Н.С. Гумилёвым и его хорошие стихи. <..> Было весело и просто. С молодыми добреешь».

В 1912 г. Гумилёв заявил о появлении нового художественного течения — акмеизма, в которое оказались включены члены «Цеха поэтов». Акмеизм провозглашал материальность, предметность тематики и образов, точность слова. Появление нового течения вызвало бурную реакцию, по большей части негативную. В том же году акмеисты открывают собственное издательство «Гиперборей» и одноимённый журнал.

Гумилёв поступает на историко-филологический факультет Петербургского университета, где изучает старофранцузскую поэзию.

В этом же году был издан поэтический сборник «Чужое небо», в котором, в частности, были напечатаны первая, вторая и третья песни поэмы «Открытие Америки».

«Первое время в отношениях Николая и Анны не было ревности, потому что оба не были верны и оба это понимали. С какого-то момента они перестали ревновать друг друга. Личная жизнь у обоих была достаточно бурная. У Ахматовой, например, в 1911 году в Париже был роман с художником Амедео Модильяни. Позднее у неё были отношения с поэтом и литературоведом Николаем Недоброво, с художником Борисом Анрепом, который вдохновил её на написание около 30 стихотворений…

У Гумилёва были романы с сестрой поэта Георгия Адамовича Татьяной и актрисой Ольгой Высотской, у них даже родился сын, о чем Гумилёв так и не узнал. Пик “донжуанства” Гумилева пришёлся на 1916–1917-е годы. В это время у него было одновременно или последовательно как минимум пять или шесть романов, и всем своим подругам он посвящал стихи. Ну не был он склонен к моногамии, чего уж там. Но к тому времени Гумилёв и Ахматова уже предоставили друг другу свободу.

<..>

Ахматова была бы столь же известной и востребованной, даже если бы Гумилёв никак не продвигал её. В начале XX века у читающей публики был запрос на женщину-поэта, и Ахматова этот социальный заказ идеально удовлетворила. Говоря по правде, именно она и была козырем акмеистов, а не Гумилев. К 35 годам тираж книг Анны Андреевны составлял 60 тысяч экземпляров, у Николая Степановича, который как раз 35 лет и прожил, — ровно в десять раз меньше. Книжка Ахматовой была на столе у любого мало-мальски интеллигентного человека 1910-х годов. Такая слава, как у Ахматовой, была в те годы только у Блока, Маяковского, Северянина и чуть позже у Есенина, а вот Гумилев такого признания не дождался. Несомненно, это разжигало в нем определенную “профессиональную” ревность. Но я хочу подчеркнуть, что он ни разу не дал этой ревности прорваться, ни разу её не высказал»[66].

В Слепневе. Анна Ахматова (в центре), Мария Кузьмина-Караваева (слева от Ахматовой), Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева (справа от Ахматовой) и другие. 1911 г.

В 1912 г., пользуясь своими связями в Санкт-Петербургском университете, Гумилёв обращается в Академию наук с идеей организации поездки в Восточную Африку с целью сбора этнографических материалов. Энергия, с которой Гумилёв загорелся этой идеей, передалась директору этнографического музея Василию Радлову, который активно лоббировал её реализацию в академических кругах.

В апреле 1913 г. экспедиция во главе с Гумилёвым отправилась в Африку. В мае экспедиция добралась до Абиссинии и с помощью русского посланника Чемерзина получила разрешение на передвижение по стране. Вместе с этим большую помощь в достижении целей учёных оказал турецкий консул в Хараре — сам Гумилёв отмечал его роль в своих путевых записках. Консул организовал встречи членов экспедиции с вождями сомалийских племён, а также сам принял участие в сборе песен местных жителей. В Хараре Гумилёв познакомился с Тэфэри Мэконныном — будущим императором Эфиопии Хайле Селассие, героем борьбы с итальянскими оккупантами.

В Хараре Гумилёв и его коллеги провели несколько месяцев, после чего отправились вглубь Африки. Учёные посетили горную гряду Черчер и достаточно скрупулёзно изучили Восточную Абиссинию, добыв ценный этнографический материал. К сожалению, части дневника, посвящённые этому этапу экспедиции, утеряны. Известно, что уже 1 сентября 1913 г. Гумилёв и его спутники вернулись в Россию.

Из дневника Гумилёва:

«…Ночью мне приснилось, что за участие в каком-то абиссинском дворцовом перевороте мне отрубили голову и я, истекая кровью, аплодирую умению палача и радуюсь, как всё это просто, хорошо и совсем не больно…».

После начала Первой мировой войны, в начале августа 1914 г., Гумилёв записался добровольцем в армию. Вместе с Николаем на войну (по призыву) ушёл и его брат Дмитрий Гумилёв, который был контужен в бою и умер в 1922 г.

Примечательно, что хотя почти все именитые поэты того времени слагали или патриотические, или военные стихи, в боевых действиях добровольцами участвовали лишь двое: Гумилёв и Бенедикт Лившиц.

Гумилёв был зачислен вольноопределяющимся и направлен для прохождения обучения в Гвардейский запасной кавалерийский полк, располагавшийся в Кречевицах под Новгородом. В конце сентября 1914 г. он прибыл с маршевым эскадроном в лейб-гвардии Уланский Её Величества полк, который тогда располагался в Литве, у границы с Восточной Пруссией.

В октябре 1914 г. он со своим полком участвовал во вторжении в Восточную Пруссию, затем, в ноябре 1914 г., полк был переброшен на территорию царства Польского и участвовал в боях за Петроков. За ночную разведку приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу от 24 декабря 1914 г. № 30 Гумилёв был награждён Георгиевским крестом 4-й степени № 134060 и повышен в звании до ефрейтора. Крест был вручён ему 13 января 1915 г., а 15 января он был произведён в унтер-офицеры.

«…В жизни пока у меня три заслуги — мои стихи, мои путешествия и эта война. Из них последнюю, которую я ценю менее всего, с досадной настойчивостью муссируют всё, что есть лучшего в Петербурге… Меня поддерживает только надежда, что приближается лучший день моей жизни, день, когда гвардейская кавалерия одновременно с лучшими полками Англии и Франции вступит в Берлин», — писал Гумилёв из действующей армии 2 января 1915 г. другу Михаилу Лозинскому.

Гумилёв вёл подробнейший дневник военных дней. Корреспонденция Гумилёва с фронта печаталась весь 1915 г. в петербургской газете «Биржевые ведомости» под названием «Записки кавалериста». Отрывок из Записок:

«Помню, был свежий солнечный день, когда мы подходили к границе Восточной Пруссии. Я участвовал в разъезде, посланном, чтобы найти генерала М., к отряду которого мы должны были присоединиться. Он был на линии боя, но, где протянулась эта линия, мы точно не знали. Так же легко, как на своих, мы могли выехать на германцев. Уже совсем близко, словно большие кузнечные молоты, гремели германские пушки, и наши залпами ревели им в ответ. Где-то убедительно быстро на своем ребячьем и страшном языке пулемёт лепетал непонятное.

Неприятельский аэроплан, как ястреб над спрятавшейся в траве перепёлкою, постоял над нашим разъездом и стал медленно спускаться к югу. Я увидел в бинокль его чёрный крест.

Этот день навсегда останется священным в моей памяти. Я был дозорным и первый раз на войне почувствовал, как напрягается воля, прямо до физического ощущения какого-то окаменения, когда надо одному въезжать в лес, где, может быть, залегла неприятельская цепь, скакать по полю, вспаханному и поэтому исключающему возможность быстрого отступления, к движущейся колонне, чтобы узнать, не обстреляет ли она тебя. И в вечер этого дня, ясный, нежный вечер, я впервые услышал за редким перелеском нарастающий гул “ура”, с которым был взят Владиславов. Огнезарная птица победы в этот день слегка коснулась своим огромным крылом и меня.

На другой день мы вошли в разрушенный город, от которого медленно отходили немцы, преследуемые нашим артиллерийским огнём. Хлюпая в чёрной липкой грязи, мы подошли к реке, границе между государствами, где стояли орудия. Оказалось, что преследовать врага в конном строю не имело смысла: он отступал нерасстроенным, останавливаясь за каждым прикрытием и каждую минуту готовый поворотить — совсем матёрый, привыкший к опасным дракам волк. Надо было только нащупывать его, чтобы давать указания, где он. Для этого было довольно разъездов.

По трясущемуся наспех сделанному понтонному мосту наш взвод перешёл реку… Мы были в Германии.

<..>

Я часто думал с тех пор о глубокой разнице между завоевательным и оборонительным периодами войны. Конечно, и тот и другой необходимы лишь для того, чтобы сокрушить врага и завоевать право на прочный мир, но ведь на настроение отдельного воина действуют не только общие соображения, — каждый пустяк, случайно добытый стакан молока, косой луч солнца, освещающий группу деревьев, и свой собственный удачный выстрел порой радуют больше, чем известие о сражении, выигранном на другом фронте. Эти шоссейные дороги, разбегающиеся в разные стороны, эти расчищенные, как парки, рощи, эти каменные домики с красными черепичными крышами наполнили мою душу сладкой жаждой стремления вперед, и так близки показались мне мечты Ермака, Перовского и других представителей России, завоевывающей и торжествующей. Не это ли и дорога в Берлин, пышный город солдатской культуры, в который надлежит входить не с ученическим посохом в руках, а на коне и с винтовкой за плечами?

Мы пошли лавой, и я опять был дозорным. Проезжал мимо брошенных неприятелем окопов, где валялись сломанная винтовка, изодранные патронташи и целые груды патронов. Кое-где виднелись красные пятна, но они не вызывали того чувства неловкости, которое нас охватывает при виде крови в мирное время».

В конце февраля, во время очередного «разъезда», Гумилёв простудился:

«Мы наступали, выбивали немцев из деревень, ходили в разъезды, я тоже проделывал всё это, но как во сне, то дрожа в ознобе, то сгорая в жару. Наконец, после одной ночи, в течение которой я, не выходя из халупы, совершил по крайней мере двадцать обходов и пятнадцать побегов из плена, я решил смерить температуру. Градусник показал 38,7».

Месяц поэт лечился в Петрограде, потом вновь был возвращён на фронт, в свой полк, находившийся в Литве.

С апреля по июнь 1915 г., хотя активных боевых действий не велось, Гумилёв почти ежедневно участвовал в разведывательных разъездах. Затем Николай Гумилёв воевал на Волыни. Здесь он прошёл самые тяжкие военные испытания, получил 2-й Георгиевский крест, которым очень гордился. По сему поводу Анна Ахматова написала 6 июля 1915 г. маленькому Льву:

6 июля 1915 г. эскадрон улан, где служил Гумилёв, в спешенном строю защищал переправу у деревни Джарки. Пехота австрийцев начала переправу.

Гумилёв описал этот бой в «Записках кавалериста» в главе XII, опубликованной в «Биржевых ведомостях» 13 декабря 1915 г.:

«Теперь я хочу рассказать о самом знаменательном дне моей жизни, о бое шестого июля 1915 г.».

Эскадрон улан спешился и занял позиции в окопах.

«Так мы болтали, тщетно пытаясь закурить подмоченные папиросы, когда наше внимание привлёк какой-то странный звук, от которого вздрагивал наш холм, словно гигантским молотом ударяли прямо по земле. Я начал выглядывать в бойницу не слишком свободно, потому что в неё то и дело влетали пули, и наконец заметил на половине расстояния между нами и австрийцами разрывы тяжёлых снарядов. “Ура! — крикнул я. — Это наша артиллерия кроет по их окопам”.

В тот же миг к нам просунулось нахмуренное лицо ротмистра. “Ничего подобного, — сказал он, — это их недолёты, они палят по нам. Сейчас бросятся в атаку. Нас обошли с левого фланга. Отходить к коням!”

Корнет и я, как от толчка пружины, вылетели из окопа. В нашем распоряжении была минута или две, а надо было предупредить об отходе всех людей и послать в соседний эскадрон. “Нас обходят!” Люди выскакивали, расстёгнутые, ошеломлённые, таща под мышкой лопаты и шашки, которые они было сбросили в окопе. Когда все вышли, я выглянул в бойницу и до нелепости близко увидел перед собой озабоченную физиономию усатого австрийца, а за ним ещё других. Я выстрелил не целясь и со всех ног бросился догонять моих товарищей.

Нам надо было пробежать с версту по совершенно открытому полю, превратившемуся в болото от непрерывного дождя».

Из довольно бессвязного рассказа Гумилёва следует, что он вдвоём с пулемётчиком нёс пулемёт.

Однако другой корнет Уланского полка, тоже участник боя, писал совсем иное:

«В 7 часов утра выяснилось, что противник обходит наш левый фланг, но командир эскадрона, послав туда имевшееся в эскадроне ружьё-пулемёт, приказал всё-таки держаться, и только когда пришло приказание отойти на другую позицию и когда противник, распространяясь у нас в тылу, бросился, примкнув штыки, на наши окопы, командир эскадрона ротмистр князь Кропоткин приказал отходить, причём ввиду малой численности людей несколько раз сам лично вёз пулемёт»[67].

Короче, эскадрон драпанул. В эскадроне был один пулемёт «Мадсен». Кто нёс 7-килограммовый пулемёт, непонятно, то ли Гумилёв, то ли Кропоткин.

За это приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу от 5 декабря 1915 г. № 1486 Гумилёв награждён знаком отличия военного ордена Георгиевского креста 3-й степени № 108868.

А что это за пулемёт «Мадсен»? Дело в том, что ручные пулемёты в Российской империи никогда не производились. В ходе русско-японской войны Военное ведомство закупило в Дании 280 70-мм пулемётов «Мадсен» с коробчатым магазином на 25, 30 и 40 патронов.

Часть пулемётов поступила в кавалерийские полки, по пулемёту на эскадрон.

В 1911 г. из-за поломок пулемёты «Мадсен» были изъяты из кавалерийских полков и отправлены в крепости. В конце 1914 — начале 1915 г. более-менее годные «Мадсены» отправили на Сестрорецкий и Тульский заводы и вернули в кавалерию.

Начиная с 1915 г. в России стали появляться британские и французские ручные пулемёты.

В 1916 г. у Гумилёва вышел сборник стихов «Колчан», в который вошли стихи на военную тему.

В апреле 1917 г. Гумилёв был награждён орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом, но поэт не успел его получить.

Осенью 1916 г. Гумилёв написал целую поэму в честь своего начальника полковника Радецкого. Среди прочего в поэме были слова: «Полковника Радецкого мы постоянно прославляем».

Весной 1917 г. Гумилёв жил в Петрограде у своего старого друга — поэта и переводчика М.Л. Лозинского. Николай Степанович «искренне и наивно возмущался несобранностью, анархией в войсках, тупым мышлением. Постоянно повторял, что без дисциплины воевать нельзя, и задумал ехать на союзный фронт, где ещё, как он думал, была дисциплина, — на Салоникский. Воспользовался содействием М.А. Струве, служившего в штабе, получил командировку от Временного правительства в русский экспедиционный корпус, заграничный паспорт и 1500 рублей. Был зачислен корреспондентом в газету “Русская воля” с окладом 6800 франков в месяц».

Гумилёв прибыл в Париж 1 июля 1917 г. для последующей отправки в Салоники, но на другой день (2 июля) был прикомандирован в распоряжение Представителя Временного правительства генерала М.И. Занкевича.

Увы, ряд современников утверждают, что оставить Гумилёва в Париже потребовала близко знавшая генерала Занкевича Альма Полякова, вдова мультимиллионера банкира Якова Соломоновича Полякова.

«Сохранилось прошение Военного Комиссара Временного правительства Е.И. Раппа о назначении ему офицером для поручений Гумилёва с предоставлением содержания по штатам Тылового управления в Париже. Властью Занкевича поэт ещё до официального утверждения был назначен в распоряжение Раппа с денежным содержанием в размере 30 франков в сутки, “считая таковые с 24 июня с. г.”.

“Дезертирство” русских офицеров с Салоник было достаточно распространённым явлением, что ставило командование русскими войсками в Салониках в затруднительное положение.

Командующий Особой пехотной дивизией генерал Н.А. Лохвицкий телеграфировал в Генеральный штаб, что командированные офицеры на пополнение дивизии “задерживаются в пути без его согласия распоряжением военных агентов и Представителя во Франции. Так, генерал П.М.Таробеев указывал, что дивизия имеет некомплект в 131 офицера, просит всех офицеров, назначенных в дивизию и задержанных в пути, направить по назначению, так как из числа отправленных 32 офицера до сего времени не прибыли.

Прошу телеграфировать, кто именно из офицеров, следовавших в Салоники, оставлен во Франции, так как в ГУГШ поступило ходатайство об оставлении во Франции только одного прапорщика Гумилёва”. Из Петрограда требовали принятия срочных мер к розыску и отправке офицеров в Салоники, но эти меры не возымели успеха, так как из “недоехавших” офицеров только двое были отправлены в Салоники.

По воспоминаниям Георгия Иванова, “из-за него (Гумилёва) возникла сложная переписка между Петербургом и Парижем — из Петербурга шли приказы “прапорщику Гумилёву” немедленно ехать в Салоники, из Парижа какое-то военное начальство этим приказам сопротивлялось.

Пока шла переписка, случился октябрьский переворот. Гумилёв долго оставался в Париже. Потом переехал в Лондон”. В действительности, категорических требований об отправке Гумилёва в Салоники не было, но давление на русское военное начальство в Париже с этой целью производилось. 6 октября (н. ст.) из Петрограда пришла телеграмма, как и многие другие, подобные ей, оставшаяся без ответа: “Находящегося во Франции штабс-капитана Какинадзе прошу безотлагательно направить к месту назначения, также оставление прапорщика Гумилёва в распоряжении комиссара Раппа мобилизационный отдел признает нежелательным и вновь просит о скорейшем направлении всех следующих в Особые дивизии в свои части”.

Евгений Иванович Рапп был адвокатом по профессии, старым политическим эмигрантом, принадлежал к эсеровской партии. После Февральской революции Рапп стал уполномоченным Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий министров и прочих высших должностных лиц. В обязанности Раппа входила разборка архива бывшего заграничного охранного отделения в Париже с целью выявления бывших провокаторов и расследования их деятельности»[68].

В августе 1917 г. в русских войсках, расквартированных в лагере Ла-Куртин, начались волнения. Так, в 1-й русской бригаде был избран солдатский Совет, отказавшийся воевать ради захвата Эльзаса и Лотарингии.

Туда и едет Гумилёв. 29 августа он записал телефонограмму генерала М.А. Занкевича генералу Комби о плане подавления восстания солдат в Ла-Куртин. Наконец пришёл приказ от Временного правительства о восстановлении порядка в лагере. В соответствии с этим генерал-майор Беляев сформировал сводный отряд для подавления бунта. Командование перешло к решительным действиям. Так, 1 сентября прекратилась доставка продуктов в лагерь Ла-Куртин.

2 сентября прапорщик Николай Гумилёв вместе с председателем Совета Глобу и ещё тремя членами парижского Совета, подконтрольного Временному правительству, отправился к Раппу. Комиссар Временного правительства вручил бунтовщикам ультиматум генерала Занкевича о немедленном прекращении бунта и сдаче оружия. Однако бунтовщики отказались выполнить условия ультиматума. Наконец терпение командования закончилось, и 3 сентября генерал Занкевич приказал открыть беглый артиллерийский огонь, чтобы убедить солдат сложить оружие.

Гумилёв в этот день составляет черновик приказа военного комиссара Временного правительства Е.И. Раппа по русским войскам во Франции № 58 о посещении дивизии и выводах, но к этому времени генерал Занкевич уже дал приказ подавить бунт силой.

4 сентября по лагерю мятежников открыт интенсивный артиллерийский огонь. Гумилёв по этому поводу изрёк: «О, Господи, спаси Россию и наших русских дураков!» В 11 ч. 30 мин. бунтовщики подняли белый флаг и заявили о капитуляции.

Ну а пока Гумилёв во Франции, Анна Ахматова заводит роман с его знакомым 26-летним Владимиром Шилейко. Шилейко — поэт-акмеист, востоковед и переводчик. К 1917 г. он был женат на художнице Софии Краевской.

18 января 1918 г. Гумилёв уехал из Парижа в Англию. Там какое-то время работал в шифровальном отделе русского консульства. Это дало повод историкам-«гумилёвоведам» утверждать, что в Лондоне он был завербован британской разведкой.

3 апреля Гумилёв получает русский паспорт и 10 апреля на пароходе отправляется из Англии в Мурманск, куда и прибывает 25 апреля. В Мурманске он покупает оленью доху (род шубы) и садится на поезд. И вот в начале мая он разгуливает в дохе по Петрограду.

В 1918 г. в Петрограде был издан сборник стихов Гумилёва «Костёр», а также африканская поэма «Мик». Прототипом Луи, обезьяньего царя, послужил Лев Гумилёв.

Время для выхода сказочной поэмы было неудачным, и она была встречена прохладно.

5 августа 1918 г. состоялся развод с Анной Ахматовой. А спустя три дня Гумилёв женился на Анне Николаевне Энгельгардт, дочери историка и литературоведа Н.А. Энгельгардта. Ну а в декабре 1918 г. был зарегистрирован брак Ахматовой и Шилейко.

В 1918–1920 гг. Гумилёв читал лекции о поэтическом творчестве в Институте живого слова.

В 1920 г. был учреждён Петроградский отдел Всероссийского союза поэтов, туда вошёл и Гумилёв. Формально главой Союза был избран Блок, поэтому фактически Союзом управляла «более чем пробольшевистски» настроенная группа во главе с поэтессой Надеждой Павлович. Под предлогом того, что в выборах председателя не было достигнуто кворума, были назначены перевыборы. Лагерь Павлович, считая, что это простая формальность, согласился, однако на перевыборах была неожиданно выдвинута кандидатура Гумилёва, который и победил с перевесом в один голос.

Близкое участие в делах отдела принимал Горький. Когда возник горьковский план «История культуры в картинах» для издательства «Всемирная литература», Гумилёв поддержал эти начинания. Его «Отравленная туника» пришлась как нельзя более кстати. Кроме того, Гумилёв дал секции пьесы «Гондла», «Охота на носорога» и «Красота Морни». Судьба последней печальна: полный её текст не сохранился.

В 1921 г. Гумилёв опубликовал два сборника стихов. Первый — «Шатёр», написанный на основе впечатлений от путешествий по Африке. «Шатёр» должен был стать первой частью грандиозного «учебника географии в стихах». В нём Гумилёв планировал описать в рифму всю обитаемую сушу. Второй сборник — «Огненный столп», в который вошли такие значительные произведения, как «Слово», «Шестое чувство», «Мои читатели». Многие считают, что «Огненный столп» — вершинный сборник поэта.

С весны 1921 г. Гумилёв руководил студией «Звучащая раковина», где делился опытом и знаниями с молодыми поэтами, читал лекции о поэтике.

Среди историков идут споры, был ли Гумилёв масоном. Тема поднята ещё в 1930-е годы в статье «Николай Гумилёв» И. Голенищева-Кутузова, опубликованной в его книге «Из новой русской литературы». В этой работе русский эмигрантский критик и поэт высказал предположение, что Гумилёва в 1917 г. «приняли в ложу английских вольных каменщиков».

В начале XXI века историк литературы профессор Еврейского университета в Иерусалиме Роман Тименчик вновь вернулся к этому вопросу. В его статье утверждается, что Гумилёв был принят в масоны в Париже в 1917 г., и попутно добавляется, что об этом факте Голенищев-Кутузов мог узнать от своего учителя и «известного масона» Е. Аничкова, «встречавшегося с Гумилёвым в Париже в том же 1917 году».

По мнению автора, ставить точку в этом вопросе рано — нужны длительные и кропотливые исследования.

Весьма загадочна и поездка Гумилёва в Крым в первой половине 1921 г. По одной версии, поэта пригласил ехать флаг-секретарь командующего Морскими силами республики (коморси) А.В. Немитца Владимир Александрович Павлов.

Павлов — личность небезынтересная. Родился в профессорской семье в мае 1899 г. Учился в Московском университете. В 1918 г. пошёл добровольцем в Красную Армию. Однако в конце того же года был командирован начальством в Москву, где служил на тыловых должностях. Одновременно был поэтом. В 1923 г. демобилизован и стал критиком и историком театра. В 1940-х годах занялся скульптурой и стал действительным членом Академии художеств СССР.

Лев Гумилёв. Автор: Павел Лукницкий

Однако 11 сентября 1923 г. Павлов рассказал поэту Льву Горнунгу иную версию. Он до 1921 г. хорошо знаком с Гумилёвым. В начале 1921 г. Гумилёв предложил Павлову поехать с ним в Севастополь. По словам Павлова, 1 июня 1921 г. он с Гумилёвым приехал из Петрограда в Москву, и уже отсюда 6 июня в салон-вагоне коморси Немитца отправились в Севастополь.

У Гумилёва с собой была рукопись «ШАТРА». В Севастополе с помощью Павлова ему удалось в очень короткий срок напечатать эту небольшую книжку на плохой бумаге, в синей обложке, для чего была использована обёрточная бумага для сахарных голов. Рукопись Гумилёв подарил тут же Павлову, а весь тираж книги увёз в Петроград.

Казимир Малевич. Портрет В.А. Павлова. 1933 г.

В Севастополе им однажды удалось достать легковой автомобиль, на котором было решено поехать за черешней. По дороге зашли в открытый ресторан. За соседним столиком сидела какая-то дама, и Гумилёв не преминул познакомиться с ней. Они переговаривались и шутили. При расставании Гумилёв получил от нее розу. Был очень жаркий день. Когда вышли из ресторана, Гумилёв имел очень эксцентрический вид: в расстегнутой косоворотке и заломленной назад кепке, он шёл, обмахиваясь розой, как веером.

Во время какой-то попойки в ресторане Гумилёв сказал Павлову, что посвящает ему своё стихотворение «Пьяный дервиш».

Когда уезжали из Севастополя, то каким-то образом опоздали на свой поезд. Пришлось идти к начальнику вокзала и затем ехать другим.

Павлов сказал, что Гумилёв, помимо издательства «Всемирная литература», предполагал работать в Петроградском отделении ЛИТО Наркомпроса и вёл об этом переговоры.

Известно, что в 1921 г. в Феодосии Гумилёв помирился с Волошиным.

Что же произошло на самом деле? Понятно, что Гумилёв не мог пригласить Павлова в вагон коморси. И совершенно непонятно, почему ВЧК, в мае — июне занимавшаяся заговором Таганцева, допустила поездку подозреваемого Гумилёва в салон-вагоне Немитца?

А с другой стороны, 3 августа Гумилёва арестовали. И практически одновременно Немитц был перемещён с начальника в замначальника коморси. А через несколько недель вообще уволен с руководящей работы во флоте и отправлен преподавать в Военно-морскую академию.

Что-то тут интересное. Не зря несколько томов дела Гумилёва до сих пор, на декабрь 2025 г., засекречено.