В конце января 1921 г. снятый с должности командующего Балтийским флотом Раскольников был в Москве на совещании делегатов-моряков VIII съезда Советов. В Москве Раскольников записался на встречу с председателем Совнаркома.

«Ленин встретил его в Москве неприветливо. Не подал руки, не пригласил сесть. Выслушал молча его доклад о флотских делах. Когда Раскольников упомянул о своих разногласиях с Зиновьевым, Ленин резко его оборвал:

— Довольно, — и стукнул рукой по столу. — Я просил Зиновьева передать вам, чтобы вы не вмешивались в дела петроградской организации. Он передал?

— Да, передал.

Помолчав, Ленин сказал:

— Вам нужно сработаться с Зиновьевым.

— С Зиновьевым невозможно сработаться, — ответил Раскольников.

— Тогда подайте в отставку, — сказал Ленин и опять пристукнул рукой по столу.

— Хорошо, я так и сделаю, — ответил Раскольников.

— До свидания. — Ленин уткнулся головой в бумаги.

— До свидания.

Выйдя от Ленина, тут же, в Совнаркоме, на клочке бумаги написал заявление, оставил в секретариате. И всё.

Всё. Отставку приняли с поспешностью, которая могла бы и оскорбить. Ни в ЦК, ни в Совнарком его не вызывали, объяснений не потребовали»[61].

И Раскольников вместе с Лялей отправляется в агитационную поездку в личном поезде М.И. Калинина.

Из письма Ларисы родителям:

«С Федей случилась беда — в Харькове он слёг, его лёгкие запылали, и я одна, в женском душном купе, оказалась прачкой, сиделкой и уборщицей. Ну, к счастью, вмешался Калинин, дали вина, особый стол, лекарства — кризис прошёл. Счастье, что я была около. Врачи нашли острую угрозу лёгочной болезни и в течение 10 дней запретили митинговать. Что делать дальше?

Дискуссия практически закончена, проскакивать на съезд фуксом от какого-нибудь городка Федя не хочет, да и не сможет сейчас: он вдребезги болен и разбит. И вот нас озарило. Рядом в 200–300 верстах отсюда лежит рай земной — Сочи. В Новороссийске нас, как родных, встретили моряки, среди них масса каспийцев. Они добыли нам вагон, который потом доставит нас и в Москву; обещали в Сочи кормить — словом, сквозь серый пепел последних недель заулыбалось тропическое солнце. Федя лежит на койке белый и сухой, как травка, и его бедное лицо даёт мне мужество не видеть Вас ещё месяц и спасать малого в Сочи… Уже в Новороссийске на нас пахнуло счастьем, мы ездили смотреть в горах наши батареи, неслись над пропастью, где внизу лениво и бескрайне дышит море… И жизнь опять показалась нам нужной и прекрасной. Милые, милые, только бы Вас никто не обидел. Калинин будет Вам из Москвы звонить, он обещал всё сделать, чтобы на наше гнездо до Фединого выздоровления никто не смел покушаться… Я надеюсь, что Гога с Вами и что мы его увидим на вокзале в день нашего возвращения…»

В Сочи Фёдор встретился с петроградским знакомым — с заместителем наркома иностранных дел Львом Караханом. Тот предложил Раскольникову отправиться политическим представителем Советской России в Афганистан. Фёдор согласился, но просил включить в состав посольства своих друзей по Волжско-Каспийской флотилии, в том числе Владимира Кукеля, который был назначен 2-м секретарём полпредства. Кукелю сие было нужно больше всех. Его арестовали после подавления Кронштадтского восстания. И Раскольникову, действуя через Дзержинского, с трудом удалось его освободить.

Что же представлял собой Афганистан в 1921 г. и зачем туда послали Раскольникова? Афганистан, расположенный в центре Азии, между Россией и Британской Индией, уже три века играет важную роль в мировой геополитике.

В XIX веке Англия несколько раз безуспешно пыталась захватить Афганистан.

В октябре 1914 г. германское правительство направило секретную миссию в Афганистан. Она была предпринята с целью вовлечения стран Ближнего Востока в войну и, в частности, чтобы склонить Афганистан к вступлению в войну на стороне Германии, а также чтобы поднять против англичан повстанческое движение в Персии, Афганистане, Белуджистане и Индии, что должно было отвлечь от основных фронтов большие силы союзников.

Эмир Хабибулла-хан. Афганистан. 1907 г.

В составе экспедиции было около 350 человек, в том числе 40 германских офицеров. Рядовой состав был укомплектован из персов, афганцев и индусов, которые, как хорошо знающие местную обстановку, были завербованы из числа военнопленных. Часть рядовых были турецкими солдатами. Руководителем всей экспедиции был назначен 29-летний лейтенант Нидермайер.

По прибытии в Кабул он много раз вёл переговоры с эмиром Хабибуллой-ханом и представителями афганских правительственных кругов. Нидермайер от имени кайзера пообещал эмиру, в случае его вступления в войну на стороне Германии, оказать ему помощь в создании так называемого «Великого Афганистана», то есть присоединить к нему английский и персидский Белуджистан. Эмир, с одной стороны, был согласен объявить войну союзникам, но, с другой стороны, он боялся, что своими силами не сможет противостоять союзникам. И Хабибулла-хан выдвинул условие — переправить в Афганистан несколько германских дивизий. Однако Германия физически не могла этого сделать, и эмир отказался выступать против Антанты, заявив о своем нейтралитете, хотя и выполнял его только формально. Нидермайер провел в Афганистане ряд мероприятий, которые вызвали у англичан большое беспокойство и заставили их держать в Индии на афганской границе группировку войск численностью до 80 тысяч человек.

Октябрьская революция в России произвела неоднозначную реакцию в Афганистане: настороженность у эмирского правительства и одобрение антибритански настроенных младоафганцев, симпатизировавших большевикам в их борьбе с экспансией европейских держав.

Эмир Хабибулла-хан продолжал избегать активности в сфере внешней политики, прежде всего пытаясь предупредить политическое противостояние с Лондоном. Он, в частности, отказывался рассматривать предложение Москвы заключить двусторонний межгосударственный договор и провозгласить в нем недействительность всех неравноправных соглашений, касающихся Афганистана и Персии. В придворных кругах нерешительность эмира вызвала растущее раздражение младоафганцев.

20 февраля 1919 г. эмир Хабибулла-хан был убит. К власти пришёл лидер младоафганцев, активный поборник национальной независимости и реформ Аманулла-хан, который провозгласил восстановление полной независимости Афганистана.

Эмир Аманулла-хан

28 февраля 1919 г. при вступлении на престол афганский эмир Аманулла-хан официально заявил, что отныне Афганистан не признает никакой чужеземной власти и считает себя независимым государством. Одновременно вице-королю Индии было направлено послание с объявлением о независимости Афганистана. В ответном послании вице-король практически не признал независимости страны и потребовал соблюдения всех прежних договоров и принятых в соответствии с ними обязательств.

Ещё до получения этого ответного послания Аманулла-хан и министр иностранных дел Афганистана Махмуд-бек Тарзи направили послания В.И. Ленину, М.И. Калинину и Г.В. Чичерину с предложением установить дружеские отношения с Россией.

3 мая британские колониальные войска вторглись на территорию Афганистана. Так началась Третья англо-афганская война.

8 августа 1919 г. в Равалпинди (Британская Индия) был подписан предварительный мирный договор. Мир был компромиссным. С одной стороны, Англия перестала платить деньги афганскому эмиру и прекратила продажу ему оружия. С другой стороны, афганцы практически вернули себе суверенитет в военной и политической сферах.

27 мая 1919 г., то есть уже в ходе Третьей англо-афганской войны, Ленин выразил согласие на установление отношений и обмен официальными представителями между Кабулом и Москвой. Обмен посланиями фактически означал взаимное признание и согласие на установление дипломатических отношений между двумя странами.

Отдельной нотой народного комиссара по иностранным делам Г.В. Чичерин извещал МИД Афганистана о том, что советское правительство уничтожило все секретные договоры, которые были силой навязаны небольшим и слабым их сильными и хищными соседями, в том числе и бывшим царским правительством.

27 марта 1919 г. советское правительство первым в мире официально объявило о признании независимости Афганистана. В ответ новые афганские руководители обратились с посланием к Советской России. В письме, направленном министром иностранных дел Махмудом Тарзи 7 апреля 1919 г. Г.В. Чичерину, выражалось пожелание установить постоянные дипломатические отношения со Страной Советов.

21 апреля 1919 г. Аманулла-хан вновь обратился к В.И. Ленину с сообщением о том, что в Советскую Россию направляется чрезвычайный посол генерал Мухаммед Вали-хан для установления «искренних отношений между обоими великими государствами».

27 мая 1919 г. В.И. Ленин и председатель ВЦИК М.И. Калинин направили на имя Амануллы-хана письмо, в котором приветствовали намерения афганского правительства установить дружественные отношения с русским народом и предлагали произвести обмен дипломатическими представительствами. Обмен посланиями двух глав государств фактически означал взаимное признание РСФСР и Афганистана.

Вскоре в Москву и Кабул выехали миссии двух стран. Чрезвычайный и полномочный посол Афганистана генерал Мухаммад Вали-хан и сопровождавшие его лица прибыли в Москву в октябре 1919 г.

Сотрудники советского посольства в Кабуле. В центре Ф.Ф. Раскольников. 1921 г.

На формирование позиции афганской стороны по некоторым вопросам (в том числе касающимся содействия России Афганистану против Англии и её политики в Азии), несомненно, оказали влияние заявления советских руководителей. Так, 14 октября 1919 г. в ответ на высказанную главой афганской миссии надежду, что советская Россия поможет освободиться от гнета европейского империализма по всему Востоку, Ленин заявил, что «советская власть, власть трудящихся и угнетенных стремится именно к тому, о чем говорил афганский чрезвычайный посол».

В ответ на прибытие в Советскую страну афганской чрезвычайной миссии уже в конце мая в Афганистан была направлена дипломатическая миссия Туркестанской Советской Республики во главе с Н.З. Бравиным. В июне 1919 г. в Ташкенте было учреждено генеральное консульство Афганистана.

По прибытии в Кабул Бравин сообщил афганскому правительству о готовности Советского Туркестана оказать всяческую, в том числе военную, помощь. В свою очередь афганское правительство приняло некоторые меры с целью помешать англичанам полностью подчинить себе Бухару и использовать её для нападения на Советское государство. Получив сведения о том, что эмир Бухарский готовится к нападению на Советский Туркестан, Аманулла-хан в середине июня 1919 г. направил наместнику Северного Афганистана Мухаммеду Сурур-хану специальный приказ: «Отправьте немедленно одного или двух лиц, которым Вы можете довериться, чтобы они воздержали Шаха (т. е. эмира Бухарского.) от этого намерения и объяснили ему, что война между Бухарой и Российской Республикой поставит Афганистан в опасное положение и услужит врагу восточных народов, то есть Англии, в достижении своих целей».

Весьма показательно, что в конце ноября 1919 г. афганское правительство предложило советскому дипломатическому агенту в Кабуле Бравину принять участие в предстоящих англо-афганских переговорах в качестве члена афганской делегации.

14 августа 1920 г. в Кабуле заработала первая радиостанция, присланная в дар из Москвы. Обслуживали её, естественно, советские специалисты.

16 июля 1921 г. новое советское диппредставительство прибыло в Кабул. Сразу же по прибытии Ф.Ф. Раскольников постарался довести до сведения Амануллы-хана и его окружения позицию советского правительства, изложенную в инструкции Наркоминдела РСФСР.

В ней декларировалось: «Мы говорим афганскому правительству: у нас один строй, у Вас другой; у нас одни идеалы, у Вас другие; нас, однако, связывает общность стремлений к полной самостоятельности, независимости и самодеятельности наших народов… Мы не вмешиваемся в Ваши внутренние дела, мы не вторгаемся в самодеятельность Вашего народа; мы оказываем содействие всякому явлению, которое играет прогрессивную роль в развитии Вашего народа. Мы ни на минуту не думаем навязывать Вашему народу такой программы, которая ему чужда в нынешней стадии его развития».

Совместными усилиями Фёдору и Ларисе удалось расстроить планы английских дипломатов по дискредитации советской внешней политики в Афганистане и добиться значительных успехов на дипломатическом поприще.

11 августа 1921 г. Лойя-джирга (Совет старейшин афганских племён) одобрила советско-афганский договор, вступивший в силу и ратифицированный через три дня эмиром.

1 сентября афганское правительство заявило об отказе от подрывной пропаганды в пределах РСФСР и Туркестанской Советской Республики.

Летом 1922 г. эмир призвал афганцев, участвовавших в набегах басмачей на советскую территорию, вернуться к домашним очагам, угрожая жестоко наказать за ослушание. Доверие к советскому дипломату Амануллы-хана ещё больше возросло после сообщения о заговоре, целью которого было его устранение. После этого инцидента существовавшее равновесие между Англией и РСФСР в Афганистане, как отмечал в конце 1922 г. нарком Г.В. Чичерин, постепенно стало «нарушаться» в советскую сторону.

В зарубежной и отечественной исторической литературе существует множество инсинуаций по поводу желания Коминтерна устроить в Индии революцию. Организация полномасштабной революции в Индии в 1920–1930 гг. и освобождение её от британских колонизаторов были утопией. Однако устроить большие проблемы «владычице морей», да притом с небольшими затратами, было легко.

«Постановление Исполкома Коминтерна от 17 марта 1921 г., которое содержит подробное изложение разработанного коминтерновскими лидерами механизма вторжения с афганской территории в Индию «революционной атакующей армии». План предусматривал, что в Советском Туркестане и на территории Афганистана должны быть сформированы повстанческие силы — не менее 25 тысяч человек, набранных из представителей независимых племён индийско-афганской пограничной полосы, а также среди индийских эмигрантов на афганской территории. Руководство Коминтерна было уверено, что в пограничной полосе можно набрать армию до 100 тысяч человек.

Постановление определяло, что «большое количество военного снаряжения должно находиться в известных местах на русско-афганской границе, откуда они могут быть легко перевезены в Индию, как только известная часть страны будет захвачена атакующими силами». Намечалось, что командные должности в революционной армии займут командиры Красной Армии и, после прохождения соответствующих курсов, представители индийской революционной интеллигенции. В соответствии с планом части Красной Армии не должны были участвовать в военных операциях, по крайней мере на начальном этапе, однако предполагалось, что они будут сконцентрированы в Туркестане для помощи «в случае надобности революционным силам, действующим в Индии».

По свидетельству важного функционера Коминтерна Манабендра Нантха Роя, сей план был одобрен Политбюро ЦК РКП(б) и СНК РСФСР в начале осени 1920 г., когда была взята Бухара. М.Н. Рой стал во главе этого «индийского проекта».

16 июля 1921 года профессионального дипломата Якова Захаровича Сурица на посту советского полпреда в Кабуле сменил Фёдор Раскольников. Неофициальная деятельность советского полпредства при Раскольникове была затруднена, особенно после удаления из Кабула наиболее активных индийских эмигрантов. Афганские власти предприняли меры по недопущению прямых контактов иностранцев, прежде всего русских, с представителями пограничных племён.

Эмир издал приказ, согласно которому любой представитель иностранного посольства должен был передвигаться по улицам афганской столицы в сопровождении афганского конвоира. Сам эмир строго следил за исполнением своего приказа. В одном из донесений Раскольников описывает случай, когда эмир, встретив на улице советского сотрудника без сопровождения, спросил его о причине отсутствия конвоира, на что тот вынужден был отвечать, что конвоир отстал.

Предпринятые афганскими властями меры “лишали покоя” советских дипломатов. При специфической обстановке в Кабуле, где каждый европеец был на виду и не мог сделать незамеченным почти ни одного шага, конспиративная работа становилась весьма затруднительной. Однако они вышли из затруднения путем подкупа михмандара — специально приставленного кабульскими властями к полпредству чиновника.

Значимую роль для советского полпредства в Кабуле играл Джемаль-паша, который, занимаясь с согласия эмира реорганизацией афганской армии, активно налаживал связи с пограничными пуштунскими племенами и их лидерами. Ещё при Сурице Джемаль-паше “удалось непосредственно связаться почти со всеми маликами и вождями племён”.

Попытки англичан скомпрометировать Джемаль-пашу, представить его как главный рычаг якобы подготавливающегося советского переворота в Афганистане, не удались.

Эмир под угрозой наказания запретил индийцам, а также представителям пуштунских племён какие-либо связи с советскими дипломатическими представителями. Формально, после запрета эмира, ни один индиец или представитель пограничных афганских племен не приходил в представительство, а советский полпред не имел непосредственных сношений ни с кем из них, но сотрудники представительства обычно поздно вечером выезжали за город для конспиративной встречи в заранее условленном месте.

Хотя круг лиц, с которыми советские дипломаты в 1921 — начале 1922 г. поддерживали конспиративные связи, резко сузился, он тем не менее был достаточен, чтобы получать необходимую информацию. Раскольников в конце 1921 г. писал, что “индийская работа, (насколько)… позволяют обстоятельства, нами ведется по своему масштабу, во всяком случае, не уступая тому, что делалось прежде, при товарище Сурице. Очевидно, принятая нами конспиративность является удовлетворительной”.

Главным и наиболее ценным источником агентурных сведений по Афганистану и Индии был индийский эмигрант из Лахора Мухаммад Али, у которого была достаточно разветвленная сеть агентов и осведомителей. Мухаммад Али был тесно связан с лидерами так называемого Временного правительства Индии в эмиграции, в первую очередь с М. Убайдуллой, занимавшим в нем пост министра иностранных дел.

После отъезда из Кабула самой активной и наиболее тесно связанной с советским полпредством группы индийских эмигрантов во главе с Абдуррабом и Т. Ачарья, сторонники М. Убайдуллы стали главной опорой советской разведывательной деятельности как в Афганистане, так и в Индии. Сам М. Убайдулла являлся покровителем всех молодых индийских революционеров, находившихся в Афганистане, и пользовался большим авторитетом. У него были хорошие отношения как с афганскими властями, так и с советскими представителями, от которых через Мухаммада Али он постоянно получал денежное вознаграждение.

В 1920–1922 гг. советское полпредство в Кабуле связывало с Убайдуллой надежды на осуществление проекта создания в Кабуле индийского университета и амбулатории, подлинная цель которых заключалась в создании легальной базы для подготовки “индийских революционных работников”. Предполагалось, что они будут финансироваться как советской стороной, так и афганским правительством. Согласованный с афганцами проект ждал разрешения эмира, который, однако, так его и не дал.

Через Мухаммада Али информацию для советского представительства о событиях в Афганистане и Индии поставляли Сафар Хасан, работавший в афганском военном министерстве, и индиец Игбал Шадай, служивший в турецком бюро печати в Кабуле. Постоянную связь через Мухаммада Али советские дипломаты поддерживали и с доктором Hyp Мухаммадом, а также с Сейидом Боухари, которые получали «небольшую помощь» от советских представителей.

Большую ценность представляли контакты с Ходжи Абдурразак-ханом, официальным представителем племени афридиев в Кабуле, который одновременно служил командиром эскадрона в образцовом полку, созданном Джемаль-пашой, и, по выражению Раскольникова, был «вхож к эмиру». Советское представительство получало от него подробную информацию о состоянии дел на индийско-афганской границе и в самом Афганистане.

Особые отношения сложились с братом Абдурразака, Абдул Латифом, который информировал ещё Я.З. Сурица. Так как затем выяснилось, что Абдул Латиф служит в афганском министерстве полиции и, по всей видимости, ведет двойную игру, полномочное представительство прервало с ним все контакты. Однако после приезда в Кабул Раскольникова связь была восстановлена, тем более что Абдул Латиф перебрался в Герат, став секретарем губернатора провинции.

Представительство не отказалось и от контактов с пуштуном Абдул Вали-ханом (Кази), который находился в Афганистане со времен англо-афганской войны, однако считался самими афганскими властями человеком весьма сомнительной репутации: они подозревали его в шпионаже в пользу англичан. Советские дипломаты также были убеждены, что он «является английским шпионом» и враждебно относится к группе Убайдуллы-Мухаммада Али.

Подтверждением этому, по мнению Раскольникова, был тот факт, что после приезда в Кабул английского посла Ф. Хэмф-риса Абдул Вали-хан постарался как можно быстрее установить связь с советскими дипломатами в Кабуле и при этом не просил никакого вознаграждения за свою работу. За городом состоялось несколько конспиративных встреч сотрудников представительства с Абдул Вали-ханом. Он просил деньги на помощь пуштунским племенам в борьбе против англичан, а также познакомил советских дипломатов с некоторыми людьми, которых представил как вождей племён — некоего Сеид Hyp Мухаммада как одного из лидеров афридиев и Сардар-хана как признанного главу момандов.

Несмотря на попытки советских дипломатов навести справки, никто из индийских “друзей” и кабульских агентов ничего не знал об этих людях. Однако и после этого советские представители в Кабуле продолжали контакты с Абдул Вали— ханом, получая от него “ценные сведения по Афганистану”.

Советское представительство в Кабуле являлось пунктом, через который ОГПУ и НКИД в 1921–1922 гг. пытались воздействовать на племена приграничной полосы Афганистана с Индией. Полпредство субсидировало и, по сути, руководило четырьмя основными центрами, находившимися в пограничной полосе и в самой Индии: чамаркандским в Ягистане, маногийским в Дире, сеидашасским в Баджауре и га-зиабадским (два последних на момандской территории). Их создание было осуществлено через индийцев, находившихся в Афганистане, и в первую очередь через все того же М. Али. Их видные представители находились на советском содержании и являлись основными поставщиками оперативной информации для кабульского центра разведывательно-пропагандистской работы, каким, в сущности, было советское представительство»[62].

Лариса Рейснер в Афганистане, 1922–1923 гг.

В чём-то Раскольников оказался «слугой двух господ» — Коминтерна и НКИД. Между их позициями в восточных странах существовали противоречия, и даже велось соперничество в вопросе, кто должен определять основные приоритеты в восточной политике. Революционная пропаганда о скором пришествии мировой революции, ещё столь активно поддерживаемая внутри страны, во внешней политике становилась помехой для налаживания межгосударственных отношений и была отброшена. Нечего было и говорить о том, чтобы основой пропаганды в восточных странах, особенно в Афганистане, сделать марксистскую философию или коммунистическую теорию при почти полном отсутствии почвы для их восприятия.

В то же время без помощи афганцев было невозможно развернуть антибританскую кампанию в Индии. В НКИД понимали, что ссора с эмиром может не только положить конец всей антибританской деятельности, но и подорвать советские позиции в самом Афганистане. Сказывалось и влияние подписанного 16 марта 1921 г. торгового соглашения между РСФСР и Великобританией, в котором был закреплён отказ Советской России от революционной пропаганды и антибританской деятельности как в Индии, так и в Афганистане.

Это нашло отражение в письме Раскольникова Троцкому от 5 апреля 1922 г.:

«Дорогой Лев Давыдович!

Лариса Михайловна и я ещё не отчаиваемся и не теряем веры, что рано или поздно Вы позовёте из соседней комнаты Глазмана (секретаря. — А. Ш.) и продиктуете ему несколько слов для Ваших кабульских друзей. Заброшенные в дикие горы, с ненадежной, а сейчас даже оборванной радиосвязью, мы ведём отшельническую жизнь в нашем советском монастыре.

<..>

В виде исключения, частным образом, посылаю Вам мой последний доклад Чичерину. Пожалуйста, просмотрите его и если согласитесь с содержанием, то возьмите на себя его защиту перед Политбюро, как когда-то согласились быть моим адвокатом по делу 3–5 июля.

Дело в том, что Наркоминдел никак не может установить одной определенной и верной линии. Сегодня он проводит через Политбюро одно решение, а завтра другое, исключающее первое.

То уполномочивают меня обещать Афганистану золотые горы, то приказывают показать ему общеизвестную комбинацию из трёх пальцев, конечно, в своей среде мы привыкли к таким перерешениям, часто обязанным колебаниям какого-нибудь неустойчивого члена Цека[63], но афганский эмир[64] — не партийный товарищ, он этого не поймет и сделает выводы, навсегда исключающие нашу дружбу. Такие опрометчивые решения рискуют провалить все дело, а, как водится, собак будут вешать на шею полномочного представителя. Как полагается, у меня здесь сложились хорошие отношения с эмиром. Он — крупный и решительный человек как в политике, так и в преступлениях. Фактически он сам ведет всю внешнюю политику, точно так же как сам организовал убийство своего любимого папаши Хабибуллы и собственноручно выколол глаза обожаемому дяде Насрулле. А, в общем, страна дикая, некультурная и, несмотря на соседство клокочущей в предвестии революции Индии, меня, как бродягу, уже тянет в другое место.

Крепко целую Вас, дорогой Лев Давыдович. С коммунистическим приветом

Раскольников».

Помимо всего прочего в письме любопытный момент: посол Раскольников отправляет свой доклад председателю Реввоенсовета в обход своего наркома, да ещё и частным образом. В любой стране мира в XIX–XXI веках посол немедленно полетел бы с должности.

Упоминание об «оборванной радиосвязи» связано с тем, что «афганские друзья» то разрешали советскому полпредству пользоваться радиосвязью, то запрещали.

17 июня 1921 г. караван с советским полпредством двинулся из Герата в Кабул. В караване 100 человек (из них 32 человека — персонал «дипмиссии») и 150 лошадей, верблюдов и ослов с вьюками. 8 матросов охраны.

Начальник конвоя — Семён Михайлович Лепетенко. Он тоже свой для Фёдора Фёдоровича. 1 марта 1920 г. комфлота Раскольников назначил его начальником оперативного отдела штаба Волжско-Каспийской флотилии. В июле 1920 г. Раскольников берёт его на Балтику, где назначает на должность начальника оперативного отдела штаба. Ну, естественно, и в Афганистан его взяли по протекции Фёдора Фёдоровича. Оба прапорщики военного времени.

Итак, всё посольство состояло из матросов или младших офицеров военного времени. В его составе не было ни одного профессионального дипломата или разведчика, специализировавшегося по странам Востока.

Ах, их в Советской России не было! Все дипломаты и разведчики были у белых. Увы, профессионалов высшего класса, готовых работать на советскую власть, летом 1921 г. вполне хватало. Вот, к примеру, в январе 1920 г. на службу советской власти поступил бывший полковник колчаковской армии Василий Григорьевич Янчевецкий. В ВЧК знали, кто он такой, но Янчевецкий получил должность школьного инспектора. Между тем Янчевецкий ещё в 1901 г. в качестве чиновника по особым поручениям находился в Хиве и Бухаре, а с 1903 г. — в Персии и Афганистане. С 1907 г. он в качестве корреспондента объезжает всё Восточное Средиземноморье от Константинополя до Каира.

В Константинополе у «корреспондента» Янчевецкого был личный шифр, и его сообщение русское посольство передавало в Петербург вне очереди.

Ну а в 1921 г. Янчевецкий не был нужен ни Троцкому, ни Зиновьеву, ни Карахану и К^о. Зато позже его оценил Сталин, а его исторические романы сыграли большую роль в создании советской идеологии сталинского образца. Кстати, и сейчас, в XXI веке, романы Василия Яна выходят весьма солидными по нынешним временам тиражами.

Итак, дипломатов и разведчиков-ориенталистов было много, но в 1921 г. они не были востребованы.

А как жилось в Афганистане Ларисе? Она впервые оказалась в замкнутом мирке посольства. Вокруг неё были враги или чужие люди. Чужие не обязательно враждебные, но как бы с другого континента и не из XX и даже не из XIX века, а откуда-то из позднего Средневековья.

Вот письмо Ларисы родителям от 28 мая 1921 г.:

«С этой почтой от Вас не было писем. Или что-нибудь случилось с матерью, или нелепость, которую за 9000 верст не разъяснить, мешает Вам писать… А теперь, мои милые, мои потерянные на два года, я Вам опишу мой Восток. Это горячее афганское небо, мёртвые горы и долины в садах. Здесь растения и земля никогда не нарушают единства мира. Когда в апреле первое тепло наливает вечные снега блеском, почти нестерпимым для глаз; когда они переполнены солнцем, прозрачны, пенны, как неземное вино в белом хрустале, в долинах сады утопают в цветочной метели. Снег сменяется лиловыми лунными сумерками, навстречу им разгорается сирень, фиолетовые лилии кадят Маю чистым и головокружительным фимиамом.

Выходят изумрудные озими, рожь после зрелых гроз подымается до плеча, и начинается время безумных маков, роз, клевера — всего красного, торжествующего, совершенного.

Пустыня во всех оттенках постройки, одежд, говора…»

Новое письмо Ларисы родителям, датированное 7 мая 1922 г.:

«Мои милые ‹…›. Затворничеству снова пришёл конец, третьего дня и вчера были во дворце у матери, потом у жены эмира. Мать принимала, сама фиолетовая, на красных диванах, и холодный перед заходом солнца ветерок бросал чистые капли от фонтана на её жемчуга, парчовые цветы и темные руки. Приехал эмир (эмир Афганистана Аманулла. — А. Ш.) с женой и любовницей дамы, целый букет перекрашенных цветов, потерявших свой запах от электричества и европейской лжи. Эмирша за ужином предложила мне свою собственную тарелку — по-кабульски большая честь.

Лариса Рейснер (вторая слева) с французским послом и его женой (справа от нее). Афганистан. 1922 г.

С балкона смотрели зарницы, взрезывавшие всё тёмное весеннее небо. Зарницы, розы, дикая музыка, фонарики, плеск фонтана. Начались танцы женский хоровод. Конечно, я не удержалась, плясала со всем присущим мне увлечением. Величество всё это наблюдал со вниманием… Только в эти неправдоподобные праздничные ночи рамазана иногда не спят до утра, от зари до зари — сказывается великое искусство Востока безбольно, бессмысленно и великолепно терять время. Вечность течёт у них, как роса, как дым, как жемчуг с разорванной нитки. На моём ломаном фарси постаралась напакостить англичанкам, смеющим прибыть в Кабул месяца через три. Матери должна была изобразить в лицах всю английскую миссию, после чего старуха меня чуть не расцеловала, назвала шайтани, напоила из напёрстка чудным чаем и обещала не принимать этих английских “ханум бессиар хараб” [“очень злых дам”]. Между тем англичане при первом же знакомстве навели у меня справочку часто ли я бываю у “Их величеств”.

Ваша фантастическая посольша Л.Р.».

Своему знакомому А.Ф. Ротштейну Лариса написала о проекте своей будущей книги «Афганистан», состоящей из серии очерков:

«Из них Вы узнаете все об этой библейской и феодальной стране, о её гареме, о школах, судах, праздниках, фабриках, героях, взяточниках и попах. И ещё многое другое, ибо Вам известны мои эстетические слабости, а потому возможно, что от этих страниц будет пахнуть не только крупной серой чистой политики, но и запахом цветущего миндаля, пестрыми ароматами базара и ещё многим другим. Боюсь, что перевод моего импрессионистического языка довольно затруднителен. К сожалению, в остальных главах-статьях так много секретного, что я их не могу печатать ни в России, ни за границей до своего отъезда из Кабула.

Кроме того, Афганистан — великолепный варвар. Рядом с Персией и Индией — это парвеню — один из косоглазых и скуластых проводников, вся историческая роль которого состоит в том, что он вёл под уздцы лошадь Великого Бабура от Хайберского прохода до предместий Кабула. Он сходил в долины из своих гор, когда смута, вырождение и борьба за жемчужину Индию ослабляла гнёт иноземного Владыки, крепко лежавший на шее Афганистана. Сейчас это буфер между Россией и Англией, безмерно-хитрый, жадный и ширококостый Asiar, научившийся спекуляции и создавший себе более или менее прочный кредит на такой несложной вещи, как независимость.

На русско-английские взятки создаётся армия, школы, новая, более передовая, спаянная с эмиратом, администрация и все это под лозунгом: “Афганистан — величайшая держава Востока”. И второе, на полученные от наших соседей деньги может при первом удобном случае откусить голову одному из них, а если поможет Аллах — то и обоим вместе. Конечно, Англию они ненавидят больше всего на свете, и боятся её больше, чем нас — вот мы всеми возможными средствами поддерживаем этот святой огонь, превратились в весталок, днём и ночью подливая в него всякие горючие вещества.

К сожалению, лишь мельком и очень редко (договор, договор) видимся с индусами… Индия… скажу только, что бывают минуты, когда кажется, что рядом, совсем близко, вот за этой горной стеной, которую видно из моего окна — кого-то насилуют. Нам слышны предсмертные хрипы подавленных восстаний, на нашем дипломатическом небе ясно отражается зарево аграрных бунтов и шумные митинги забастовавших рабочих плантаций в Бомбее и Калькутте, забрасывают к нам в Кабул обрывки своих прокламаций, — но мы не смеем открыто ответить, броситься к ним на помощь… Ну, всё, крепко жму Вашу руку, мой Фёдор тоже. Ваш искренний друг Лариса Раскольникова».

Письмо Ларисы от 5 сентября 1922 г. Любопытны рассуждения о НЭПе:

«Если НЭП останется и победит — никакой медленно удушающей реакции, которой НЭП так отвратительна, все равно не будет. Будет тогда уже не реакция, а п е р е в о р о т. Его же наша семья пережить не собирается. Но насколько весь спекулятивно-кофейный НЭП далёк от настоящего капитализма, а следовательно, и настоящей реакции, можно видеть хотя бы из лебединых песен матёрых финансовых волков школы Витте и т. п.

Прочли ли Вы, например, замечательную статью нашего старого “друга” Озерова, на тему о бренном денежном курсе? Это восторг (№ 3 “Экономиста”). Разбирая все компромиссы НЭПа, Озеров всем своим научно-мародерским аппаратом доказывает, что честной, настоящей торговли нет, добропорядочных банков, этой почки надежды на древе нации, частной собственности и контрреволюции — нет; доверия — нет, и вообще никакого неокапитализма нет, а есть одно только жульничество большевичков.

Но статья интереснейшая, при всей своей старой зубатовско-виттевской подлости. А уж если такая опытная акула, как Озеров, свидетельствует, что наша временная реакция, по существу, не подмыла ни одного корня рабочего государства, если он доходит до лирики, завывая над прахом старого рабочего законодательства, — ему, право же, можно поверить…»

Раскольников 26 июля 1922 г. писал Троцкому:

«Сколько я ни уподобляюсь барону Мюнхгаузену, который, как известно, собственноручно вытащил себя за волосы из болота, однако оказывается, что невылазная афганская трясина засасывает крепче и глубже. Приезжающие из Ташкента дипкурьеры — славные начесанные парни — находят какое-то болезненное удовольствие в том, что запугивают меня двузначными цифрами месяцев, оставшихся на мою горькую кабульскую долю. По правде сказать, полубиблейская, полусредневековая экзотика феодально-пастушеского быта, придавленного исламо-теократической государственностью, вызывает у меня ощущение безнадежной скуки. Примитивная государственная “идеология”, как сказал бы профессор Рейснер, вполне гармонирует с усвоенными здесь методами внешней политики. Циничное вероломство, шитое белыми нитками, надувательства считаются тут образцом утонченного дипломатического искусства. И если Вы со свойственной большевикам прямотой даете понять, что Вам ясно видны карты партнера, скрытые пружины всей его незамысловатой политики, то в глазах дикарей это ничуть не опорочивает их приемов и ни в какой степени не принуждает их к большей увертливости.

Никаких гарантий при общении с этой публикой нет и быть не может. Они считают верхом политической хитрости принять от Вас подарок и в следующий момент обратить его против Вас. Например, мы подарили им уже две радиостанции, так как без этого условия они не давали их установить и, однако, это не помешало им уже три раза в острые моменты фактически лишать нас радиосвязи.

С помощью всемогущего удара кулаком по столу обычно удавалось восстанавливать равновесие, но через несколько дней их изобретательный на подлости мозг выдумывал новую бестактность, новую кричащую нелояльность.

Политбюро, заседающее не в Кабуле, а в Москве, сделало отсюда вывод, что раз так, то мы не будем выполнять договор. Политика саботажа договора оказалась удачно использованной в Варшаве. Но этот эксперимент, проведенный в одном случае, нельзя применять универсально. В частности, здесь упорство может привести к обратному результату, а передача помощи имеет шансы стабилизировать положение. Конечно, это связано с риском. Но какая же политика останавливается перед ним?

В этой стране чудовищной коррупции, где доступен подкуп любого министра, единственно правильной политикой является выполнение договора, как средство государственного подкупа и способ привлечения широких симпатий. Такова моя точка зрения, которая, кажется, разделяется тт. Чичериным и Караханом, но зато не находит заметного сочувствия в Политбюро. В результате мое неожиданное дипломатическое призвание судорожно бьется сейчас между афганским требованием уплаты по векселям и нашей выдержкой характера.

Хуже всего то, что нашим словам уже не верят. Как я писал моему боевому товарищу Шорину понятными для старого солдата словами, наша политика в Афганистане сводится к тому, чтобы разбить и подкупить — разбить энверовских басмачей в Бухаре и подкупить афганцев. К счастью, первая задача нашей реальной дипломатии уже выполняется».

На советского полпреда и его жену было совершено злодейское покушение. Из письма Ларисы родителям от 3 мая 1922 г.:

«Ну, милые, сегодня, вернее, вчера вечером нас могло уже не быть в живых — интересно, чувствовали ли вы какое-нибудь беспокойство. Я верхом приехала в Кабул за Федей часам к 4. Весенние сумерки наступают рано. В 4,5 выехали домой в Кала-и-Фату на автомобиле, на заднем сиденье я, Федя и Мэри, перед Федей — Жданов, перед Мэри — Наль. Слева от шофёра афганский офицер. Вдруг около Чельсубуна, где мы летели полным ходом, впереди мелькает толстый медный кабель, протянутый поперек дороги на уровне 1,5 челов. роста. Прежде, чем успели предупредить шофёра, машина карьером врезается в этот трос, настолько толстый и хорошо укреплённый, что он останавливает машину, продолжавшую работать на месте, сносит стекло, скашивает руль, как соломинку, цепляется за поднятый верх и, смяв его в кашу, спихивает авто боком в канаву. Через минуту вижу: Федя вскочил и стоит с лицом, залитым кровью. То же самое с Налётным, шофёром и офицером. Я и Мэри невредимы. Конечно, если бы верх авто был спущен (как я хотела, когда мы садились, но Федя запротестовал), нам бы сбрило головы всем. Ведь летели со скоростью 50 вёрст в час. Феде железным краем исковерканного верха рассекло лоб над правой бровью (что если бы на палец ниже?). Мой крохотный в постели; вся голова завязана, глаз опух и затёк. Я отделалась сильным ударом в плечо.

Оказывается, к Чельсубуну вели осветительный кабель, работу не кончили и конец провода (толщиной в четыре пальца) перебросили поперёк шоссе к дворцовым воротам».

Предоставлю читателю судить, был ли это чудовищный теракт или формальное разгильдяйство, свойственное, увы, не только восточным странам.

Надо ли говорить, что сейчас, в 2025 г. (!), столетние документы нашего полпредства в 1922–1924 гг. в Кабуле совершенно секретны.

В декабре 1922 г. Лариса писала родителям:

«Вместо дико выпирающего наверх мещанства я видела Восток, верблюдов, средние века, гаремную дичь, танцы племён, зори на вечных снегах, вьюги цветения и вьюги снежные. Бесконечное богатство. Я знаю, отсвет этих лет будет жив всю жизнь, взойдет ещё многими урожаями. Я о них не жалею. Что было плохо иногда, очень плохо. 2 года без вас — это засуха. Но, милая мама, я выходила не за буржуа с этикой и гладко вылизанной прямой линией поведения, а за сумасшедшего революционера.

Между нами, — совсем по секрету, — мы — уже прошлое. Мы — долгие годы, предшествовавшие 18 году, и мы — Великий, навеки незабываемый, 18 год. Нэп, мещанство, всё прочее. И нэп, и то, что за ним — потомки, вторая революция, следующая родовая спазма, выбрасывающая 10 и 100-летиями утопию в “настоящее”.

Ещё несколько книг, на страницах которых будет красный огонь, несколько теорий, стихов, ещё несколько наших революционных ударов — по церкви, по конституции, по пошлости — и finis comedia! Отлив недолго — пока пробитые за 3 года бреши не зарастут живым мясом будущего, пока на почве, унавоженной нашими мозгами, не подрастёт новый, не рахитичный, не мещанский, не Зиновьевский пролетарий. А сейчас? Федя вчера сказал, прочитав почту, что, по-видимому, именно Зиновьевское разложение партии, склока и подлое вычёсывание частым гребнем всего высокого в Революции, охватило и Москву, и всю Россию, всю нашу, нами добытую и завоёванную Россию. Но вот что: во всей ночи моего безверия, я знаю, что зиновьевский коммунизм, зиновьевское ГПУ, наука и политика — ненадолго, не навсегда.

Мы — счастливые, мы видели Великую Красную чистой, голой, ликующей навстречу смерти. Мы для неё умерли. Ну, конечно, умерли — какая же жизнь после неё, святой, мучительной, неповторимой. Стоит ли расточать силы на бешеную и мелочную борьбу с тем, что сейчас. Да, но, между прочим, не всерьёз и очень свысока. Гораздо важнее, чтобы наши “грядущие”, когда придёт их час, нашли мемуары, нашли папины книги, чтобы они начали там, где мы кончили в день нашей добровольной демобилизации, в день, когда перестали стрелять и начали торговать, потому что весь мир против нас — иначе нельзя, иначе — реакция Ковиньяка. Я пишу Вам все это с большим волнением, вероятно только косвенно, а не по существу…

<Федя> по-своему, с плутнями, с неким лицемерием делал так, чтобы нас не растоптал отовсюду прущий беспартийный мерзавец с публичным домом, Мариинкой и романовской деньгой между скул. Втыкаемые в него персты причиняют нам обоим невыразимую боль».

Лариса Рейснер (вторая слева) и сотрудники российского посольства на афганском Празднике независимости. 1922 г.

Так, трудно понять отправку в 1923 г. в качестве переводчика в Кабул Сергея Адамовича Колбасьева.

Ещё в детстве Сергей овладел английским, французским, немецким и итальянским языками. Но в Кабуле нужен был переводчик со знанием восточных языков, Колбасьев ими не владел.

С Каспия Колбасьева перевели на Чёрное море. В июле 1920 г. служил командиром канонерской лодки «Знамя социализма» и одновременно командиром дивизиона канонерских лодок Азовской флотилии. С февраля 1920 г. по февраль 1921 г. был начальником оперативного отдела эскадры Морских сил Чёрного моря. В феврале 1922 г. по ходатайству наркома просвещения А.В. Луначарского Колбасьев был откомандирован для работы в издательстве «Всемирная литература» и уволен в запас.

В начале 1923 г. НКИД направил Колбасьева в полпредство в Кабул в качестве переводчика. Судя по всему, Сергей был разведчиком, но на кого он работал, на Коминтерн, ОГПУ или на Разведупр, не ясно. Лично я склонен к тому, что на Разведупр.

В Кабуле у Колбасьева начался бурный роман с Ларисой. В частности, об этом писал историк спецслужб Андрей Юрьевич Ведяев.

У Колбасьева начались ссоры с Раскольниковым. Тот жаловался в Центр, что «Сергей спорит с ним в присутствии афганцев».

В итоге в конце 1923 г. Колбасьев покинул Кабул. По прибытии в Петроград Сергея немедленно направили в торгпредство в Хельсинки и тоже «переводчиком».

В мае 1923 г. Лариса Рейснер в сопровождении небольшой охраны и дипкурьера Аршака (Аванеса) Баратова покидает Афганистан и едет в Москву.

Раскольников пишет Ларисе нежные письма 25 и 28 апреля. Ну а 9 мая 1923 г. на грани интима начинает с «Дорогая Ларисочка», а кончает: «Крепко целую тебя, крошка, в лобик и в лобок».

Но вот 29 мая 1923 г.:

«Дорогая Ларисочка!

В последнюю минуту оказалось, что на помощь тебе и Льву Давыдовичу по вытягиванию меня из безнадежной дыры Афганистана поспешил наш старый друг лорд Керзон оф Редльстон. Я имею твёрдую уверенность, что совместными усилиями Вам втроём удастся, наконец, выдрать меня из Кабульского ущелья. Трогательно, что Керзон, помнящий твоего мужа по Энзели, ещё до сих пор не забыл его, несмотря на огромную перегруженность работой».

16 июня 1923 г.:

«Дорогая Лерхен!

Только на днях получил твоё письмо из Чильдухтерана. Из телеграммы знаю, что ты уже в Москве. С нетерпением жду известий, в особенности по глубоко волнующему меня вопросу о дне отъезда из кабульской дыры. Что за злой рок преследует меня? Целый ряд друзей, начиная от Троцкого, хлопочет о моём возвращении из Афганистана, окончательно ставшего для меня местом ссылки — по крайней мере, по психологическим ощущениям, — а “воз и ныне там”. Даже после твоего приезда не чувствуется “движения вод”.

Конечно, Керзон оказал мне медвежью услугу. Своими неуместными хлопотами о моём отозвании, о чём его никто не просил, он только задержал меня ещё на несколько месяцев. Но я полагаю, что через некоторое время всё забудется и тогда я потихоньку смогу выбраться из этого проклятого горного мешка…»

А при чём тут лорд Керзон? 8 мая 1923 г. глава британского торгового представительства в Москве Роберт Ходжсон вручил замнаркому иностранных дел Максиму Литвинову ноту, а по сути ультиматум, составленный министром иностранных дел Англии Джорджем Керзоном.

В ноте содержались совершенно беспрецедентные даже по тем временам требования.

Итак, по мнению английской дипломатии деятельность советских полпредов в Иране и Афганистане якобы нарушала пункт англо-советского торгового соглашения 1921 г., по которому Советская Россия была обязана воздерживаться от антибританской пропаганды в Азии. Британское правительство требовало ни много ни мало — отзыва советских полпредов с занимаемых ими постов. Россия к тому же должна была принести публичные извинения за акты антибританской пропаганды.

Ультиматум Керзона требовал также уплатить английской шпионке Стэн Гардинг, находившейся под арестом за шпионаж, три тысячи фунтов стерлингов (около 30 тысяч рублей золотом). Родственникам английского шпиона Девисона, уже расстрелянного, предлагалось выдать компенсацию в размере десяти тысяч фунтов стерлингов (100 тысяч рублей золотом).

Британское правительство требовало освобождения английских рыболовных траулеров «Святой Губерт» и «Джеймс Джонсон», задержанных советскими властями за нарушение установленной декретом советского правительства 12-мильной зоны береговых вод вдоль Мурманского побережья. И кроме того, уплаты денежной компенсации за ущерб, нанесённый этим британским рыбопромышленникам, а также отказа от 12-мильной и установления трёхмильной зоны береговых вод.

«Большевики пишут ответ Керзону». «Красный перец», 1923, № 6.

Слева-направо стоят: Будённый, С. Каменев, Л. Каменев, Раковский, Сталин, Зиновьев.

Сидят: Рыков, Калинин, Красин, Радек, Бухарин, Чичерин, Троцкий, Литвинов, Демьян Бедный (со спины)

Наконец, ультиматум Керзона требовал, чтобы советское правительство отозвало две ноты наркомата иностранных дел, от 31 марта и 4 апреля 1923 г., в которых СССР давал отпор английским попыткам вмешательства в свои внутренние дела. Это делалось под предлогом борьбы с так называемыми религиозными преследованиями, после того, как советский суд осудил польского шпиона ксёндза Будкевича.

Последний был расстрелян за то, что организовал в Петрограде подпольную религиозную школу, выходцы из которой вели активную антисоветскую пропаганду в Белоруссии. Нота устанавливала десятидневный срок для удовлетворения всех этих требований, угрожая в противном случае разрывом англо-советского торгового соглашения 1921 г.

Обратим внимание, Керзон угрожал Советской России не войной, как пишут многие советские историки, а лишь разрывом торгового соглашения.

Весомость аргументам Керзона давала расшифровка англичанами всех дипломатических депеш советских послов.

Крым. Ноябрь 1920 г. Либеральные историки расписывают ужасы красного террора. Якобы психически больная Розалия Землячка и троцкисты Бела Кун, Гавен, Пятаков и К^о расстреляли 100 или даже 150 тысяч белых офицеров. Но вот в штаб командарма Фрунзе в Симферополе нагло вваливается в форме и при погонах штабс-капитан Иван Минович Ямченко.

Его немедленно посадили. Капитан сидел часа три и исписал ворох бумаг. Через три дня писанина Ямченко легла на стол председателя Совнаркома. Ильич пришёл в ярость, досталось и Льву Давыдовичу, и Феликсу Эдмундовичу. Из доклада Ямченко следовало, что решительно все наши шифры вследствие их несложности расшифровываются врагами.

Вся наша радиосвязь являлась великолепнейшим средством ориентировки противника. В тесной связи с шифровальным отделением морфлота Врангеля Ямченко имел возможность лично читать целый ряд наших шифровок самого секретного как военно-оперативного, так и дипломатического характера.

В частности, секретнейшая переписка Наркоминдела с его представительством в Ташкенте и в Европе слово в слово известна англичанам, организовавшим специально для подслушивания наших радио целую сеть станций особого назначения. То же относится к расшифрованным свыше ста нашим шифрам.

К шифрам, не поддавшимся прочтению, немедленно присылались ключи из Лондона, где во главе шифровального дела англичане поставили русского подданного Э. Фетерлейна (Фаттерлейн), ведавшего прежде этим делом в России.

Замечу, что Эраст Фаттерлейн был лишь шифровальщиком Николая II. Лучший криптограф России Фаттерлейн создал систему кодов для императорской семьи, МИДа, армии и флота.

В феврале 1917 г. он находился в Царском Селе и дешифровывал телеграммы Александры Фёдоровны императору. Ряд историков предполагают, что Фаттерлейн умышленно искажал смысл телеграмм, спровоцировав выезд Николая II из ставки в Могилёве в Царское Село. В итоге царский поезд попал под контроль заговорщиков, возглавляемых генералом Рузским. Останься царь в Ставке, события могли бы развиваться совсем иначе.

В конце 1917 г. — начале 1918 г. Фаттерлейн каким-то хитрым способом оказывается в Англии, якобы на шведском пароходе. Там он в 1918 г. становится ведущим сотрудником «Комнаты 40».

Ещё осенью 1914 г. Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль создаёт в здании Адмиралтейства дешифровальный центр, получивший название «Комната 40». Фаттерлейн поначалу руководил там русским отделом.

В 1919 г. «Комната 40» была объединена с военной разведкой, и её официально назвали Правительственной школой кодов и шифров GCCS.

Увы, должного вывода из доклада Ямченко в Советской России не сделали и новые варианты советских шифров легко читались Фаттерлейном.

Юрий Либединский. 1930-е годы

Советское правительство поступило вполне логично. 11 мая 1923 г. советское правительство полностью отвергло ультиматум Керзона. По всей стране прошли массовые демонстрации. Повсеместно распевали «Авиамарш»: «На каждый ультиматум воздушный флот сумеет дать отпор». Замечу, что была и неканоническая версия: «…на любой британский ультиматум воздушный флот сумеет дать отпор».

Московские рабочие собрали деньги на покупку девяти самолётов «Фоккер» С.IV, из которых была сформирована особая эскадрилья «Ультиматум».

Ну а 23 мая 1923 г. советское правительство пошло на уступки Англии и удовлетворило большую часть требований Керзона.

Без сомнения, уступчивость Москвы играла определённую роль в победе Лейбористской партии на выборах 6 декабря 1923 г. Было сформировано новое правительство Рамсея Макдональда, которое 2 февраля 1924 г. установило с СССР нормальные дипломатические отношения. (До этого было лишь торговое соглашение.)

Но пора вернуться к Ларисе Рейснер. Лето 1923 г. она провела на даче в Крылатском под Москвой вместе с родителями и Эмилией Петровной, матерью Сергея Колбасьева. Об этом отдыхе Лариса писала:

«На все светлые горячие месяцы деревня единодушно выселяется из своих домов, всеми правдами и неправдами выжимая из жильцов лимонарды, и после вшивого лета, наконец, пьяный и дождливый праздник. Это в 1923 году, в 11 верстах от Дорогомиловской заставы, в 15-ти от ЦК».

«Пишу накануне знаменитого дня; завтра подписываю с издательством 2 контракта: 1) на “Письма с фронта”, 2) “Восток”. На днях была моя “Машин-хане” в “Правде” (24 июня)».

Сразу по приезде из Афганистана «с головой окунулась в Коминтерн. Захватила ещё последние заседания расширенного пленума. Какая честь, какое счастье быть деятельным членом этой великой интернациональной партии. Встретила Луначарского. Перезнакомил со всей немецкой партией. Много говорили с ним о современной и будущей Германии — завязала и тут новые живые ниточки». Речь идёт о III пленуме Исполнительного комитета Коммунистического интернационала (ИККИ). Служебный билет на пленум Рейснер выдали 16 июня. В Коминтерне она работала в женотделе.

Возможно, именно на пленуме Лариса познакомилась с членом президиума Исполкома Коминтерна Карлом Радеком. Это знакомство сыграло большую роль в дальнейшей судьбе Ларисы, но об этом мы поговорим позже.

Летом же 1923 г. Лариса на даче в Крылатском знакомится и с Юрием Либединским. Он везде рекламировал себя в качестве героя Гражданской войны, но на самом деле служил в политотделе Губвоенкомата. С 1919 г. занимался литературой.

«Либединский пригласил Ларису Михайловну на собрание молодых писателей литературной группы “Октябрь”, являвшейся ядром Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП). Лариса Рейснер, как и редактор главного тогда журнала “Красная новь”, в котором печатались писатели—“попутчики”, Александр Константинович Воронский, отрицательно относилась к делению литературы на классы.

“Она сдержала слово, пришла на один из активов МАППа. Раздираемые противоречивыми чувствами, смотрели поэты-комсомольцы на эту красавицу-валькирию: поклониться ли ей или порицать её за «буржуазность», за костюм, хотя и отлично сшитый, как я сейчас понимаю — вполне скромный, за духи, за шляпку. Но когда она заговорила, то вдруг обнаружила такую же, как и у каждого из нас, убежденную страстность. Вечер был посвящен творчеству только что приехавших с Украины талантливых поэтов — Голодного, Светлова и Ясного”.

<..>

А. Безыменский вспоминал, как Лариса Михайловна попросила его тайно узнать номера обуви Голодного и Ясного. Через неделю на следующем собрании по просьбе Рейснер Безыменский пригласил троих поэтов в пустую комнату.

“Лариса Михайловна дважды повернула ключ в двери и душевным голосом произнесла:

— Вот что, товарищи поэты. Стихи у вас хорошие, но выглядите вы не очень фешенебельно. Примите от меня подарок. Не отказывайтесь, надеюсь, вы-то лучше других понимаете, что такое подлинное товарищество в большом и малом.

И Лариса Михайловна вынула из портфеля новые брюки и две пары ботинок… Номер светловских брюк мне выяснить не поручали; все было ясно: очень высок и настолько тощ, что рядом с ним, по его собственной формуле, Дон-Кихота принимали бы за пузатого нэпмана”»[65].

Зимой семейство Рейснеров проживало в Пятом доме Советов, квартира 98, на улице Грановского (бывший Шереметевский переулок). Это бывший доходный дом генерал-майора А.Д. Шереметьева. В начале 1919 г. дом национализировали, и там поселились партийные функционеры 2-го ранга — Сокольников Г.Ч., Косиор С.В., Пятаков Г.Л. Квартиры были огромные — от 200 до 600 кв. метров, в них было как минимум шесть комнат.

По описанию Нины Азарьевны Итиной в квартире Рейснеров «из передней две двери вели в парадные комнаты, а третья в коридор с большой кухней на одном конце и с ванной комнатой на другом. За кухней шли 3 комнаты: небольшая однооконная, где жила прислуга Рейснеров, за ней двухоконная комната Ларисы Михайловны и угловая — кабинет и спальня Михаила Андреевича и Екатерины Александровны. Напротив этой комнаты находилась маленькая, но очень удобная и любимая семьёй столовая. Игорь Михайлович, тогда уже женатый, жил отдельно».

По возвращении из Кабула Ларису Рейснер исключили из партии по обвинению в «недостойном для большевика поведении». Якобы в Кабуле она вступила в интимные отношения с британским офицером. Эту фразу повторяют все, кто писал о Рейснер. И никаких комментариев.

Исключение прошло тихо. В печати статей об этом не было. На статус Ларисы в большевистском бомонде это никак не отразилось.

4 сентября 1923 г. Фёдор Раскольников получает письмо от Ларисы, требующей развода.

Писательница Т.В. Морозова задаётся вопросом: «Зачем Ларисе Раскольниковой нужен был развод немедленный, если второй брак не предвиделся? Поведение легендарной журналистки выглядело так, будто она этим разводом навсегда отстранялась от своего влиятельного мужа. Что же могло вызвать отвращение у этой женщины к Фёдору Фёдоровичу? Очевидно, причиной послужили слухи, что в аресте и смерти Николая Гумилёва виноват её муж, Фёдор Раскольников».

Подобное утверждение свидетельствует только о некомпетентности Морозовой. В августе 1921 г. Раскольников находился в Кабуле и даже не знал об аресте Гумилёва и заговоре Таганцева.

В октябре 1923 г. Раскольников писал Рейснер:

«Дорогая, улетевшая из моего гнезда ласточка!

Твое роковое письмо от 4 сентября произвело на меня ошеломляющее впечатление, так как я по-прежнему люблю тебя без ума. Спасибо за деликатное соблюдение аппарансов. Пусть для внешнего мира мы разошлись по обоюдному согласию. Но на самом-то деле мы оба хорошо знаем, что ты меня бросила, как ненужную, никуда не годную ветошь…

Я только не хочу, чтобы мы разошлись под влиянием каких-нибудь несчастных недоразумений. Вспомни, сколько раз ты уже апеллировала к разводу и, однако, каждый раз после этого наша взаимная любовь всходила на новые вершины счастья. Ведь именно после декабря 1918 г., когда ты также решительно стремилась разойтись со мной, была и разлука английского плена, и наше ликование после встречи на белоостровском мостике, и Астрахань, и деревенька Чёрный Яр, и Энзели, и Баку. А разве мы плохо жили в Афганистане? Разве этой двухлетней жизнью в искусственной, оранжерейной обстановке мы не доказали, что достойны быть супругами на всю нашу жизнь? Решай, как хочешь, пушинка, я не хочу тебе навязываться… насильно мил не будешь… Пожалуйста, обязательно приходи встретить меня на вокзал… Наконец, мне было бы слишком тяжело передавать формальный документ о разводе кому-нибудь другому, кроме тебя. Я делал предложение лично тебе, и если необходим развод, то согласись лично принять его от меня. Малютка, малютка, не забывай, что нас соединяют золотые ниточки, закалённые в огне гражданской войны».

В письме от 18 октября 1923 г. Раскольников пишет: «Ты пишешь мне о ребеночке. Но разве я его убийца? У меня до сих пор все переворачивается изнутри, когда, продолжая твою политику, я на вежливые вопросы иностранцев: “Как чувствует себя мадам?” — вынужден отвечать: “Большое спасибо. Всё хорошо, я надеюсь, что через два месяца стану отцом”. Мышка, но разве мы с тобой виноваты, что на втором месяце его жизни произошёл выкидыш? Нет, виноваты затхлые условия “жирного и сытого” афганского прозябания, условия, вдвойне тяжёлые для таких нервных и впечатлительных натур, как мы с тобой. Кроме того, ты сама писала, что всё равно не довезла бы его — такая страшно трудная была дорога…

…Чтобы не было недоразумений, пишу чёрным по белому: никакого развода я никогда не хотел и в никакой степени не желаю его сейчас. В Джелалабаде и Кабуле я говорил только о том, что нам надо об этом подумать, когда люди всё время живут вместе, то они зачастую не могут дать отчёт в своих чувствах. Разлука в этом смысле является прекрасной проверкой».

По слухам от близких Ларисе Михайловне людей, у неё случилось три выкидыша, и врачи были убеждены: чтобы сохранить ребенка, Лариса должна была всю беременность лежать.

6 февраля 1924 г. Раскольникова отзывают из Кабула в Москву.

Новый полпред в Афганистане — такой же «околоматросский» персонаж А.Н. Старк. Он студентом Технологического института в 1905 г. сблизился с большевиками. После Февральской революции редактировал большевистскую газету «Волна», распространявшуюся среди матросов. С марта 1918 г. в Бюро печати при ВЦИК.

Расстрелян 15 сентября 1937 г., реабилитирован в 1966 г.