Несмотря на то что понимание разрушительности ракетно-ядерных стратегических сил сдерживания все же остается главенствующим фактором стабильности в глобальных геополитических процессах, феномен войны трансформировался с развитием общества и его переходом к постиндустриальной эпохе.
Образно говоря, в очередной раз идея, а именно концепция постмодернизма, победила грубую силу. В основе постмодернизма лежит так называемый кризис познания или, говоря более академическим языком, эпистемический кризис. Проблема заключается в том, что познание отныне не является необходимым и главенствующим фактором развития общества.
Раньше вера, а потом и наука стремились к некоему высшему идеалу: построению справедливого общества, созданию нового образа будущего, о чем говорил модернизм как философская позиция. Однако на практике сумма знаний не переросла из количества в новое качество главенствующей сверхидеи о развитии общества и государства.
Знания стали лишь уделом избранных, в то время как их ценность среди обычных людей существенно снизилась. Как это ни парадоксально. Такой процесс прошел на фоне роста общей средней грамотности населения. Которое, собственно, и перестало вкладывать в науку как явление некий сакральный смысл. Можно судить о том, что сугубо утилитарное отношение к науке низвело ее с вершин самодовлеющей идеи.
Казалось бы, мировой философской мыслью накоплен огромный и разносторонний опыт личностного — экзистенциального восприятия и переживания разрушительного феномена войны в масштабах цивилизации. Новые разрушительные виды вооружений, такие как ядерное и высокоточное ракетное оружие, в том числе и гиперзвуковое, должны заставить задуматься не только мыслителей, но и военно-политическое руководство ведущих мировых держав, общественность, интеллектуалов о сохранении мира для дальнейшего развития нашей цивилизации.
Однако постмодернизм во второй половине XX — начале XXI века изменил мировоззрение не только по отношению к обществу, но и к угрозе дальнейшей эскалации войны.
Постмодернизм как философское течение характеризуется критикой претензий на универсальное знание: научное или этическое, невозможность оправдания любого политико-идеологического проекта и всеобщая мировоззренческая относительность взглядов на ту или иную проблему. Причем зачастую — вне зависимости от контекста. В этом отношении постмодернизм входит в конфликт с экзистенциальным, личностным мировосприятием и во многом обесценивает последнее в области оценки политических реалий. А также глубокого философского осмысления войны как всеобщего феномена человеческой цивилизации.
В труде «Эра пустоты: очерки о современном индивидуализме», вышедшем в 1983 году, Жиль Липовецки обосновывает развитие постмодернизма тем, что всеобщее равнодушие в обществе, в частности, гарантирует дальнейшую невозможность социальных потрясений. «Бог мертв, великие цели поблекли, но всему миру на это наплевать; вот где радостная новость, вот где предел предсказания Ницше относительно заката Европы. Отсутствие смысла, гибель идеалов не привели […] к новым скорбям»[79], — пишет философ. Однако он же утверждает, что с развитием индивидуализма в современном обществе, несмотря на стремление к решению проблем гуманными методами, совершенствования психологичности отдельной личности, агрессия в человеке никуда не делась. На наш взгляд, она лишь сублимировалась «психологичностью» и тем самым морально-этическим релятивизмом, о котором так часто упоминает в своей работе Жиль Липовецки. Следовательно, и один из важнейших поводов к войне, а именно человеческая агрессия тоже никуда не исчезла.
При этом Липовецки лишь описывает сложившуюся ситуацию во французском и в целом в западном обществе. Но у других авторов постмодернистского направления философии в области проблематики вооруженных конфликтов царят неоправданно поверхностные и порой опасные в своей отстраненности мнения.
Так, Жан Бодрийяр утверждает, что для предотвращения войны необходима ее дальнейшая эскалация и гонка вооружений, поскольку они поддерживают войну в своей «орбитальной и экстатической форме» в режиме симуляции гиперреальности, благодаря чему реальная «война никогда больше не будет иметь место»[80].
Современная цивилизация ушла от героической конкретики Фридриха Ницше. Рассматривая «мир, как текст» — как это делает, в частности, французский философ Жак Деррида[81], постмодернизм обесценивает феномен войны даже на уровне семантики: в «цивилизованном Западном мире» больше не убивают врага, не проливают его кровь, а всего лишь «ликвидируют плохих парней». Лицемерие в этом смысле налицо, поскольку такое показательное «сглаживание» конфликтных ситуаций отнюдь не решает глобальные проблемы развития общества в условиях постиндустриального развития, а лишь маскирует их. В частности, фетишизация предметов потребления требует использования все новых и новых ресурсов вне зависимости от того, каким путем они добываются.
В этом контексте примечательным стал судебный иск, поданный в 2019 году правозащитной организацией International Rights Advocates. Она представляла выживших детей, получивших травмы на конголезских кобальтовых рудниках, и семьи детей, погибших на шахтах. Суд низшей инстанции отклонил заявление истцов в 2021 году. Тогда они подали апелляцию, но теперь получили отказ в Федеральном апелляционном суде США.
Демократическая Республика Конго производит 60 % мировых объемов кобальта, который используется в производстве большинства электронных устройств. По данным Минтруда США, порядка 25 000 детей работают на кобальтовых рудниках в этой африканской стране часто в опасных условиях. Федеральный апелляционный суд США 5 марта отклонил иск, в котором утверждалось, что пять крупных технологических компаний причастны к использованию детского труда при добыче кобальта в ДР Конго. В иске фигурировали Apple, Microsoft, Tesla, Dell Technologies и материнская компания Google Alphabet. Суд постановил, что покупка кобальта компаниями не означала, что они участвовали в принудительном детском труде[82].
Соответственно, рост потребления в постмодернистском обществе Запада породил фактически политику неоколониализма в отношении развивающихся стран Африки, Азии и Латинской Америки. Однако теперь такую политику проводят не государства Западного мира в целом, но транснациональные корпорации.
Все подобные факты наглядным образом демонстрируют, что для стран Запада с его постмодернистской парадигмой фетишизации потребления и стремления к сверхприбылям не существует ни морально-этических барьеров, но понимания того, что такая политика может привести уже не к череде локальных конфликтов, а к третьей мировой войне.
Таким образом, можно высказать весьма обоснованное предположение, что на очередной виток эскалации мировых вооруженных конфликтов оказало существенное влияние постмодернистское мировоззрение с его морально-этической относительностью взглядов и обесценивающей «смеховой культурой» с одной стороны, и фетишизация потребления — с другой. Ведь для того, чтобы потреблять — нужно производить. А для производства необходимы ресурсы, и желательно дешевые.
Такое положение дел во многом и породило политику неоколониализма западных транснациональных корпораций в отношении ряда развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки. В этом случае стоит говорить о смене акторов колониальной системы, но не об искоренении ее сути. «Белого господина» в пробковом шлеме с ружьем в одной руке и стеклянными бусами — в другой сменил офисный работник, «белый воротничок» с Уолл-стрит, с ноутбуком и калькулятором. Или же представитель ЧВК, такой, например, как Blackwater, она же — Academi, который, как представитель бизнеса транснациональных корпораций, по сути, частное лицо, а не солдат, не связан морально-этическими нормами или же положениями Женевской конвенции.
Также череда конфликтов конца XX — начала XXI века, в которых принимали участие войска США и НАТО против заведомо более слабого противника, укрепили веру в могущество военной мощи «цивилизованного мира». Примером таких конфликтов могут послужить вторжение коалиционных сил США и НАТО в Ирак в 1990 и в 2003 годах, война в Афганистане в 2001–2021 годах, агрессия США и НАТО против Сербии в 1999 году.
Все эти факторы, основанные на мировоззренческой позиции доминирования Западного мира и размывании морально-этических критериев, и породили в итоге новое понятие в военной сфере — Remote Warfare, или концепция «дистанционных боевых действий». Более коротко — «дистанционной войны».
Подобная концепция отличается тем, что для локальных военных операций не требуется полномасштабного развертывания вооруженных сил определенной страны или коалиции. Основной удар наносит авиация как наиболее гибкий, мощный и точный род войск. В последнее время для этих целей применяются БПЛА в составе разведывательно-ударных комплексов. Удары с воздуха могут дополняться массированным пуском крылатых ракет с воздушных и морских, в том числе и подводных, носителей для первого обезоруживающего удара.
Отметим, что в таком случае в разы возрастает риск потерь среди мирного населения. Однако все с тем же морально-этическим релятивизмом, свойственным постмодернистскому направлению в философии, подобные жертвы записываются в «сопутствующие потери».
Также концепция «дистанционной войны» включает в себя применение малых групп хорошо вооруженных и профессионально подготовленных спецподразделений, а также ЧВК — частных военных компаний. Например, в 2016 году американские силы специальных операций — ССО были задействованы в 138 странах, то есть примерно в 3/4 всех стран мира[83]. Активно применяется также стратегия привлечения к вооруженному конфликту различных повстанческих или парамилитарных «прокси-формирований».
Примером может служить запрещенный в РФ и признанный террористическим «Правый сектор», сформированный из украинских националистов крайне радикального толка. На начальном этапе конфликта в Донбассе с 2014 года и по настоящее время именно боевые отряды праворадикальных украинских националистов сыграли роль своеобразного «детонатора» социально-политического и социокультурного конфликта. Причем, что изначально он рассматривался как гражданская война внутри Украины, а затем перерос едва ли не в общеевропейский и даже в мировой кризис. На наш взгляд, именно в этом кроется опасность концепции Remote Warfare — в неявных, а зачастую и отложенных последствиях подобного «дистанционного конфликта».
В определенной степени такую концепцию можно раскрыть в формате «неоколониальных войн» эпохи постмодерна, поскольку дистанционные боевые действия ведутся преимущественно в странах Азии и Африки с широким привлечением ЧВК — частных военных компаний, таких, например, как Constellis Holdings — бывшая Academy, бывшая же — Blackwater, за которой тянется целый шлейф скандалов. Такая мощная частная военная компания обладает не только специализированными пехотными подразделениями, но и БПЛА, авиацией и даже бронетехникой собственной разработки, оптимизированной для городских боев. Таковым является, например, специализированный бронеавтомобиль Grizzly, созданный по стандартам MRAP и вооруженный дистанционной турелью с 12,7-миллиметровым пулеметом.
Использование такого высокоспециализированного «инструмента», как отряды ЧВК в рамках концепции «дистанционной войны», позволяет применять в широкомасштабных боевых действиях ряд запрещенных методов и средств, таких как пытки, похищения людей, применение на поле боя экспансивных (так называемых «разрывных») пуль и других особо травмирующих боеприпасов.
На наш взгляд, появление таких новых «гибридных» форм и методов ведения войны, с философской точки зрения, требует морально-этической оценки, а со стороны международных институтов, в первую очередь ООН, еще и всесторонней правовой оценки.
Таким образом, на рубеже XX–XXI веков в США и Западной Европе де-факто сформировалась новая концепция Remote Warfare. Дистанционные боевые действия пока еще велись относительно традиционными методами, но пугающее будущее уже было готово родиться — вполне согласуясь с фундаментальным законом диалектики о переходе количества в качество. Но более всего такой переход согласуется и с законами синергии, когда от взаимодействия нескольких не связанных между собой факторов возникает абсолютно новое явление, проявляющее в себе качества эмерджентности. В случае рассмотрения феноменов войны и мира имя такому явлению — Network-centric warfare, или концепция «сетецентрической войны».