В отношении доктрины сетецентрической войны, или NCW, в России сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, Вооруженные силы РФ обладают огромным боевым потенциалом, в том числе и в области применения высокоточного вооружения и применения информационных систем в вооруженных конфликтах. С другой стороны, нет понимания общей концепции сетецентрической войны как важнейшего элемента современной реальности применительно к феноменам войны и мира. «Власти необходимо совершить колоссальное интеллектуальное усилие, поскольку сетевые войны, их практика, их стратегия, их тактика, их методология основана на серьезном философском понимании процессов, протекающих в современном мире»[108], — пишет Александр Дугин в работе «Русская война». По мнению философа, Россия не готова к ведению именно сетецентрической войны во всем ее многообразии форм и методов.

В этом отношении русский философ с присущим ему гражданским мужеством, как и за 100 лет до него другой русский философ Николай Бердяев, обозначил острую и актуальную проблему неготовности России к ведению войны. Николай Бердяев[109] утверждал подобное с точки зрения своего времени и той социально-политической и социокультурной парадигмы, которая сформировалась в Российской империи накануне Первой мировой войны. Александр Дугин утверждает о неготовности России к ведению сетецентрической войны накануне более глобальной перестановки сил во всем мире, которая сформирует будущее человечества на ближайшие, как минимум, полтора столетия. Более того, отметим еще одну важную особенность парадигмы сетецентризма: сколь бы ни были стремительными военно-политические и социокультурные изменения в эпоху NCW, их последствия ощущаются на протяжении более длительного исторического периода развития человечества.

Однако, несмотря на неготовность отдельных государственных институтов страны, Президент РФ Владимир Путин вступил в сетецентрическое противостояние с Западом, причем само это противостояние оказалось предопределено самой изменившейся конъюнктурой мировой политики. По мнению Дугина, президент нашей страны начал конструирование из остатков российской государственности нового полюса геополитики. Причем побудительными мотивами стали как внутренние, так и внешние угрозы для России: уже не по оси РФ — США, но с учетом новых геополитических факторов многомерной мировой политики. «Годы правления Путина были арьергардными боями против тех сетей, которые сложились в 80-х и особенно 90-х. Это была гигантская контрразведывательная операция, направленная на оборону»[110], — считает Александр Дугин.

Тем не менее, на наш взгляд, отсутствие концептуального понимания парадигмы сетецентрической войны применительно к политике России стало тем негативным фактором, который не позволил во всей полноте реализовать продвижение и отстаивание политических, экономических и социокультурных интересов нашей страны как в формате общеевропейской политики, так и в более глобальных, общемировых масштабах. Одной из таких геополитических неудач России можно считать, по нашему мнению, непонимание ситуации на территории Украины. Притом, что в своей работе «Столкновение цивилизаций» Сэмюэль Хантингтон еще в 1996 году упоминал, что в отношении этой страны социально-политическое противостояние возможно по линии культурного раздела Левобережья и Правобережья Днепра[111]. Однако в то время помыслить об открытом вооруженном противостоянии между двумя братскими народами, несмотря на разногласия, невозможно было и помыслить. Однако США с помощью финансово-экономических механизмов поддержки различных националистических движений открыли «окно Овертона». Как следствие, Россия, которая полагалась на формальные политические договоры, оказалась не готова к такому асимметричному политическому и социокультурному давлению. У нашей страны на тот момент просто не оказалось подобных американским рычагов влияния на стремительно меняющуюся социально-политическую и социокультурную ситуацию внутри Украины. «Провал России и пророссийских сил на Украине был предопределен до начала всей ситуации, так как между собой столкнулись силы совершенно несимметричные — индустриальные технологии против информационных (постиндустриальных)»[112], — пишет Александр Дугин. Именно эти обстоятельства и продемонстрировали со всей наглядностью «бездну российского отставания» и уровень превосходства США в сложившейся парадигме сетецентризма.

При этом стоит отметить, что только развитие философской рефлексии над таким сложным и многомерным явлением, как парадигма сетецентризма в контексте внутренней и внешней политики России, ключевых структурных преобразований нашего общества, экономики, промышленности, науки и культуры, позволит в дальнейшем формировать четкую и последовательную стратегию развития.

Что же касается непосредственно осмысления форм и методов ведения боевых действий, то в этом проблемно-предметном поле имеется, на наш взгляд, очевидный парадокс. Вооруженные силы России на сегодняшний день обладают весьма обширным потенциалом высокоточных средств поражения и накопили значительный опыт его реального применения. Однако без понимания концепции сетецентрической войны армия РФ способна вести лишь ограниченные боевые действия с применением сетевых технологий «цифрового поля боя». По уровню насыщения высокотехнологическими видами вооружения несомненными лидерами являются Ракетные войска стратегического назначения — РВСН и Воздушно-космические силы России — ВКС РФ. Так, например, все боевые самолеты поколения 4++: многоцелевые истребители Су-35С и Су-3 °CМ, а также фронтовые бомбардировщики-ракетоносцы Су-34М и тяжелые перехватчики МиГ-31БМ в боевом вылете объединяются в единую сеть передачи данных как между собой, так и во взаимодействии с наземными командными пунктами наведения. Также они связаны и с самолетами ДРЛО — дальнего радиолокационного обнаружения и наведения А-50М или А-100. В последнее время к этому сетецентрическому контуру боевого управления присоединились и разведывательные беспилотники, такие как «Орлан-30» или «Иноходец». Такая гибкая тактическая сеть позволяет практически мгновенно выявлять, идентифицировать и уничтожать цели противника на скоростях более 1200 км/ч и на всем диапазоне высот.

Однако в Сухопутных войсках системы боевого управления только внедряются. Здесь несомненными лидерами в практическом боевом применении сетецентрических технологий являются ракетные бригады армейского подчинения в составе ОТРК «Искандер-М» Сухопутных войск, а также Силы специальных операций, ВДВ и морская пехота. Так, например, в 2012 году в Воздушно-десантных войсках успешно внедрена и применяется единая система управления войсками «Андромеда-Д». В частности, благодаря этой системе обмена информацией разведданные от передовых тактических групп сразу же передаются подразделениям артиллерийской поддержки ВДВ. Что значительно сокращает время реакции и поражения целей. Однако отметим, что все же только спецназ, как и авиация или ракетчики, в одиночку войны не выигрывает.

Отдельного внимания в контексте описания сетецентрической доктрины Вооруженных сил России заслуживают зоны запрета доступа и воспрещения маневра или A2-AD — anti-access and area denial. Они формируются на основе трех компонентов, относящихся к разным родам и видам войск: противокорабельные комплексы «Бастион» флота, ОТРК «Искандер» Сухопутных войск и системы ПВО — ПРО С-400 Воздушно-космических сил. При необходимости три основных компонента могут дополняться другими видами вооружений. При этом войска НАТО не могут находиться и передвигаться в радиусе действия систем запретной зоны без риска нанесения им неприемлемого ущерба.

На территории России к таким зонам запрета доступа относятся Калининград, Мурманск, Санкт-Петербург, Москва, Севастополь, Новосибирск, Владивосток, другие города стратегического значения, а также авиабаза «Хмеймим» в Сирии. Вероятно, с этим и связаны постоянные атаки украинской армии с применением англо-французских малозаметных крылатых ракет Storm Shadow/SCALP-EG. Подобные ракетные атаки, на наш взгляд, направлены не столько против конкретных войсковых или инфраструктурных объектов, сколько для того, чтобы вскрыть позиционные районы элементов зоны запрета доступа и выявить алгоритмы их боевой работы.

Особо, на наш взгляд, необходимо отметить, что при таких ракетных атаках украинской армии страдают мирные жители, как это было в уже описанном ранее ударе по Севастополю 24 июля 2024 года, в результате чего погибли в том числе и дети. Соответственно, согласно международным договоренностям, подобные удары вглубь территории нашей страны должны быть однозначно квалифицированы как форма ведения агрессивной войны и военные преступления. С мировоззренческой точки зрения, в этом аспекте следует обратить внимание на осознание морально-этической стороны вопроса, что, на наш взгляд, также входит в круг задач философии. Недопустимость страданий людей, угрозы их жизни и здоровью и является тем важнейшим определяющим фактором проведения СВО на территории Украины. Подобный определяющий фактор не может вызывать сомнений с точки зрения концепции справедливой войны, сформулированной в мировой философии.

Российский опыт создания A2-AD или антиинтервенциональных зон оказался актуальным и для других стран. Так, например, КНР формирует свои зоны запрета доступа на основе закупленных в России зенитно-ракетных систем С-300 и С-400, а также сверхмалошумных подводных лодок класса «Варшавянка» — против авианосных соединений ВМС США в спорных территориальных районах.

Однако, на наш взгляд, развитию концепции сетецентрической войны в России не хватает философского осмысления и выработки собственной глобальной доктрины. По сути, в масштабных военных конфликтах ВС РФ способны вести лишь боевые действия, по концепции схожие с Remote Warfare, то есть дистанционной войной. Только лишь предшествующем сетецентрическому — уровне вооруженного конфликта. Хоть и с разветвленной и весьма обширной системой применения технологий, а также форм и методов, характерных для концепции сетецентрических боевых действий. В этом контексте необходимо отметить, что и в направлении рефлексии над мировоззренческой проблематикой сетецентрической концепции работа русской философской мысли продолжается.

В то же время, объективности ради, необходимо осветить и еще один немаловажный нюанс. Рассуждая о сетецентрической концепции современной войны, многие, особенно западные философы и военные аналитики, слишком увлекаются «датацентричностью» современных конфликтов, воспринимая их, следуя терминологии Збигнева Бжезинского, как игру на глобальной шахматной доске[113]. Но все же война в своем онтологическом статусе продолжает оставаться антропоцентричной, то есть направленной все же на силовое воздействие прежде всего, на человека.

В этом отношении уместно помнить, что украинское контрнаступление в Запорожской и Херсонской областях летом 2023 года остановили все же «классические» эшелонированные полевые укрепления, известные как «Линия Суровикина». При этом, образно говоря, американские танки «Абрамс», БМП «Брэдли» и немецкие «Леопарды», оснащенные сверхсовременными системами прицеливания и цифровой передачи данных, подрывались на еще советских противотанковых минах ТМ-62М, где «62» — год принятия на вооружение Советской армией.

Из этого, естественно, не следует тот факт, что нам, русским, стоит впадать в ретроградство и отказываться от новых сверхсовременных технологий. Ведь те же «Абрамсы», «Брэдли» и «Леопарды» весьма успешно уничтожались сверхзвуковыми управляемыми ракетами с борта русских вертолетов Ка-52М «Аллигатор» — единственные в своем роде винтокрылые штурмовики с соосной схемой расположения несущих винтов. Но все же в излишней приверженности к «дистанционным» методам ведения войны прослеживается и мировоззренческое отношение западной мысли как к спорту или состязанию. В то время как русскому воину присуще воспринимать войну как тяжелую, грязную и кровавую, но необходимую работу. Семантически это выражается в таком устоявшемся выражении в русском языке, как «ратный труд». На наш взгляд, именно отношение к войне как к труду и является одной из характерных детерминант русского мировоззрения. Соответственно, и русская доктрина сетецентрической войны должна учитывать этот аспект.

Что же касается сетецентризма как геополитической, общемировой парадигмы, то в этом отношении в России ведется с некоторых пор довольно серьезная работа. Помимо трудов Александра Дугина, стоит упомянуть работы таких известных русских политологов и философов, как Тимофей Сергейцев, Дмитрий Куликов и Петр Мостовой, и их коллективный научный труд «Идеология русской государственности»[114]. А также другие работы: «Мировой кризис. Восток и Запад в новом веке», «Запад — Россия: тысячелетняя война», «Судьба империи»[115][116]. Такие философские и политологические работы современных актуальных авторов, несомненно, необходимы. Например, в книге «Судьба империи» проведен глубокий и вместе с тем понятный широкой аудитории философско-экономический анализ роли нашей страны в глобальном и стремительно меняющемся мире. Переосмысливается новейшая история России в 2000 годах, а также, что важно, даются практические рекомендации в преодолении кризисов.

Отметим, что и сейчас российское общество, несмотря на ряд позитивных перемен, испытывает влияние последствий западной либеральной экспансии, которое особенно значимым стало еще в эпоху заката СССР, во второй половине 1980-х годов. Либеральная экспансия США и стран Запада еще более усилилась на протяжении 1990–2000 годов. Только с недавнего времени мы принялись переосмысливать произошедшую, по словам Владимира Путина, «геополитическую катастрофу», связанную с распадом СССР и последующими событиями.

Более того, стоит отметить, что Россия уже существует в парадигме сетецентризма, и свои действия руководство страны и наше общество в целом должны соотносить с современными социально-политическими, культурными и экономическими реалиями.

Построение концепции Русского мира как универсального поля смысла и наднационального проекта стало определенным ответом на экзистенциальные вызовы быстро меняющихся геополитических условий. И в этом отношении стоит обратить внимание на опыт наших геополитических соперников.

В рамках мировоззренческой парадигмы Русского мира ничто не мешает отдельно взятому индивидууму или социальной группе идти по пути саморазвития и самосовершенствования с опорой на уже накопленные знания и культурно-исторические особенности. Основой для этого может послужить огромный гуманитарный и научный потенциал нашей страны, ее открытость к концептуальному диалогу с представителями других культур.

Более того, если мы допускаем, что в сетецентрической концепции важна не столько опора на ресурсы, промышленность или территорию, сколько способность государства к адаптации в быстро меняющихся условиях внешней и внутренней политики, — именно поэтому необходимо повышать эффективность самого общества. Но это означает не отказ от традиционных ценностей, но использование всего гуманитарного, научного и мировоззренческого потенциала для качественно новых изменений. Судя по всему, России такие качественные перемены вполне по силам — именно потому, что мы формируем свою уникальную концептуальную модель Русского мира.

Важно отметить и следующий аспект социально-политических взаимоотношений во внутренней и во внешней политике. Очевидно, что современная концепция сетецентризма показывает, что эффективность государственной системы также определяется возможностями быстрой адаптации к постоянно меняющимся факторам внешней и внутренней политики.

Примером этому может служить изменение вектора во внешней политике РФ относительно Армении и Азербайджана. Как только в Армении стали нарастать антироссийские настроения, руководство нашей страны не стало терять время и силы, противодействуя этой тенденции, а просто вектор внешнеполитических интересов РФ сместился от Армении к Азербайджану как более выгодному региональному союзнику. И уже теперь правительству Армении приходится прилагать усилия, чтобы оставаться в сфере международных интересов России.

К той же тенденции можно отнести и существенное потепление межгосударственных отношений между РФ и Грузией, с которой, напомним, в августе 2008 года у нашей страны возник вооруженный конфликт. При этом ЕС и США «выразили обеспокоенность» фактом сближения Грузии и России. Относительно недавно правительством России принято решение о введении безвизового режима с Грузией. Несомненно, такой шаг будет способствовать восстановлению интеграции двух народов и преодолению тяжелых последствий недавней взаимной вражды, инспирированной третьими политическими силами, действия которых шли через различные неправительственные организации якобы «европейского выбора».

Еще более значимым стало создание и расширение международного союза БРИКС. Состоявшийся 22 октября 2020 года XVI саммит этой организации при участии генсека ООН Антонио Гутерриша только подтвердил важность этого геополитического союза. На сегодняшний день в него входят Бразилия, Россия, Китай, Южная Африка, Египет, Иран, ОАЭ и Эфиопия. После окончания XVI саммита в Казани еще 13 государств получили статус «Страна — партнер БРИКС+». Среди них: Алжир, Белоруссия, Казахстан, Турция, Куба. То есть в БРИКС входят не только ведущие экономики мира, но и перспективные с точки зрения темпов экономического развития страны. Более того, именно на полях XVI саммита БРИКС в Казани 22–24 октября 2024 года председатель КНР Си Цзиньпин и премьер-министр Индии Наредра Моди впервые за пять лет провели совместные переговоры и обсудили территориальный спор вокруг Тибета. Учитывая, что сам по себе предмет конфликта восходит еще к колониальным временам британского владычества в Индии[117].

Подобная тенденция к объединению и решению сообща актуальных общественно-политических, культурных, финансово-экономических вопросов является несомненной победой России. И основана эта победа на формировании качественно нового мировоззрения, которое учитывает стремительно меняющиеся геополитические реалии, но при этом основывается на многовековом прочном фундаменте русской философской мысли и исторической памяти.

Важно и то, что для России в данных условиях находиться в роли условно «догоняющего» не так однозначно. Ведь мы имеем уникальную возможность более скрупулезно и детально проанализировать чужие успехи и неудачи и сделать соответствующие выводы для своей страны. В такой неоднозначной ситуации переменчивого геополитического будущего конечный результат, несомненно, гораздо более ценен для России. Поскольку именно всестороннее осмысление новой парадигмы сетецентризма, в том числе и с философских позиций, обеспечит нашей стране лидерство в будущем.

Исходя из вышесказанного, можно сделать следующие выводы. Сетецентрическая война — Network-centric Warfare, или NCW, — на данный исторический момент является концептуально высшей точкой развития феномена войны.

Сетецентрическая война, в отличие от классических боевых действий, делает ставку на повышение ситуативной осведомленности в различных тактических ситуациях, в превосходстве средств связи и управления «единым сетевым полем боя». Таким образом, концепция NCW тяготеет к определенной «датацентричности», в отличие от «антропоцентричности» прошлых вооруженных конфликтов. Также применяются перспективные — «прорывные» виды вооружений, формирующие так называемый асимметричный ответ на поле боя, к которому другая сторона не готова.

В этом случае меняется и экзистенциальное восприятие, а также личностное восприятие отдельных людей самого феномена войны. Боевые действия представляются для некоторых категорий военнослужащих как схематическая картинка на прицельном мониторе. В определенной степени это нивелирует морально-этические переживания по поводу актов насилия, пусть и выполненных в рамках исполнения боевых приказов официального командования.

Более того, уже сейчас в элементах боевых систем напрямую используются адаптированные технологии игровых видеоприставок или программных «движков» компьютерных игр. Примером может служить названная выше разработка перспективной израильской БМП Carmel. Соответственно, напрашивается вывод: незачем уничтожать живую силу противника, если можно направить атаки на элементы критической инфраструктуры оппонента.

Однако критическую инфраструктуру противника трудно разделить на военную и гражданскую, особенно в условиях высокоурбанизированного индустриального ландшафта. В этом отношении наиболее примечателен пример Донбасса — с его насыщенностью угольными шахтами, крупными промышленными предприятиями металлургии и машиностроения. Следовательно, уничтожение или повреждение критической инфраструктуры, в первую очередь промышленной, может привести к тяжелым экологическим последствиям и создать существенную угрозу жизни мирному населению.

Существенное развитие информационных технологий, свободы слова, в том числе и в электронных СМИ и в социальных сетях, порождает определенный «информационный плюрализм». Следствием которого в условиях когнитивной войны как составной части сетецентрической концепции боевых действий является некое состояние «бытия-в-войне», когда гражданское население оказывается постоянно погруженным в поток информации о различных боевых действиях. При этом наряду с репортажами о реальных боевых действиях из различных «горячих точек» планеты демонстрируются не прошедшие цензуру кадры экшн-камер со сценами реальных убийств и даже пыток. Подобный подход в информационном освещении событий военных конфликтов может привести и приводит на примере Украины к деградации общества, разрушению горизонтальных социальных связей, росту враждебности, разобщенности и, как следствие, межнациональной, межконфессиональной и межэтнической розни. Само общество в таких условиях негативного информационного давления дробится на более мелкие и зачастую враждебно настроенные социальные страты.

При этом не стоит забывать, что за всей «датацентричностью» современной концепции NCW, более широкий онтологический статус феномена войны подразумевает все же насильственные действия одного человека по отношению к другому. Соответственно, сетецентрическая война концептуально лишь маскирует целенаправленное применение насилия одних групп людей по отношению к другим.

Необходимо со всей очевидностью учитывать, что на сегодняшний день Вооруженные силы РФ еще не в полной мере перешли в парадигму сетецентрической войны и могут вести концептуально «дистанционную войну», или Remote Warfare, с элементами NCW. При этом такие рода и виды войск, как РВСН, ПВО — ПРО, ВКС РФ, ВДВ, Силы спецопераций, уже сейчас в большей мере успешно применяют сетецентрический доктринальный подход к ведению современных боевых действий.

Однако на данном этапе России не хватает именно всеобъемлющего осознания, прежде всего на уровне построения единой концепции, в отношении парадигмы сетецентризма. Александр Дугин прямо указывает, что Россия не готова к современной сетецентрической войне. Вместе с тем активизация русской философской мысли в направлении развития собственного понимания концепции сетецентризма уже дает свои положительные результаты как в подходе к ведению сетецентрической войны, так и к последующему формированию сетецентрического мира.

Важно отметить, что явление сетецентрической войны, сформировавшись как попытка реализовать более эффективные бизнес-модели в экономике, перешло в военную сферу, а затем стало важным детерминирующим фактором во всей современной геополитике, оказывающим масштабное влияние и на феномен мира в человеческом бытии. Причем настолько, что можно с уверенностью констатировать наступление эпохи «сетецентрического мира», или, точнее, «сетецентрической цивилизации». Назовем его по аналогии — Network-centric world, или NCWld.