Запах гари почувствовали еще в вагоне, за минуту до того, как электричка встала у платформы.

– Мам, чем пахнет? – Машка с любопытством выглянула в окно.

У Марины снова дернулось внутри, проводка в доме очень старая, но потом успокоила себя мыслью о том, что кто-нибудь обязательно позвонил бы. Торопливо выволокла Машку на платформу. Из-под джинсовки у нее волочился лисий хвост, который она наотрез отказывалась снимать. В толпе дачников, лавируя между котомками и корзинами, скатились с платформы, отшагали двести метров до Солнечной.

Сгорела, конечно же, не их изба, но Марина все равно охнула и закрыла рот рукой, когда увидела. Сгорел пряничный домик – самый красивый в поселке дом, стоявший в самом начале улицы с конца пятидесятых кажется. Поражавший всех детей (и взрослых, которые находили минутку задуматься об этом) нездешней красочностью наличников, скатов крыши, крыльца. Дом, сколько помнила Марина, – а сами они жили в трехстах метрах дальше по улице – никогда не ремонтировался, но краска не выцветала и не облетала. Владельцем и единственным жильцом дома был художник Сергей Палыч – затворник и странный, в общем, дядька, но невредный. В поселке его не видели ни разу, гостей у него не бывало, лишь в последние годы стали все чаще приезжать курьерские автомобили, привозившие художнику пропитание, чтобы ему не пришлось выходить. По пальцам одной руки можно было пересчитать разы, когда Марина видела его худое лицо с блестящими стеклами очков за ровным, салатового цвета забором. И еще одно воспоминание – совсем из детства, мать велела ей посидеть у соседа, пока она доедет до соседней станции, что-то там из продуктов дефицитных выкинули. И Марина целый час сидела и боялась пошевелиться, глядя на суровые лица на огромных, как ей показалось, картинах. Похожее ощущение она испытала позже, попав единственный раз в жизни в Третьяковку с классом. Еще помнила вкус чая, который Палыч ей подал с очень сладкими конфетами.

Вместо двухэтажного и крепкого разноцветного дома на пригорке чернели три столба и половина стены с проемом окна. Неподалеку стояли трое соседей – значит, закончилось давно, а это, видимо, самые стойкие, из тех, кому взаимный обмен впечатлениями еще не наскучил. Так и есть: Веруся (с параллельной поселковой линии), ее сын-подросток, не вылезавший из телефона, да алкаш Сёма, покинувший вечный пост у входа в местную «Пятерочку».

Говорить с ними не хотелось, но Марина все-таки бессильно махнула рукой на дом и вопрошающе посмотрела.

– Занялось после обеда сразу, – растягивая слова, проинформировал Сёма. – И шустро, вон и соседей лизнуло, пока пожарка ехала.

Белый бок соседского дома и впрямь почернел.

Марина заметила, что у Веруси влажные глаза, и предположила:

– И хозяин?!

Та мелко закивала.

– Прикинь. Ни криков, ничего. Пожарка сама знаешь сколько едет. Ну я видела, как они его… выносили. Чернота сплошная. То ли сердце, то ли спал и угорел. Из-за чего, пока не сказали.

– Мам, – Машка дернула за джинсы, глядя снизу едва понимающе, – а котик тоже сгорел?

Марина зашипела, как от боли.

Огромный черный кот часто сидел на изгороди, но почти никогда не покидал территорию двора. Видно его нигде не было, но Марина искренне надеялась, что хотя бы он сумел выбраться из огня. Она подошла к чернеющим в траве колышкам, оставшимся от зеленого дощатого забора, и, не вполне понимая зачем, потрогала одну носком кроссовки. Запах гари забивался в ноздри, в волокна одежды – захотелось увести отсюда Машку с ее светлыми локонами и волочащимся по земле лисьим хвостом, чтобы ни в коем случае не пропахла.

– Убежал он, Маняш, – успокоила Марина дочь и себя, – все с ним хорошо.

– Царствие небесное, – неловко сказала она первое религиозное, что пришло в голову, – а родственники знают?

Веруся пожала плечами:

– А есть они? Кто ж знает, Палыч всю жизнь затворником, ему и еду вон в последнее время только яндексы привозили.

Марина взяла Машку за руку и развернулась по направлению к своему дому.

– Ладно, пойдем мы.

Только отойдя на сотню метров от пепелища, она поняла, как же там было тепло, слишком тепло. В горящее лицо ударил вечерний ветер, и она ускорила шаг: дома нужно было привести себя и Машку в порядок и обдумать все случившееся за день.

Дома первым делом загнала Машку в душ, сама стащила пропахшие потом и табачным дымом портки и толстовку, на минутку вытянулась на диване, поставила чайник и разогрела в микроволновке еду. Повалившийся полгода назад забор отлично просматривался изо всех трех окон дома, обе комнаты давно уже были как на ладони, особенно при зажженном свете, поэтому долго без штанов не ходила.

Резюме, вспомнила она полузнакомое слово из другого мира и посмотрела на старый ноутбук – включится ли? Ладно, это завтра. Еще документы с завода забрать. Шеф, тварь, даже не позвонил. Думают, что она еще не знает, известят по прибытии.

После душа, накинув куртку и усадив Марию за мультики (и вспомнив укоризненную интонацию, которой Орлова пользовалась, когда говорила о вреде телевидения), вышла покурить на крыльцо.

Запах со стороны художникового дома был не сильный, но чувствовался даже здесь.

А котик

– Да твою мать, – выругалась Марина и потушила бычок о дощатую стену, на которой уже чернело пепельное пятно от бессчетных бычков. Заглянула через окно в дом – новая серия «Барбоскиных» затянула Машку на ближайшие минут двадцать. Почему бы не сходить и не проверить?

Дорога до пепелища заняла минуту. Народу тут уже не было никого: девятый час, все садятся ужинать или уже лежат на диванах. Марина растерянно встала перед чернеющими останками стены с тремя оконными проемами, пытаясь прикинуть, где было что. Хорошо было видно массивные балки крыши и саму ее, провалившуюся в центр довольно внушительного куба здания. Кое-где из-под пепла просматривались еще резные наличники ярких желтого и красного цветов.

Марина осторожно наступила на выглядевшую целой половицу, присела, попытавшись пролезть под рухнувшей балкой, естественно, оставила на толстовке жирную сажевую полосу и снова оглянулась.

– Ну какой, на хер, котик? – пробормотала она. Любовь к зверью была их с Машкой общей бедой и радостью. Короткие передержки, постоянное подкармливание бездомных котов и псов у местного магазина (хотя те ошивались больше у заднего входа и благодаря сердобольным продавщицам в целом не особо голодали), частые позывы взять кого-то в дом на постоянку – но это было невозможно, никогда не хватало денег даже на себя, да и кто будет присматривать за животным в их отсутствие?

Она замерла, услышав, как ей показалось, легкий скрип, который шел откуда-то снизу. Но внизу, под грязными подошвами кед, были только довольно крепкие половицы, которые огонь лизнул, но не уничтожил совсем.

Не хватает только, чтобы соседи объявились и решили, что я тут мародерствую, подумала Марина, быстро, как у нее обычно бывало, разозлилась и развернулась, чтобы уйти.

Второй мяв был отчетливее и совершенно точно ей не показался. Шел он все оттуда же – снизу. Злость как рукой сняло, в сердце заползла тихая паника: как его оттуда достать? Все вокруг было завалено тяжелыми остатками некогда крепких брусьев и балок. Рукой Марина провела по половице, пытаясь нащупать отверстие, какую-нибудь щель, хоть что-то. Вспотевшая, мокрая, в саже, шарила она так минуты две и еще несколько раз слышала слабое мяуканье, заставляя себя водить рукой в полутьме все активнее.

Пальцы нашли что-то похожее на металлическое кольцо, и без особой надежды она за него потянула, только секунду спустя подумав, что может так и остаться здесь, если еще какая-нибудь перекладина, или как их там называют, рухнет. А Машка сидит в доме, и у нее «Барбоскины». А мать будет лежать тут с раскроенной башкой.

Ничего не рухнуло, но кольцо оказалось ручкой двери, будто подпольной, створка приподнялась. Марина быстро сунула руку в карман, достала телефон и включила фонарик. Белый сноп неестественного света высветил яму, бетонную, примерно метр на метр. Точно не погреб. В центре ямы, в углублении, лежал, не в силах подняться, тот самый безымянный черный кот, которого вся деревня имела счастье лицезреть на заборе Палыча каждое утро и каждый вечер. Лежал он на ящике, похожем на домашнюю аптечку, что когда-то висела у Марининой бабушки при входе на кухню, – металлическом, сером, с небольшим современным замочком, будто от модного туристического чемодана.

– Живой то есть, – пропыхтела Марина, подняла с усилием створку этого импровизированного погреба повыше и дернула на себя ящик и кота. Животное уже почти не шевелилось. Удивительно было, как он вообще издавал звуки, надышавшись таким количеством дыма и просидев под полом несколько часов. Как он вообще туда попал? Ладно, потом.

Аккуратно, стараясь сохранить остатки толстовки, джинсов и кроссовок, Марина задом вперед, не разворачиваясь, выползла из остатков сгоревшего дома, везя за собой по половицам ящик, на котором, слегка покачиваясь от движений, лежал без сознания кот.

Уже оказавшись в метре от конструкции, на траве, быстро взяла кота в одну руку, а ящик – он оказался очень легким – под мышку, быстро пошла, почти побежала домой.

Машкины глаза округлились, когда она увидела лохматую, вспотевшую, грязную мать, к груди которой был прижат не подающий признаков жизни кот.

– Мам, это художника, да? Мам, он живой? Он с нами жить будет, мам?

– Маш, погоди, плохо ему. – Марина аккуратно уложила животное на пол и быстро пошла в сторону кухни. Ну воды налью, ну погуглю, как там им массаж надо делать, а если не выживет? Руки немного тряслись от напряжения, когда в плоское блюдце она наливала из чайника кипяченую воду.

– Маш, присмотри там за ним! Сейчас я… Водичку…

На выходе из кухни замерла и встала как вкопанная.

– Мам, да он вроде это, – неуверенно протянула Маша, а Марина уже видела, что именно «это».

Кот, полминуты назад лежавший бездыханной тряпкой на коврике у входа, сидел на их старом трельяже и деловито вылизывался, никакого дискомфорта не демонстрируя.

Марина прислонилась к стене, медленно поставила блюдечко с водой на пол – животное сразу же подошло и начало с жадностью ее пить.

– Ну минус жизнь точно, – пробормотала Марина, глядя на стремительно пришедшее в себя животное.

– Мам, он у нас останется? А погладить можно?

Кот замер, посмотрел на нее.

– Насчет погладить – у него и спрашивай. Насчет останется – я подумаю.

Подумала, сама протянула руку и ощутила пальцами гладкую шерсть с крупной ушастой головой под ней. Приятно. Кот пить не перестал, лишь геометрию ушей перестроил, словно проверяя, с какой целью к нему полезли.

Идиотский день кончился по-идиотски, на полу комнаты, с котом, чей хозяин умер несколько часов назад. А самой Марине снова надо было в душ.