Владислав Емельянович Иртеньев, главврач психиатрического диспансера, обладая громоздким и неудобным именем, всю жизнь старался стать удобным для окружавших его людей во всем остальном. Будучи психиатром, выглядел он комично и по-киношному: роста маленького, с вьющимися светлыми волосками по краям великой лысины, большим лбом и воинственной щеткой усиков под круглым носом, на котором держались толстые бифокальные линзы. Сын Артем в возрасте семи лет сказал, что отец сильно похож на профессора Фортрана – персонажа детской книжки про компьютеры.

Сам Иртеньев в свои семь лет после первого удара по означенному круглому носу за тот самый малый рост, довольно ясно понял, как надо жить: надо приспосабливаться. Он слушал и смотрел, вникал и запоминал. Не было вокруг людей, о проблемах которых он не знал. Пришлось, конечно, со временем пригасить огонек эмпатии, который в нем разгорался, когда ему – отличному слушателю – вываливали свои беды новые знакомцы, но привычка сопереживать вполсилы не ушла. А способность убеждать и располагать к себе людей – окрепла.

Он помнил поименно всех пациентов своего заведения, знал о семейных проблемах каждого сотрудника и начинал каждое утро с непременного обхода тех, кто требовал особого внимания.

Сегодняшний день ничем не отличался от других: насыпав в кружку растворимого кофе и пустив туда пару ложек сахара, Владислав Емельянович внимательно слушал доклад старшей медсестры, сидя в холодном (отопление еще не дали) кабинете, кивал, щурился и глядел за окно, привыкая к ежегодной октябрьской тоске по солнцу.

Старшая медсестра жаловалась на сына – бездельника и, кажется, начинающего бандита, а Владислав Емельянович не мог ей сказать, конечно, что ни один из вариантов жизненного пути для мальчика не представлялся для него оптимальным сейчас, в конце девяностых, но и без успокаивающего финала отпустить ее он не мог.

– Образуется, Людмила Санна, образуется. – Тут главное было широко улыбнуться, покивать зачем-то и отодвинуть кружку, что означало: рабочий день начинается.

Людмила Александровна, впрочем, не уходила.

– Владислав Емельянович… Сегодня ведь двадцатое? – нерешительно начала она.

Врач поднял бровь:

– Так?

– Так ведь вроде… Любимица ваша. Сегодня на выписку, я правильно же помню?

Она помнила правильно, Владислав Емельянович замер, потрясенный тем, что совершенно забыл об этом событии на короткое время. Любимица – так Людмила Санна называла Трифонову, давнишнюю его пациентку, которая сегодня – надо же – выписывалась.

Он махнул рукой:

– После обеда. После обеда я с ней побеседую и соберем.

Рука полезла в карман халата – весь персонал знал, что Иртеньев курил в окно кабинета, когда думал, что никто не видит, вот и сейчас медсестра, чтобы не создавать неудобств добрейшему начальнику, закивала и двинулась спиной к двери. Обронила, правда, напоследок:

– А она готовая ли? Вроде как была, так и осталась…

– Готовая, – пробормотал Владислав, цепляя сигарету в мягкой пачке на ощупь. – Как была, так и осталась.

Он открыл окно, закурил, дождавшись щелчка замка, сделал глубокую затяжку, выдохнул. Не выпуская сигарету изо рта, прошел к стеллажу с картами, открыл карту Трифоновой и пролистал до посещений. Ни одного, за девять лет. Потом перевел взгляд на фотографию, что стояла у него на столе, – кодаковская пленка, глаза у всех красные от вспышки, дата – примерно тогда же, девять лет назад. Совсем еще маленький Артем, жена с другим цветом волос и он сам – лысина уже просматривается, но пока еще стыдливо прикрыта волосяными дорожками.

В тот день, при первом осмотре, привычка слушать и расспрашивать людей даже самых никчемных заставила Владислава Емельяновича дружески улыбнуться и просящим почти тоном сказать:

– Нина Николаевна, милая моя. А показать вы можете?

Ее только привезли на экспертизу, и она, вся потемневшая, испуганная, с покрасневшими глазами и носом, с похмелья и в целом с признаками постоянного пьянства на все лицо, недоуменно на него смотрела:

– Чего показать?

– Ну как штука эта ваша работает у вас.

Она задумалась, потом сказала нерешительно:

– Кое-чего так вижу. Камень выйдет скоро, вон он, светится, зараза. И простужаться вам не стоит.

Владислав Емельянович замер было, потом тряхнул головой и усмехнулся:

– Несерьезно, Нина Николаевна. Мне бы повесомее, понимаете. А то я разницы не вижу между вами и вот одной тут – к ней демоны приходят. Тоже под алкоголем, между прочим. Соседка ваша будущая, судя по всему.

Тут уже она улыбнулась, словно извиняясь:

– Просто так не получится… – Он понимающе кивнул, формулируя в голове диагноз. Задал пару вопросов, заполняя карту и кивая Людмиле Александровне, стоявшей рядом, на ключевых моментах: какие препараты, где койка.

Трифонова, не отошедшая еще окончательно от вчерашнего, пропахшая к тому же гарью и вонью жженого пластика и резины, сидела с любопытным выражением на лице, будто все ей было интересно и она не совсем понимала, куда попала. До этого она провела около десяти часов в обезьяннике, райотдел милиции все никак не мог понять, куда ее направлять. Владислав Емельянович отметил про себя, что под ранними морщинами у нее улыбчивое и приветливое лицо, на всякий случай спросил:

– Вы понимаете, да, Нина Николаевна, где вы?

Она серьезно закивала:

– В дурдоме, а где же? Вы меня, наверное, лечить тут будете.

Иртеньев тоже кивнул.

– Наверное, будем. То есть вы понимаете, что вас надо лечить?

Женщина задумалась. Потом тихо, словно рассуждая, произнесла:

– Ну по-другому же, наверное, никак. Дар я вам показать не могу, вы ж мне спирта не дадите.

Старшая медсестра хихикнула:

– Это ты верно поняла, голубушка.

Иртеньев устало потер лицо. Пора было с этим заканчивать, хотя что-то тут было странное – то ли ее спокойствие, почти радость, то ли испуганная улыбка.

– Это мы еще ваши анализы не смотрели, вам, судя по заключению медиков, и пить-то нельзя. Так что у нас бесы отменяются.

Улыбка с ее лица исчезла, выражение стало строгим.

– Бесов у меня нет, я не умалишенная. – Но они ее уже не слушали.

Трифонова смотрела на фотографию на столе у врача, а потом глянула на металлический медицинский шкаф со стоявшими там склянками. Ни Иртеньев, ни Людмила Александровна этого не заметили: он уже переключился и инструктировал грузную женщину касательно какой-то прибывающей из Москвы комиссии, подготовкой к которой надлежало заняться сразу после того, как закончится тихий час. Шкаф стоял в метре от Трифоновой, и она начала вставать, как бы готовясь проследовать за старшей медсестрой из кабинета…

* * *

В дверь постучали трижды.

– Войдите! – крикнул врач.

В кабинет вошла женщина трудно определяемого возраста. Чуть полная – на больничных харчах хоть и не толстели обычно, но лежание на койке и пристрастие пациентки к чтению сделали свое дело. Волосы заколоты в пучок, тут и там пробивалась седина, хотя – Иртеньев точно это знал – сорока ей еще не было. Она была одета в простое синее платье, на ногах тупоносые туфли.

– Привет, Владислав Емельяныч, – улыбнулась она.

– Садись. – Иртеньев не улыбался.

Нина глянула на шкаф – он стоял в том же месте, что и тот, который она рванула на себя девять лет назад, но не металлический, а из ДСП и без склянок внутри, присела. Иртеньев проследил за ее взглядом, усмехнулся:

– Вспоминаешь?

– Руку тогда посекло сильно, осколками. А Людмила Санна мне другую выкрутила, когда добралась. Силы в ней…

– Силы – да… – задумчиво пробормотал Иртеньев, – силы там немерено. Ну чего? Прощаться будем?

Нина Трифонова беззаботно, по-девчачьи, пожала плечами:

– А давай. Нальешь, что ли?

Оба заулыбались.

– Кстати, Нина. – Врач сдвинул брови, показывая, что хочет поговорить о чем-то серьезном. – Ты помнишь, что я насчет этого дела говорил?

– Какого дела? – Она вопросительно глянула на него.

– Алкоголь. Про печень твою. И про почки тоже.

– А-а-а, – закивала головой женщина, – ну вроде как нельзя мне? Совсем?

– Совсем, – с нажимом повторил врач. – С рюмки тебя уже не откачают. В очередь я тебя постараюсь поставить, заявку дал, может, знакомые помогут, но сама понимаешь. – Он мотнул головой в сторону окна, за которым шел девяносто девятый год. – Вряд ли что-то получится. У тебя по анализам там чернота. Одна сплошная чернота. Ты сама-то… не наблюдала?

Трифонова смущенно развела руками:

– Не, Емельяныч. Себя не вижу. Без зонтика хожу, – улыбнулась она.

– Да и без этого дела слабеет все, давно уже мало вижу. Людмиле Санне только передай потом щитовидку проверить. Она у нее давно нехорошая.

– Передам, – буркнул Иртеньев и подумал, что потом, когда она уйдет, он обязательно выпьет.

Врач знал ее историю полностью, до мелочей, столько раз они это обсуждали на обходах, на прогулках по больничному двору, на личных приемах, когда выдавалась свободная минутка.

Она раскрылась, конечно, не сразу, но постепенно, кусочек за кусочком, он сложил всю хронологию событий и понял даже, как ему казалось, почему она жила как жила, вплоть до дней в общаге ПТУ.

После видений о пауке-соседе Нина пила два дня остервенело, чтобы забыться без телевизора и предвидений, а проснулась на третий от стука в дверь, милиция искала понятых. Огромные Наташины глаза были закрыты, паука уводили в уазик, а рыжая Соня сидела у стены, теребила куклу и почему-то не плакала.

– Что с ней стало, не знаешь? – спросил Иртеньев, когда они добрались в своих обсуждениях до этого и были уже на «ты».

Нина не знала. Но кажется, девочку забрала бабка по матери – она мало что слышала в последующие дни, не давая себе протрезветь, плача и сторонясь комнаты с телевизором, когда при легком опьянении туда начинало затаскивать.

Могла помочь.

Эти два слова она думала теперь каждый раз, когда сознание возвращалось к ней по недосмотру внутреннего алкоголика.

Могла помочь.

Несколько месяцев ушло на то, чтобы начать ходить куда-то дальше ближайшего ларька и той единственной лавки с никчемной мелочью на рынке, где ее пускали еще «постоять».

И в одну из первых же прогулок она наткнулась на школу. Обычная средняя школа, с кучей детей во дворе – большая перемена только началась. Она стояла, смотрела на визгливую и потную массу детей и улыбалась. Странное ощущение спокойствия накатывало на нее, как тогда, с рыжей Сонечкой, когда внутренний и внешний человек совпадали, будто меч входил в тщательно подогнанные ножны. Дети не умели еще толком врать, и в них не было никакой черноты, и если вдруг что – уж тут она не убоится снова, тут она…

Она устроилась туда уборщицей. Директор не обратил внимания на новое лицо, в учительской по учительской привычке скривили рты, но завхоз ведро со шваброй выдал – и даже выделили каморку в пристрое для отдыха. Некоторым, конечно, казалось, что от уборщицы попахивает порой с самого утра, но за эти деньги никого лучше найти было нельзя, а поведение ее характеризовалось всеми как исключительно положительное. Утро в школе Нина, к слову, любила – пусть даже хмурые детские лица становились еще злее, когда она заставляла их совать носки сапогов в грязную воду корыта и начисто – насколько это было возможно – вытирать их о серо-коричневую тряпку. Теплая волна окатывала ее по мере наполнения здания маленькими людьми, и даже конфликты их были простыми, понятными и на виду.

«Если что» произошло через полгода ее пребывания в школе. Экскурсий детям местных образовательных учреждений давно никто не устраивал: не было ни транспорта, ни подходящей культурной программы. Но тут директор расстарался и договорился с местным бумажным комбинатом о потрепанном автобусе с водителем. За какой-то строительный пустяк договорился. И теперь единственный выпускной класс съездит-таки на балет в соседний город, за сорок километров.

Автобус подъехал к школе, скрипя колодками и кренясь на поворотах, шумно вздохнул, встал у залитой солнцем стены и заглох. В путь им предстояло отправиться на следующий день – шофер спрыгнул с водительского кресла, хлопнул дверцей, забыл повозить в ней ключом и ушел отсыпаться.

Нина домывала второй этаж и размышляла о том, что, кажется, одна из учительниц началки что-то унюхала «из утреннего»: больно подозрительно та сузила глаза и поджала губы. Нина огорчалась каждый раз, стыдясь этого невидимого клейма, но пересилить себя не могла, хотя бок болел иногда совершенно нестерпимо. Выглянула в окно, подставляя лицо под весеннее солнце, прикрыла глаза – и согнулась от дурноты и боли.

Колесо отрывалось от пазика почти сразу после железнодорожного переезда на границе города. Шофер успевал разогнаться до шестидесяти, а потом еще секунду успевал подивиться тому, как чернеющий на залитой солнечным светом дороге кругляш скачет перед квадратной мордой пазика. На третьем ряду сидений двое мальчишек делились друг с другом безумно дорогой пачкой чипсов, а их одноклассница доставала из кармана позаимствованную у матери помаду «руби роуз»: мало ли кого в том театре встретишь. Эти трое умирали первыми, при первом кувырке автобуса они, не пристегнутые, – не было у тех автобусов ремней и быть не могло – ломали шеи, и это избавляло их от участи, которая ждала остальных, – тут Нина застонала вслух. Бензин лился, и вокруг кричали, все загорелось очень быстро, но картинка не заканчивалась, и они продолжали кричать – хотя раньше она всегда видела все без звука.

Доковыляв до выхода из школы, она снова встала передохнуть на крыльце и снова подставила лицо солнцу. Думать она не собиралась: перед глазами стояла лежавшая неестественно Наташа и белые пальцы четырехлетней Сони на тушке маленького плюшевого кролика.

Она была почти спокойна, когда вернулась в общагу, заварила себе чаю, прибралась немного и легла спать. И она была абсолютно спокойна, когда в четыре часа утра проснулась, оделась и пошла обратно – в ту самую каморку при школе, которую ей выделили для отдыха. Там, помимо продавленного кресла, размещались забрызганная краской стремянка, какие-то провода, давно уже издохшая аудиоаппаратура для актового зала и банка керосина.

Взяв банку, Нина достала шкалик и для храбрости – тут нервы слегка сдали – опустошила его. Жидкость обожгла противным знакомым привкусом, но – странное дело – телевизор не включился. Словно кто-то ждал, что она сделает дальше.

Она положила банку с керосином в безразмерный карман синего рабочего халата, взяла спички и прошла на задний двор школы, где, не освещенный пока взбирающимся наверх солнцем, стоял бежевый пазик. Кругляшки фар равнодушно – как глаза паука – смотрели на нее, медленно подходившую к автобусу. Она поняла, что понятия не имеет, как действовать дальше, но вспомнила давешнего шофера – и подошла к двери водителя. Та открылась легко, хотя лезть на высоту водительского кресла Нине было страшновато. В салоне пахло пылью и бензином. Она достала банку и, сорвав эластичную крышку, начала поливать протертый плед, который здесь, как и на тысячах других автобусов, покрывал моторный отсек. Затем она извернулась и плеснула в салон – пришлось даже привстать на водительском кресле, чтобы дорожка пахучей жидкости не прерывалась. Капли с донышка Нина вылила на водительское кресло уже после того, как спрыгнула на землю. Аккуратно поставила банку на землю и с третьего раза (спички гасли в полете) попала в темные керосиновые пятна внутри. И успела отшатнуться.

Она не подозревала, конечно, что схватится все и сразу. Автобус начал странно реветь, а языки пламени заскакали по обивке сидений, по окнам и по бежевым бортам уже через несколько секунд. Повалил из щелей черный дым, а потом лопнуло одно из окон. Нина стояла в стороне и чувствовала, как кружится голова, а еще чувствовала абсолютное, никогда раньше не испытанное спокойствие. И в уголке сознания даже поселилась мысль: а может быть, и не поймают, если сейчас уйду?..

Поймали быстро – она так и не забрала оставленную на асфальте рядом с автобусом банку.

Ну что ж, думала Нина, сидя в уазике и глядя на перекошенные лица школьных начальников, стоявших снаружи, ну, значит, так вот. И заснула на жесткой лавке обезьянника, пустовавшего в этот весенний вторник. Она даже обрадовалась, когда ее направили на освидетельствование после первого рассказа о том, почему она уничтожила собственность завода. Может быть, ей там и правда чем-то помогут, может быть, будет даже с кем поговорить…

Только сначала надо было понять, почему так тоскливо тянуло внутри при взгляде на семейную фотографию хорошего доктора, который с ней беседовал и улыбался ей. А для этого надо было устроить безобразие в последний раз и добраться до треклятого медицинского шкафа…

* * *

– Артемка ваш как? – Нина собиралась уходить и все не решалась, не понимала, когда будет вежливо, а когда не очень.

– Жив-здоров. Баскетбол, сплошной баскетбол. И девчонки. – Иртеньев ухмыльнулся, потом посерьезнел и добавил: – Если б не ты…

Нина замахала руками:

– Что вы, что вы… – Она то и дело перескакивала с ним на «вы». – Неудобно так было. Устроила кавардак, будто и впрямь алкоголичка какая… Ну то есть я, конечно… – Она запуталась, как часто бывало, и замолкла смущенно. – Спасибо, Владислав Емельянович.

– Куда идти есть? – спросил он, чтобы разбавить неловкую тишину.

– Найду, найду, – закивала мелко женщина.

Они неловко обнялись, и врач проводил ее до ворот.