До ночи они успели перепробовать все возможные комбинации к телефону скончавшегося Павла Егоровича, но ни одна из них не подошла. Не открывали аппарат ни год рождения старика, ни год рождения Серафима, ни бабки покойной, ни Сёминых родителей. Заряженный телефон лежал на столе в гостиной, а Тепляков торопливо объяснял, что в участке спецы его, конечно, откроют, но потом, если понадобится, если не получится с дедом решить прямо сегодня.

На этом его рассказе и толкнулась глухо входная обитая дерматином дверь.

Мишин посмотрел на Игоря с улыбкой и кивнул, мол, командуй.

– Тепляков, к стене. Достань амулетик, зафиксируешь Егорыча, ежели что. Молодежь, на диван. Сидеть, взгляда не отводить, как бы страшно ни было. Неприятно, понимаю, но плохого он вам не сделает – не в нашем присутствии. Мишин, страхуй.

Тепляков звенел цепью с амулетом в углу у двери и пытался успокоиться и куда-нибудь деть руки.

– У меня сейчас паническая атака начнется. – Сёма глотал ртом воздух, садясь прямо на диване и сжимая бледной тонкой рукой кисть Валентины. У той лицо исказилось и стало не таким красивым, каким сначала показалось Игорю.

– Серафим, не бздеть, я кому сказал! – Игорь повысил голос и пошел открывать дверь, сжав зубы. Двумя быстрыми оборотами отперев замок, он плавно отпятился обратно в гостиную, сжав фонарик в правой руке. Посетовал на себя, что не поменял батарейки.

Павел Егорович при жизни был высоким человеком. Старость чуть согнула его, притоптала, но несуразные плечи все еще были на уровне макушки Игоря, а голову он сильно нагибал, сутулясь и шаркая по прихожей. От костюма, старой серой тройки, отваливались куски мокрой грязи – странно, дождя за последние сутки не было, – одного ботинка не было, и нога без него волочилась в грязно-белом носке по паркету. Его лицо распухло, а глаза были полуприкрыты, и вся эта тяжелая лишняя кожа свисала вниз, как у деформированного пса. И запах (Игорь снова вспомнил зимний школьный урок) – смесь удушающе сладких, гнилостных ароматов, которая шибанула, как только входная дверь распахнулась. Как в погребе с гнилой картошкой и крысами.

Мертвец прошагал медленно в центр гостиной, и Серафим начал подвывать: тот встал в метре от него и Валентины. Она что-то беззвучно приговаривала, распахнув глаза и побледнев. Порывалась креститься, но путала движения.

– Ждем. Ждем. – Игорь главным образом адресовал эти слова молодым. Впрочем, Тепляков тоже дышал шумно, стоя за спиной мертвеца у стены. Вот Мишин – тот смотрел с откровенным любопытством, без толики трепета.

Старик делал в воздухе странные прерывистые движения правой рукой. Словно пытался ухватить что-то видимое одному ему. Мутные, не вытекшие еще глаза были обращены на Серафима и Валю. Те жались друг к другу, Сёма не мог остановить исходящий из груди крик, который на выходе превращался в писклявый вой.

– Ну пора, я так думаю, – объявил Игорь.

Быстрым движением он сграбастал телефон со стола и поднес его к переносице мертвеца. Тот застыл. Телефон щелкнул, сообщая о разблокировке по лицу, – и сразу стало как-то очень тихо. Перестал двигаться мертвый старик, затих Серафим. Перестал громко дышать Тепляков.

– Ешьте давайте, Павел Егорович.

– Тяжко… Уйди. С каш этих твоих. Уйди, ради бога.

– Ешьте, я кому сказала? Сёму не расстраивайте.

– Ну что, покушаем? Как вы сегодня, Пал Егорыч?

– Отстань, кому сказал? Не могу я жрать это.

– Ну другого-то нет. А это в больнице доктор прописал.

– Сердце побаливает. Не могу. Помоги перевернуться.

– Доктор сказал, что болеть может – это процесс выздоровления такой.

– Какой процесс?! Как оно болеть может?!

Кашель.

– Убиваешь ведь меня, да?

– Пал Егорыч, ну вы чего? Ну давайте ложечку, ну хотя бы. Ну за что вы так со мной?

– Убери… Убери. Не могу. Сёма! Сёма! За квартиру! Она же за квартиру!

– Дед, ты чего? Ну мы ж как лучше.

– Сёма, дай воды.

– Дед, ну ты блин. Ну она же старается…

Видео были однообразные, около двадцати штук. Камера постоянно смотрела в белый крашеный потолок, и лиц говорящих было не видно. Только шуршала о динамик простыня.

Игорь заблокировал телефон и рефлекторно отошел от стоящего неподвижно мертвеца. Направил на него фонарик и включил. В едва видимом слабом свете разряженного фонаря ничего необычного видно не было: оно, черное, смрадное и страшное, ушло секунду назад, как только дед рассказал свой секрет, рассказал как мог.

– Что это? – прошептал Серафим. – Чего он хотел?

– Валюш, ты собирайся там, что ли, пока, – лениво протянул Мишин, закуривая, кажется не потому, что хотел курить, а чтобы изгнать, забить всепроникающий запах мертвечины.

Резкое падение трупа заставило даже его слегка подпрыгнуть. Павел Егорович лежал на ковре гостиной, теперь уже совершенно точно и бесповоротно мертвый.

– В смысле, – расширила глаза Валя, – куда?

– Ну как куда? В тюрьму поедешь, кобыла, – печально объяснил Мишин, затягиваясь в своем кресле.

– Да за что?! – взвился Серафим. – Вы что себе позволяете?

Игорь устало опустился на стул, стараясь не дышать носом, и прокомментировал вопросительно:

– Ты еще не понял, Сёма, что это твоя благоверная дедушку убила?

– Да как, да вы чо, вы какое право имеете?! – Спокойствие с Вали слетело в секунду. Красивой она тоже уже почему-то не становилась.

– Мой любимый момент, – довольно вставил Мишин, – объяснение трюка почтенной публике.

– Встречаться вы начали в январе, в начале. – Сил на эмоции не было, Игорь читал отчет, который уже составил у себя в голове. – Как ты там сказал, пять месяцев тому назад? Сразу после первого сношения, которое случилось у вас под бой курантов. А случилось оно, потому что ты, Сёма, много болтаешь. И подозреваю, не мог не поделиться с друзьями, что за пару недель до этого любящий дед оформил завещание на тебя. Вон оно, с датой, в стенке лежит. Могло бы, наверное, быть совпадение… Но вот коллега мой, – Игорь кивнул на Мишина, – успел навести справки по Валентине. Отца нет, мать умерла. Знаете, отчего? От инфаркта.

– Тоже, наверное, совпадение, – пробормотал Мишин, глядя на свой ботинок и чему-то хмурясь, – только я еще уточнил, кем Валентина работает. И что за чеки там, в стенке, лежат. Точнее, один чек. Остальные прибрала, этот не заметила. Неаккуратно, Валя. Ну ладно, скрыть, что ты провизор, ты не могла. Но чек-то. На физраствор, на глицерин. Адреналина и эм-вэ там нет, зато есть освидетельствование Павла Егоровича после его смерти. И есть факт того, что квартира матушки твоей покойной, как оказалось после ее смерти, не на нее была оформлена. А на сожителя. Ты и не знала, да, Валюш? Обидно было, наверное. А тут Сёма вон. Пьяненький, ручки к титькам тянет. Ну дальше дело техники, знай в кашку старику прыскай растворчик: доктор же прописал здоровое и нетяжелое питание. Доза неконцентрированная, за пару месяцев уморила.

Валя сидела молча. Серафим, хоть и сидел рядом, но руку ее уже не сжимал.

– Валь, как… – Парень не смог закончить фразу.

– Отвянь, мудак. – Та повела плечом. – Ну дед, ну и чо. Хата была бы зато.

– Какая трансформация! – Игорь шумно выдохнул и добавил, скорее для себя: – Занятно, что Сёма, как выяснилось, деда и впрямь любил. Дорогой телефон, походы по платным врачам. А тебя, Валюш, мы накажем. Из-за таких, как ты, они, – он указал на труп старика в комнате, – и возвращаются.