Дождь снова пошел ближе к ночи, когда одуревшие от мультфильмов и игр Марина с Машкой уже просто лежали на диване и смотрели в экран телевизора, а кот спал третий час кряду непосредственно у Машки на животе. Так, не особо приходя в сознание, и отправились спать. Марина почитала было дочери из «Гарри Поттера», но та отключилась на удивление быстро, поэтому пришлось тихо встать и двинуться в сторону своей комнаты. Еще два дня назад она обязательно выкурила бы перед сном сигарету на крыльце, но сейчас и речи быть не могло о том, чтобы выйти в мокрую темноту.

А что я, собственно, буду с этим делать, думала Марина, лежа под одеялом и глядя на тени ветвей старого вяза на потолке. Страха не было – скорее, незнакомое ей ощущение тупика, из которого непонятно как выбираться. Почему-то сильнее всего беспокоила побитая Орлова – до чувства легкой вины, которое непонятно откуда взялось. У Орловой было все, а теперь как бы вроде и не стало ничего. А у самой Марины… было все в пределах дома.

Еще немного беспокоил кот, который существовал очевидным образом сам по себе, но все происходящее имело к нему какое-то отношение. То, что животное не отходило от Машки, то, что он был непонятным долгожителем и какие-то потусторонние мудилы хотели его забрать.

Мысли снова вернулись к Орловой, и, уже засыпая, Марина подумала, что баланс в некотором роде действительно сместился. Или нарушился.

На протяжении последних семи месяцев – с тех пор как умерла мама – Марина просыпалась около пяти утра, за час до будильника, чтобы немного полежать, унять дрожь и убедить себя, что никаких звонков больше не будет, потому что умирать больше просто некому. Засыпала с трудом, к шести, потом чувствовала себя отвратительно разбитой и шла на работу.

Сегодня она спала крепко и, вполне вероятно, не услышала бы будильник, но слишком громко хлопнула наружная дверь, которая вела из сухих темных сеней в полумрак крыльца.

Снова шел дождь, он колотил по стеклам и двускатной крыше, но – удивительное дело – не капало из двух щелей на кухне, которые никак не доходили руки заклеить. Щели эти совсем исчезли, как поняла чуть раньше Марина – и почти не удивилась.

Она вскочила от хлопка двери и первым делом прыгнула в большую комнату, где спала Машка. Кровать была пуста. Кота тоже не было видно.

Скрутило везде и сразу, она сжала зубы по давнишней привычке и бросилась в сени, к хлестающей под дождем двери, едва не поскользнулась, крикнула в никуда:

– Маша!

Они стояли за калиткой, эти двое, под струями утреннего ливня еще более материальные и отвратительные, с распухшими лицами и руками и измазанными в грязи штанами и полами плащей. Серые волосы на голове мужчины прилипли к бугристому черепу, а у женщины – Марина, впрочем, не уверена была, что ее можно было так назвать – красная краска, заменявшая помаду, стекла на подбородок.

Между ними стояла промокшая насквозь Машка, с закрытыми глазами, слегка покачивающаяся и будто спящая. Майка и шорты прилипли к ее тельцу.

– Мам, я игрушку забыла. И нашла, – сказала девочка, показывая пустую руку, и Марина кинулась вперед, судорожно отпирая непонятно кем и как закрытый засов на калитке.

– Отдайте, – бормотала она, – не смейте, твари. – Засов не поддавался.

– Незаслуженное, – сказал мужчина хрипяще.

– Несбалансированно, – добавила женщина, покачиваясь. – Беглец пойман, предъявите документики. Пройдемте. У вас товар, у нас купец.

Калитка отошла в сторону. Они стояли не шевелясь, а Марина протянула руку, чтобы притянуть Машку к себе.

Вместо худого плеча девочки пальцы почувствовали неживую резину.

Такую же, какая была вместо лица матери, когда Марина поцеловала ее в последний раз, в гробу.

Она отдернула руку и закричала.

– Что надо? Что вам надо, суки?! Что вы с ней сделали?

Маша не реагировала на крик и обтекала холодной дождевой водой.

– Беглец в доме, – сказала первая тварь.

– Утка в зайце, – проквакала вторая.

– Дом окружен, сдавайтесь, – голосом из телесериала снова сказала первая.

Марина заметила, что рукав пальто твари мужского вида почти оторван и под ним что-то копошится. Пригляделась – словно куски плоти наезжали друг на друга.

– Пригласите даму танцевать, – певуче сказала тварь женская.

Марина открыла рот, удивившись своей способности удивляться.

– Вы не можете войти… Вас… Нужно пригласить, – догадалась она.

Она умела отключать ненужные мысли всегда, с самого детства, главное – результат, а не способы его достижения. И сейчас она отвела руку за спину, приоткрывая дверь калитки, и сквозь зубы сказала:

– Забирайте.

Маша открыла глаза в ту же секунду, и ее тело начала бить крупная дрожь. Марина опустилась на колени и прижала ее к себе, снова стараясь не думать о том, что справа и слева от нее прошуршали два куска гнилой плоти, задрапированные в непонятно где найденные старомодные плащи. Еще она пыталась не думать, кто они такие, эти сгустки воли мироздания, напитавшие два трупа ровно тем количеством силы, которая требовалась для исправления небольшой ошибки. И о том, что будет с существом, которое ожидало их в доме.

– Мама… Кто это?.. – пропыхтела Машка из подмышки.

– Сейчас они уйдут, Маша, сейчас.

Она совсем не была уверена, что они уйдут.

Мать взяла дочь на руки и быстро зашла в дом.

Пять секунд заняла эта прогулка, и Марина почувствовала, что заболели колени, и голова, и спина. И снова становилось нечем дышать, и вернулся отвратительный утренний привкус во рту. И из щелей на кухне снова лило, и на тело наваливалась страшная усталость: от недосыпа, от образа жизни, от стресса и постоянного страха. Их защита была приостановлена, а защитник, видимо, бросил их.

Гнилые стояли посреди большой комнаты, не шевелясь. Кота видно не было. Слышно было только дождь и тиканье старых родительских часов – настенные, в виде гигантских золотых наручных, они висели над телевизором, и почему-то Марине ни разу не пришла в голову мысль избавиться от них.

С речевым аппаратом у гнилых становилось все хуже, потому что лишь несколько секунд спустя Марина поняла, что один из них что-то говорит, сквозь свист и хрип.

– Ловись, рыбка, большая и маленькая. – Голос за пеленой бульканья ужасающе был похож на голос чтеца сказок из аудиокниг для Машки.

– На ловца и зверь бежит, – шептал второй кусок плоти, а по подбородку его стекала темная жижа.

– Болевая точка! – гаркнула первая тварь.

– На живца! – прохрипела вторая, а затем один из визитеров неожиданно резво обернулся, схватил Машку за шею и приподнял ее.

– Ма… – Визг девочки увяз в хрипе.

Марина ударила по рыхлому телу и руке твари – но те словно тоже были сделаны из очень твердой резины и не поддавались.

– Пусти ее, сука! Ловите его сами! – орала она, колотя тушу в плаще. Машка взвизгнула и обмякла в кулаке гнилого, а Марина уже не понимала, куда она бьет, и продолжала отчаянно драться, пока второе существо не ударило ее по голове – и она сползла вниз, наблюдая как-то отрешенно, как выключается вокруг мир.

Вообще, конечно, пол стоило поменять уже давно, даже раньше забора. Доски местами совсем сгнили, и в последнее время жить с ребенком в таких условиях становилось опасно. Об этом Марина подумала, когда сознание к ней вернулось. Щека упиралась в ножку дивана, во рту было солоно и саднило, щеку царапал осколок выбитого зуба, а в голове словно образовалось гигантское отверстие, через которое вот прямо сейчас улетали нужные мысли. Еще нестерпимо болел левый бок – видимо, ударилась об угол стола, когда падала.

Она отключилась всего на две секунды, потому что шея маленькой Маши также была зажата рукой одной из тварей, а ноги вяло дергались. Марина попробовала пошевелиться и встать – тело слушалось очень плохо, лишь рука описала полукруг – и наткнулась на что-то мягкое.

– О, – заторможенно прошептала она.

Кот сидел под диваном в полуметре от ее лица. Спокойный и, как всегда, смотревший очень внимательно.

«Он тут, – хотела крикнуть Марина, – перестаньте мучить единственное, что у меня есть! Он тут!»

Но язык тоже ее не слушался.

А рука продолжала гладить кота, и сам он подвинулся ближе к ней, подставив толстую мохнатую шею, и посмотрел на нее внимательно опять.

«Не отпускать», – было написано в дневнике покойного художника, и только сейчас Марина поняла, что теперь она хозяйка этого удивительного и жестокого существа. И отпустить его тоже может только она.

Пальцы сжали маленький – с ноготок – кулон и надавили на него.

Стекло хрустнуло очень легко, словно сухая бумага, мелкой крошкой просыпавшись на грязный пол.

Звенящая тишина пронзила дом полностью, и исчезли шум дождя, и визг маленькой дочери испуганной избитой женщины, и тиканье старых часов.

Дом не принадлежал более им, матери и дочери, в самой большой его комнате расправляло щупальца и раскрывало крылья могучее древнее существо, столетиями дарившее блага тем, кто следил за его земной оболочкой.

Первое щупальце оторвало голову одному из гнилых – и та покатилась по полу прямо на Марину, глядя в разные стороны выпученными глазами. Коготь на конце второго щупальца распорол стоявшую рядом тушу, как набитый гречкой платок, – и оболочка рухнула, а маленькая девочка отползла в сторону от смрадного могильного зловония. Даже без головы тварь, которая пыталась казаться женщиной, продолжала двигаться и перехватила один из скользких отростков, сжав его холодными руками, на что вырвавшийся – кто? – ответил ревом, дернул всеми конечностями сразу и пробил дыру в стене между большой комнатой и спальней Марины.

Щупальце обвилось вокруг туши и надавило, пульсируя яростью.

«Гнилая она баба», – вяло подумала близкая к сумасшествию Марина, наблюдая, как между витками жилистого отростка течет темная свернувшаяся кровь, лезут кости, лоскуты кожи и жирные белые черви.

Она вдруг почувствовала тепло и поняла, что Маша присела рядом с ней, не сводя взгляда со сцены расправы. Девочка гладила ее по голове и что-то говорила, за грохотом разрушений, которые учинил бывший кот, Марина ее почти не слышала.

– Мамочка, сейчас все будет хорошо, ведь будет же, ведь у нас все стало хорошо, сейчас все закончится, мамочка.

И все действительно закончилось.