Вечер Марина не помнила – кажется, они сидели перед телевизором и смотрели что-то из Машкиного любимого, то ли «Трех котов», то ли «Щенячий патруль». Марина убрала телефон и не приближалась к нему. Уже ближе к десяти вечера она подумала, что должен прийти страх, но он не приходил: дома было как-то особенно уютно, не было ни духоты, ни холода – и Машка снова сопела с котом, который, кажется, решил, что ее подушка станет его местом для сна по умолчанию. Сама она отключилась быстро и только в семь утра дернулась, вспомнив привычно, что сегодня не на работу, но и разлеживаться нечего. Полежала немного под волной воспоминаний, почувствовала, как свело живот от воспоминаний о двух серых фигурах.

Встала, проверила Марию – и задержала взгляд на коте.

Чуть поразмышляла и вытащила из-под банкетки спасенный из пожарища ящик. Никаких надписей или опознавательных знаков – только замочек по центру, точно чемоданный. Пришлось дойти до кухни и вытащить из буфета молоток, который с незапамятных времен поселился среди потемневших предметов маминого сервиза.

Замок отлетел с первого удара, и Марина подняла крышку.

В ящике лежала кипа старых пожелтевших фотографий – настолько старых, что надписи на обратной стороне были с незнакомыми буквами, а лица людей – одинаково круглыми и незапоминающимися.

На одной из фотографий была изображена, очевидно, семья: мужчина с усами и бакенбардами в форме, дама в приталенном белом платье и двое детей – пухлый пацан лет семи и девочка лет четырех. На обороте красивым почерком была выведена одна лишь дата: 1894.

На следующей фотографии сидели деревенского вида женщины, все в платках, с суровыми лицами, пожилые. Хотя, одернула себя Марина, вряд ли уж пожилые. Тяжелая работа и отсутствие нормальной медицины – и вот они, морщинки, и вот она, ранняя смертность. Дата: 1932.

Следующая фотография была датирована совсем недалеким относительно предыдущих тысяча девятьсот семьдесят шестым. Тоже черно-белая, но…

Марина пригляделась. Мальчик-подросток, замотанный в блестящую гирлянду и стоявший у елки, радостно улыбался и держал в руках игрушечный грузовик. Рядом с датой размашисто было написано «Новый год, Сереже двенадцать лет, праздновали у Самсоновых». Марина поднесла фотографию ближе и тихо прошептала: «Ух ты». Художник Сергей Палыч тоже когда-то был ребенком.

Потом вновь глянула на фото с семьей из века девятнадцатого – и вынуждена была признать, что, даже несмотря на художественные особенности фотосъемки того периода, мужчина на фотографии тоже на покойного художника был похож.

– О! – Марина вдруг закашлялась, разглядев на старой фотографии то, чего раньше не видела.

Рядом с упитанным дореволюционным пацаном, на фоне черной то ли простыни, то ли занавески – потому и не видно было сначала – сидел черный и столь же упитанный кот.

Она улыбнулась – и улыбка застыла на лице.

На шее кота висел небольшой, с ноготь, кулон.

– Да ну на фиг… – отмахнулась Марина – и снова застыла.

На фото с парнем из семидесятых тоже сидел кот, прямо на ковре. И тоже с кулоном.

Он был на большинстве фотографий, последней Марине попался полароидный квадратик с парой крепких парней в олимпийках, девушкой-блондинкой с плохо прокрашенными корнями и художником – тут Марина его узнала, ему тут было лет сорок, – который, судя по пунцовому лицу и скошенному взгляду, был пьян. Все они на этом фото были с красными глазами, а стол, перед которым они сидели, ломился от салатов в хрустальных блюдах и бутылок водки с забытыми названиями.

Под фотографиями обнаружилось несколько листов бумаги – тоже слежавшихся и пожелтевших, с едва различимым рукописным текстом. Вроде это был один документ, с каким-то даже заголовком, но даже на просвет текст не читался, только на последнем листе и в самом конце через тире шли пункты, которые Марина смогла прочитать:

«– не отпускать – не снимать»

«– не уходить с территории»

«– смириться»

Марина вздрогнула, увидев, что кот сидит рядом и тоже в своей спокойной манере смотрит за ее манипуляциями. Она протянула нерешительно руку, чтобы его погладить, и ощутила кончиками пальцев вибрацию – животное шло на контакт и от него, хоть убей, не веяло ничем… таким. Она почесала ему шею, снова ощутив прохладу кулона, слегка сжала его и отпустила.

– Жизнь у тебя была – мое почтение, – сообщила она коту и встала.

Выйдя на крыльцо, Марина закурила и начала думать.

Она не сошла с ума – это совершенно точно.

Чертовщина, в которую она никогда не верила, существует. Это тоже совершенно точно.

Ей не привиделись ни забор, ни неожиданные деньги, ни гнилые – так она звала вчерашних визитеров. Кот ко всему этому имел какое-то отношение. И что-то такое изменилось в мире, а она была этому виной. Марина вспомнила, как математичка сказала ей в девятом классе, что из-за таких, как она, страна катится к чертям и ни на что она не способна, кроме как залететь еще в школе и плодить нищету. И она бы следовала этому прогнозу – она знала, что пару раз в жизни оказывалась в шаге от бытового алкоголизма и в паре шагов – от микрокредитов, но – была Машка. Идеальная. Умная. Красивая. С веснушками. Такие дети не рождаются у таких, как она. А она родилась. От мудака, которого Марина не хотела видеть больше никогда – и никакого другого тоже, но и это уже не имело значения.

И сейчас первым делом нужно было подумать о ней.

После чистки зубов Машка изъявила желание порисовать, и Марина сидела рядом, подправляя линии и подавая карандаши, а иногда проверяя знание тех или иных букв или цифр, что попадались ей на глаза в смартфоне, который она уже не боялась взять в руки.

Кот решил, что он в процессе тоже некоторым образом поучаствует, и уселся напротив, внимательно наблюдая за движениями разноцветных фломастеров и карандашей.

Марина, вспомнив, сказала вслух:

– Кстати, надо бы с ним к ветеринару метнуться.

Маша замерла:

– Зачем? Он разве болеет?

Объяснять не хотелось, поэтому Марина кратко объяснила:

– Наоборот, чтобы не болел. Операцию одну сделать – и будет всегда здоровый.

Едва она произнесла последнее слово, на улице прогремел гром и упал стеной за окнами серый непроглядный ливень.

Марина посмотрела наверх, почесала фломастером за ухом, наткнулась на свирепый взгляд кота и покладисто продолжила:

– Хотя, может, и не надо. Ни к чему это…

Ливень закончился через пять минут, но Марина решительно не могла придумать, чем им заняться. Она почти не удивилась, обнаружив, что с экрана ноутбука исчезла старая трещина и что на счету не уменьшилось количество денег, хотя потратились они вчера с Машкой порядочно. Они почитали и поиграли в прятки; пытались привлечь к процессу кота, но тот их мягко проигнорировал и лежал, глядя в экран работающего телевизора. Затем они проголодались и Марина стала узнавать, кто может доставить еду на дом – роскошь, которую она раньше позволяла себе очень редко. Сервисов за последний год стало куда больше, и вот они уже сидели и искали детское меню в местной псевдояпонской доставке: себе она хотела роллы.

Чуть царапнуло вчерашнее происшествие, всплыв из памяти в момент, когда она встречала курьера у калитки, открыв ее, но не решаясь выйти на улицу. Марина оглядела улицу и увидела лишь постоянный атрибут их улицы – Семёна, махнувшего рукой. Время было послеобеденное, потому Семён пошатывался.

Макая ролл в соевый соус, Марина вдруг поняла, что не может расслабиться и просто бездельничать, не беспокоиться, не думать о том, что и как случится в ближайшие полчаса, день, неделю. С другой стороны, ощущение достатка и безопасности обволакивало и раскрывало понемногу воображаемую холодную ладонь тревоги, которая плотно обхватила шею едва ли не с самого детства.

– Мам, может, погуляем? – Машка ощутимо осоловела от второго дня безделья, и видно было, что еще чуть-чуть – и начнутся беспочвенные истерики.

Марина заерзала, тревога снова вернулась, а за забор выходить не хотелось. Как назло, кот тоже поднял голову и внимательно на них смотрел. Пока она пыталась придумать причину, по которой им нельзя было выходить из дома, завибрировал телефон.

– Вот это ничего себе, – радостно пробормотала освобожденная от объяснений Марина, глядя на экран. Звонила Орлова. Приложила палец к губам, показав Машке, мол, подожди, и приняла вызов.

– Марин, ты дома? – Орлова не поздоровалась, что само по себе пугало. И голос… голос ее был подобен перетянутой гитарной струне.

– Д-да, что такое? Скидываться на утренник? Я сейчас перешлю.

– Не-не… Слушай, я заеду? Минут через двадцать. Мне уехать надо.

– Ничего не поняла, – растерялась Марина, – уехать или к нам заехать?

– Марин, я заеду, – уклонилась от вопросов Орлова и повесила трубку.

– Ничего не поняла, – повторила Марина, глядя в экран. – Маша, сейчас тетя Вика заедет.

– С Катюхой? – поинтересовалась Маня. Орлова-младшая ей не особо нравилась, но от скуки она согласна была терпеть даже ее.

– Не знаю, – пожала плечами Марина.

Малиновый «ниссан» встал ровно перед калиткой уже через десять минут – и Марина сразу поняла, что дело плохо. Машина была замызгана грязью по крышу, а в заднем левом крыле красовалась внушительная вмятина. Катюхи в детском кресле не наблюдалось, вместо нее там были навалены какие-то чемоданы и коробки. Переезжают, что ли, подумала Марина, часто с завистью посматривавшая на их роскошный двухэтажный домик в соцсети. А зачем переезжать, недоуменно спросила она сама себя. Тряхнула головой и пошла навстречу, дернув, правда, головой по сторонам в поисках чего-нибудь.

Орлова выбралась из водительского кресла медленно, неровно. У Марины сама собой ушла вниз челюсть. На той был надет замызганный спортивный костюм, а на ногах – резиновые полусапоги, вроде тех, что носил Семён, когда его запрягали поработать в поселковых дворах. Волосы были немыты и завязаны в небрежный хвост. А под правым глазом растекался огромный бланш.

– Ахм-м. – Марина отчаянно пыталась найти членораздельные варианты коммуникации, но не получалось. Орлова не могла так выглядеть, она была идеальной матерью, идеальной женой, главой родительского комитета и чата.

– У тебя есть сигареты? – спросила Орлова, и Марине подумалось, что явление двух гнилых нелюдей к ее порогу – не самое странное происшествие за последние два дня. Молча достала пачку и зажигалку.

Орлова неумело закурила, потом начала говорить.

– Марин, сил объяснять нет никаких, не знаю, что произошло. Нашел какую-то мою переписку старую в телефоне, взбесился. Катюха у бабушки, я потом ее заберу, наверное. Он меня убить грозится, я его за пятнадцать лет ни разу таким не видела. Думала, протрезвеет – успокоится. Нет, продолжает, либо молчит, либо орет. У меня же и не было ничего никогда ни с кем, там так уж, ни о чем, с тренером этим сраным. – Ее плечи начали трястись. – Как так, как все поехать может вот так, все будто хрустнуло и посыпалось, он мне такие вещи говорит, после них не живут вместе, Марин.

Она сделала паузу, отдышалась, затянулась, утерла слезы.

– Тебе переночевать, что ли, надо? – осторожно спросила Марина. – Ради бога, места куча, проходи давай.

Орлова мелко затрясла головой.

– Да не-е-ет, какое переночевать. Ты вообще извини, мы же не особо общались раньше, просто мне показалось… Показалось, что можно у тебя спросить, ну что… У тебя опыт житейских ситуаций…

«Потому что я выгляжу как великовозрастная шалава, дети которой продают траву на вокзале, и я-то уже точно должна знать, как справиться с мужем, который тебя отпиздил», – мысленно закончила за нее Марина и покивала.

– Короче, я к родственникам не хочу… А деньги всегда у него были. Можно я у тебя стрельну немного, на пару дней сниму квартиру. Я отдам, ты же понимаешь.

Марина кивнула: это она как раз отлично понимала. На всякий случай уточнила:

– Точно не хочешь остаться?

Орлова снова утвердительно кивнула.

– Мне так легче. Такие вещи со мной происходить не должны, мне сейчас не очень… комфортно с людьми общаться.

«И обратилась ты поэтому ко мне, а не к своим подругам», – снова додумала Марина и улыбнулась.

– Конечно. Двадцатки хватит?

Орлова кивнула, а в глазах ее на секунду промелькнуло будто бы удивление, что Марина такими деньгами вообще располагала.

Марина перевела деньги, и Орлова начала отходить, не поворачиваясь, в сторону машины.

– Спасибо, Марин. Я как чувствовала, что поймешь, спасибо еще раз.

– Ты звони, если что, – на всякий случай ободряюще сказала Марина, не будучи вполне уверенной в том, что ее услышали.

Мигнув габаритами, джук пропахал левыми колесами колею в мокром от дождя грунте и, слегка вихляя носом, двинулся к трассе.

Не убилась бы, подумала Марина и пошла в сторону дома. Перед тем как запереть калитку, она на всякий случай снова огляделась, но на улице не было ни одной живой души.

– Мам, – Машка сидела у окна, – а чего она теперь такая некрасивая?

– У всех бывают плохие дни, дочь, – пожала плечами Марина. Потом задумчиво глянула на свое отражение в висящем в прихожей зеркале. Ничего вроде бы не изменилось, но… как будто круглее и миловиднее стало скуластое лицо. Сутулость вечная не так бросалась в глаза. А еще она вдруг подумала о том, что уже вторые сутки не чувствует вообще никаких недомоганий. Ни хриплого кашля курильщика по утрам, ни одышки при быстрой ходьбе, ни болей в желудке (всегдашний гастрит).

Марина пошлепала себя по щекам, улыбнулась и пошла к дочери, окончательно приняв решение никуда сегодня из дома не выходить.