Комната отдыха перестала быть таковой на вторые сутки.

Сейчас здесь работало двадцать два голографических экрана. Я знал точное число, потому что Каин их пересчитал, когда я в очередной раз запутался, где чей. Они висели над столом, вдоль стены, над спинками кресел. Некоторые накладывались друг на друга, и в местах пересечения изображение шло рябью. Столбцы данных ползли вниз, останавливались, а затем снова ползли. Логи, временные метки, схемы связей, карты перемещений. От этого мельтешения к вечеру начинало ломить в затылке.

Диван, на котором мы когда-то валялись после отбоя, теперь занимала Дашка. Она сидела на нём с ногами, обложившись экранами так плотно, что снаружи торчала только макушка. Часть данных она принципиально держала в изолированном контуре, отрезанном от общей сети базы. Каин её в этом поддержал. Если крот сидит внутри системы, значит, он видит всё, что через эту систему проходит.

Кофе мы жрали вёдрами. Иначе не скажешь. Автомат в коридоре работал на нас одних и к концу первых суток начал подтекать, а к концу вторых захлебнулся окончательно. Пустые стаканчики никто не выбрасывал. Мишка ещё в первый день начал вставлять их один в другой, и теперь в углу, у мусорного контейнера, стояла башня высотой мне по пояс. Она кренилась вбок, и приятель время от времени подходил и поправлял её, бормоча что-то про центр тяжести.

Саня сидел на дальнем конце стола. Он не поднимал головы уже часа полтора, только водил пальцем по воздуху, перетаскивая блоки данных с одного экрана на другой. Под глазами у него залегли тёмные круги, такие глубокие, что казались синяками. Губы потрескались. Он периодически брал стаканчик, подносил ко рту, обнаруживал, что тот пустой, и ставил обратно, не глядя.

Марта работала напротив него. Ей досталась самая муторная часть: контакты Димона за два года, все до единого. Каждое имя нужно проверить, каждую связь размотать. Она разложила перед собой шесть экранов веером и переключалась между ними так быстро, что я не успевал следить. Волосы она стянула в узел ещё вчера утром, и с тех пор он почти развалился, но поправить его она то ли забывала, то ли не хотела.

— Марта, у тебя есть Ковригин? — спросил Саня, не отрываясь от своего экрана.

— Есть.

— Дата контакта?

— Восемнадцатое. Вечер.

— А у меня девятнадцатое.

— Значит, у тебя ошибка в часовом поясе. Ковригин на Анкоре, там смещение.

Саня замер. Потом медленно откинулся на спинку и закрыл лицо ладонями.

— Твою мать, — глухо сказал он в ладони. — Я двадцать записей так проверил.

— Двадцать две.

— Спасибо, Марта. Умеешь ты поддержать.

— Пожалуйста.

Она даже не улыбнулась. Просто потянулась к своему стаканчику, отпила и снова уткнулась в экраны.

— Марта, скинь мне свой список контактов целиком. Сырой, как есть.

— Ты же по портретам.

— Вот и посмотрю на них как на портреты. Ты видишь связи, а я вижу людей.

— Он чистый, — вдруг произнесла Дашка, ни к кому конкретно не обращаясь. — Понимаете? Абсолютно чистый. Я вторые сутки копаю и не нахожу ни одного мусорного байта.

Лёха фыркнул со своего места. Он сидел у стены, обложившись записями с камер, и сверял перемещения. Работа тупая, механическая, и от неё выть хотелось уже к середине первого дня. Он держался тем, что каждые полчаса вставал и делал круг по комнате, разминая шею.

— У всех есть мусор, — сказал он. — Я вот вчера в своих логах нашёл, как год назад полчаса читал про разведение рыбы. Зачем — не помню.

— Вот именно, — кивнула Дашка. — А у него ничего. Как будто он живёт по инструкции. Ни мемасиков, ни ленты соцсетей. Вообще ничего лишнего, кроме работы.

Я стоял у окна и слушал.

Сорок часов. Столько мы работали с короткими перерывами на сон, которые и сном-то назвать было сложно. Каин уже дважды сообщал мне, что ресурсы организма падают, и дважды получал в ответ грубое: «отвали». Люди держались. Не потому, что им кто-то приказал, а потому, что каждый понимал: за этими столбцами цифр прячется человек, который два года ел с нами из одной раздачи и при этом бил в спину. Мы обязаны были это доказать.

Дверь скрипнула. Вошла Карина, держа в руках четыре стаканчика, зажатых между пальцами.

— Всё, — объявила она. — Автомат окончательно сдох. Больше не наливает, только мигает и пищит.

Мишка тут же вылез из-под стола, где что-то паял в раскрытом корпусе.

— Как это — не наливает? Я же его вчера починил!

— Значит, плохо чинил, — отозвалась Карина, ставя стаканчики на стол.

— Не-не-не, — замотал головой Косой. — Вчера он тёк, а теперь не наливает. Это, вообще-то, разные поломки.

— Миш, — подала голос Дашка из-за своих экранов, — для меня они одинаковые. Мне нужен кофе.

— Ну спасибо. Тоже мне… Ещё подругой называется. Вы вообще понимаете… Это как сказать хирургу: «Ты вчера аппендицит вырезал, а сегодня у меня зуб болит, чё за халтура».

— Миш, просто сделай так, чтобы он работал.

— Иду, — буркнул Мишка, подхватил инструмент и скрылся за дверью.

Карина раздала то, что принесла. Саня взял стаканчик не глядя, обжёгся и зашипел. Марта кивнула, не отрываясь от экранов. Дашка молча обхватила свой обеими ладонями и на несколько секунд прикрыла глаза.

Последний стаканчик Карина принесла мне. Встала рядом, тоже развернувшись к окну.

Какое-то время мы просто стояли. За стеклом лежала посадочная площадка, залитая прожекторами, и дальше, за периметром, начиналась ночная чернота Монолита. Гравитация давила на плечи привычно, почти уютно. После Полигона-9 это ощущалось, как возвращение домой.

— Грех, — сказала она.

— М-м?

— Помнишь тот вагончик в шахтёрском посёлке? Когда ты сказал, что Каин может оживить наши колонии.

Я посмотрел на подругу.

Мозг ворочался тяжело, как перегруженная вагонетка. Последние двое суток я думал только об одном человеке: где он был, с кем говорил, куда смотрел и чего сделал. Всё остальное выпало. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вытащить из памяти тот вечер: духота, запах разогретой еды, контейнеры на столе, лица, которые выглядели тогда точно так же, как сейчас.

— Помню, — сказал я наконец.

— Я тогда сказала, что согласна.

— Ты сказала, что тебе нечего терять.

— Это одно и то же. — Она криво улыбнулась уголком губ. — Ты ответил, что каждый решает сам и Каин уважает любой выбор.

— Так и есть.

— С тех пор прошло девять суток. Перелёт, карантин, допросы, вот это всё. — Она мотнула головой в сторону комнаты. — По-моему, уже пора переходить к делу.

Я молчал. Она была права, а оправдываться не хотелось.

— Я не давлю, — добавила Карина. — Просто хочу понять: ты передумал или просто не до того?

— Было не до того…

— А сейчас?

Я посмотрел на неё. Тени под глазами у неё были не меньше, чем у Сани. За месяцы на Полигоне она похудела так, что скулы выступили резче. И всё равно взгляд остался прежним: прямой, спокойный, не отпускающий.

— А сейчас, наверное, можно, — немного подумав, ответил я.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился Мишка. В руке он держал деталь, покрытую бурым налётом.

— Помпа сдохла, — объявил он с порога. — Крыльчатку сожгло. Напечатаю новую, но это часа три возни, так что не смотрите на меня так… Стоп! — Он замер. — Чего можно?

Уши у него работали лучше, чем глаза, это я знал давно.

— Карина хочет, чтобы Каин её переделал, — ответил я. — Прямо сейчас.

Мишка положил дохлую помпу на стол и вытер ладони о комбинезон.

— Отлично. Давай и меня тоже.

— Ты даже не спросил, как это будет происходить.

— А какая разница? — Он пожал плечами. — Ну расскажешь ты мне сейчас про перестройку колоний, я всё равно половину не пойму. Ты вон с ним третий год живёшь и до сих пор нормально объяснить не можешь.

— Могу.

— Ну так объясни.

Я открыл рот и понял, что сказать нечего. Каин был. Он думал, спорил, подсказывал, иногда молчал так, что я слышал это молчание. А как оно устроено внутри, я не знал.

Мишка довольно ухмыльнулся.

— Вот. О том и речь.

— Каин, — позвал я, — что тебе нужно?

— Ладонь. — Голос прозвучал у всех сразу, через слуховые импланты. — Больше ничего.

Мишка присвистнул.

— И сколько это займёт?

— Не знаю.

Приятель нахмурился.

— В смысле — не знаешь? Ты же всегда всё знаешь. Ты нам траектории пуль считаешь.

— Траектории я считаю по известным формулам. Здесь известных формул нет. Я делаю это впервые.

— То есть ты собираешься в нас лезть наугад?

— Не наугад. Я знаю, что нужно сделать. Я не знаю, сколько на это уйдёт времени и что вы при этом почувствуете. Мне не с чем сравнить.

Мишка помолчал, переваривая.

— Больно будет? — спросил он наконец.

— Не знаю.

— Ты хоть что-нибудь знаешь?

— Знаю, что не убью вас. Этого достаточно?

Мишка хмыкнул.

— Пожалуй…

Я посмотрел на Карину. Она всё так же стояла у окна, и на её лице ничего даже не дрогнуло.

— Ты хорошо подумала?

— Да.

— И?

— И… Меня три месяца пытались сожрать бактерии, у которых на всех один разум, — спокойно ответила она. — Ян обратился за неделю, а я каждую ночь просыпалась и щупала себе кожу, проверяя: не белеет ли? — Она наконец повернулась ко мне. — Так что если внутри меня уже сидит эта дрянь, я хочу, чтобы она была с именем и разговаривала.

Я не нашёлся с ответом.

— Даш, — окликнул подругу я.

Она появилась из-за экранов не сразу. Отложила стаканчик, спустила ноги с дивана и посмотрела на нас исподлобья.

— Что?

— Скажи, что думаешь. Ты одна из всех была против.

— А смысл? — Она усмехнулась, но вышло криво. — Вы ведь уже всё решили.

— Смысл в том, что ты видела его код. Ты единственная из всех, кто хоть что-то понимает.

Дашка потёрла глаза ладонями. Она не спала дольше всех, и это было заметно.

— Полтора года назад в нём было десять миллионов строк, — сказала она. — Я тогда испугалась и предложила тебе его ограничить. Ты отказался.

— Отказался.

— И ты был прав. — Она пожала плечами. — Он вытащил нас с Полигона. Он таскает на себе половину нашего анализа, я бы одна за неделю не разгребла то, что мы с ним перелопатили за двое суток. Так что нет, Кость, я больше не против…

— Но?

— Но я хочу присутствовать. — Она посмотрела на Карину, потом на Мишку. — Я буду снимать телеметрию. Пульс, давление, мозговую активность. Если что-то пойдёт не так, я хочу видеть это на экране, а не по вашим лицам.

— Разумно, — сказал Каин.

— Я не с тобой разговариваю.

— Я знаю. Но всё равно разумно.

Саня всё это время сидел на дальнем конце стола и молчал. Теперь он свернул свои экраны и поднялся.

— Кость, можно и я скажу? Как аналитик, а не как друг.

— Говори.

— Мы через двое суток исполним человека, который два года водил за нос службу безопасности «Заслона». Не дурака и не случайного пассажира. — Он обвёл нас взглядом. — И ровно перед этим двое из группы ложатся под процедуру, которая непонятно сколько длится и непонятно чем заканчивается. Тебе не кажется, что момент выбран неудачно?

— Кажется, — согласился я.

— И?

— И мы всё равно это сделаем. Потому что если Каин прав, послезавтра у меня будет не один боец с улучшенным интерфейсом, а трое. И если он ошибается, я хочу знать об этом сейчас, а не в коридоре, когда Димон попытается оказать сопротивление.

Саня подумал и кивнул.

— Принято. Тогда, рекомендую делать это по очереди. Сначала один, смотрим результат, убеждаемся, что всё нормально, и только затем второй. Если обоих скрутит одновременно, группа останется без механика и без лучшего бойца.

— Согласен. Кто первый?

— Я, — сказала Карина.

— Э, нет. — Мишка шагнул вперёд. — Я первый руку поднял ещё в вагончике.

— Это неважно, — отмахнулась Карина.

— В смысле⁈ — возмутился Косой.

— В прямом… Миш, ты сейчас единственный, кто может починить кофейный автомат.

Приятель на секунду завис.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно. — Карина повела подбородком в сторону стола. — Посмотри на них. Саня двадцать две записи запорол на часовых поясах. Дашка вторые сутки не спит. Лёха с камерами сидит, у него уже глаза не сходятся. Их всех держит кофе. Если ты сейчас ляжешь и провалишься на пару часов, к утру эта комната встанет.

— Ну знаешь…

— Знаю, — пожала плечами она. — Меня подменить есть кому. Тебя — нет.

Мишка открыл рот, закрыл, посмотрел на дохлую помпу, лежащую на столе. Потом на Саню, который как раз в этот момент машинально поднёс к губам пустой стаканчик и обнаружил, что тот пустой.

— Ладно, — буркнул он. — Но я пойду следующим. И если ты там что-нибудь интересное почувствуешь, а мне не расскажешь… Короче, смотри у меня…

— П-хах, — хрюкнула Карина.

Она отставила свой стаканчик на подоконник, отошла от окна и села в кресло, стоявшее у стены.

Дашка уже разворачивала над ней экраны. Один за другим, полукругом. Пульс, давление, температура, активность коры.

— Готова? — спросил я.

— Да.

Я опустился на корточки перед креслом и накрыл её ладонь своей.

И… Ничего не произошло.

Ни тепла, ни покалывания, ни того знакомого движения внутри костей, которое всегда сопровождало работу нанитов. Просто чужая ладонь под моей. Тёплая, сухая, с мозолями у основания пальцев. Я даже не почувствовал, чтобы Каин шевельнулся.

В комнате повисла тишина.

Саня замер у стола на середине движения. Лёха остановился у стены, внимательно глядя на процедуру. Мишка стоял в шаге от нас, вцепившись пальцами в спинку кресла. Никто не двигался. Мы смотрели на две руки, лежащие одна на другой, и на лицо Карины, в котором ничего не менялось.

— Ну? — не выдержал Мишка, — Вы там делаете что-нибудь или где?

— Тихо, — прошипела Дашка.

Она сидела перед своими экранами и водила по ним взглядом, не моргая.

— Пульс поднялся, — сказала она. — Восемьдесят два… Остальное в норме. Давление ровное, температура без изменений, кора…

И тут Карину выгнуло дугой.

Спина оторвалась от кресла, голова запрокинулась, руки вывернулись так, что хрустнули суставы. Она распахнула рот, но не издала ни единого звука. И глаза. В них плескался такой ужас, какого я не видел даже на Полигоне.

— Карина! — Я схватил её за плечи.

Девушка обмякла так же мгновенно, как выгнулась, и поползла из кресла вниз. Я подхватил её, поднял на руки и в три шага перенёс на диван.

Голова Карины откинулась мне на локоть. Лицо расслабленное, губы приоткрыты, веки опущены. Я прижал два пальца к её шее и нащупал пульс. Ровный.

— Даша! — рявкнул я.

— Вижу, — отозвалась она.

Подруга уже стояла над нами. Её собственные экраны погасли все разом, кроме одного. Тот висел у изголовья дивана, и по нему бежали графики. Пальцы Дашки летали перед лицом, вытягивая новые строки, и я видел, как они дрожат.

Мишка подошёл вплотную и навис над нами. Его лицо побледнело так, что грязный след на щеке казался чёрным.

— Что с ней? — прохрипел он. — Даш, что с ней⁈

— Не мешай.

— Даша!

— Да не мешай ты! — рявкнула она, не отрываясь от данных.

Секунд десять никто не дышал. Я держал руку на шее Карины и считал удары, хотя и не понимал — зачем. Все данные прекрасно отображались на экране.

Дашка выпрямилась. Медленно выдохнула и опустила плечи.

— Она в порядке, — сказала подруга. — Пульс падает, давление в норме, дыхание глубокое, ровное. Мозговая активность… — Она повела рукой, и график развернулся так, чтобы его видели все. — В общем, вот… Медленные волны. Кость, она просто спит.

— Спит? — переспросил Мишка.

— Угу. Как человек, который двое суток не спал и наконец расслабился.

Я убрал руку с её шеи. Только теперь заметил, что всё это время не дышал.

Мишка шумно выдохнул, отступил на шаг и уселся рядом прямо на пол, привалившись спиной к столу.

— Мать вашу, — сказал он в потолок. — Каин. Ты вообще нормальный?

— Я предупреждал, что не знаю, как это будет выглядеть, — отозвался тот.

— Ты предупреждал! А мы тут чуть не поседели все разом!

— Это входило в понятие «не знаю».

Я обвёл взглядом комнату и громко хлопнул в ладоши. Люди вздрогнули.

— Слышали? С ней всё в порядке, она просто спит. У нас полно работы, не отвлекаемся.

— Хотел бы я тоже сейчас просто поспать, — буркнул Мишка, подтягивая к себе дохлую помпу.

Народ разбрёлся по местам. Экраны развернулись один за другим, и комната снова наполнилась привычным гулом. Саня уткнулся в свои таблицы, Марта в контакты, Лёха вернулся к записям с камер.

Время потянулось как резина.

Я работал с общей сводкой, пытаясь склеить куски вместе, и ловил себя на том, что каждые десять минут смотрю на диван. Карина лежала на боку, подложив ладонь под щёку. Дышала ровно, не шевелилась. Каин молчал. Я спрашивал его дважды, и оба раза он отвечал одно и то же: процесс идёт, вмешательство не требуется. Но спокойнее от этого не становилось.

Прошло часа три, когда Саня подскочил со стула так, что тот с грохотом отлетел к стене.

— Есть! — заорал он. — Есть, сука! Попался, гадёныш!

Все разом повернули головы. Лёха выронил стаканчик. Мишка выпрямился, стукнувшись затылком о столешницу, и зашипел.

— Смотрите… — Саня отбросил от себя проекцию, и она развернулась посреди комнаты. — Перекрёсток. Первая неделя после выпуска.

— И что? — Лёха пожал плечами. — Там был весь поток. Мы тоже там были.

— Вот именно. Через Перекрёсток проходят все. Легенды, документы, грим, инструктаж. Ни одна группа не уходит на задание, минуя его. Поэтому я туда даже не смотрел, и никто бы не посмотрел. Идеальное место для встречи, потому что там встречаются вообще все.

Он развернул вторую проекцию.

— Я перестал искать, с кем он там виделся, и стал искать, с кем ему видеться незачем. Держите: Ковалёв Игорь Семёнович, пятьдесят три года, местный. Всю жизнь на Перекрёстке. Техник по климатическим системам, обслуживает здание нашего представительства и ещё три по контракту. Вентиляция, фильтры, теплообменники. Женат, трое взрослых детей.

— Ну и? — не понял Мишка.

— Димон с ним встречался. Лично, полтора часа, в кафе через дорогу от представительства.

Повисла пауза.

— Может, кондиционер в номере тёк, — предположил Лёха.

— Может. — Саня хищно ухмыльнулся. — Только зачем тогда сидеть с наладчиком кондиционеров полтора часа в кафе? Ты когда последний раз пил кофе с сантехником, который тебе унитаз чинил?

— Я бы выпил, — вставил Мишка. — Хороший сантехник — редкость.

— Мих…

— Молчу.

— Кость, смотри. — Саня повернулся ко мне. — Ковалёв не имеет отношения ни к корпорации, ни к безопасности, ни к чему вообще. Он чинит воздуховоды. Димон в тот день получал легенду и документы, у него было расписано каждое окно. И вот в это плотное расписание он втискивает полтора часа с человеком, с которым его не связывает ничего. Ни служба, ни родня, ни общие знакомые. Я проверил.

— И что дальше?

— А дальше я полез в Ковалёва. — Он развернул третью проекцию. — У него в тот же день ровно один нестандартный контакт. Некий Корбут, юрист. Мелкая контора, гражданские иски, ничего интересного. А через сорок минут после этого контакта Корбут отправляет пакет данных в юридический департамент «Рудкофф».

Я подошёл ближе и всмотрелся в цепочку. Три имени, три стрелки, одна дата.

— Притянуто за уши, — резонно заметил я. — Юрист отправил пакет корпорации. Он юрист, у него таких пакетов десятки в день. То, что за сорок минут до этого он с кем-то поговорил, ничего не значит.

— Значит, — обиженно насупился Саня и подсветил ещё одну строку. — Вот момент контакта Димона с Ковалёвым. Восемнадцать двенадцать. А вот передача файла с визора Димона. Восемнадцать двенадцать. Та же минута. Он отдал пакет прямо во время разговора.

В комнате стало тихо.

— Что за файл? — спросил я.

— Не знаю. Прочесть не выйдет, у меня только логи. Объём, время, направление. Содержимое ушло вместе с носителем.

— То есть дед поработал курьером, — подытожил Мишка. — Взял на визор и понёс дальше. А Димон чистенький. Ни одного контакта с «Рудкофф» за два года.

— И не должно быть, — кивнул Саня. — Он их и не имел. За него это делали другие. Причём заметь, как красиво выбран человек. Ковалёв ходит по всем зданиям квартала. Его пропускают везде и никто на него не смотрит. Он часть интерьера, как урна в коридоре.

Я обошёл проекцию кругом.

— Молодец, Саш, — сказал наконец я. — Но этого мало.

Приятель набычился.

— В смысле — мало⁈

— Шимохин опровергнет это за десять минут. Скажет, что разговорился со стариком в кафе, а Корбут вёл у Ковалёва бракоразводный процесс дочери. Файл? Так это фотография из бара. И мы не докажем обратное, потому что прочесть его нельзя. Я сам смотрю на эту схему и вижу совпадение, а не улику. А теперь представь Исаева…

Саня помолчал, потом нехотя кивнул.

— Логично.

— Ты нашёл нам направление, и это уже много. Работаем дальше. Ищем повторы. Один контакт — случайность, три — система. Возьми Ковалёва за два года целиком. Кто ещё с ним пил кофе, с кем он встречался?

— Хорошо, — буркнул он и полез за отлетевшим стулом.

И тут Дашка подняла руку.

Она сидела у изголовья дивана, всё это время не отрываясь от своих экранов, и я даже не был уверен, что она нас слышала.

— Кость. У меня, кажется, тоже кое-что есть. И примерно в том же отрезке.

Все повернулись к ней.

— Я двое суток не могла найти в его логах ни одного лишнего байта, — сказала она. — И это меня бесило, пока я не поняла, что искала не то. Надо было искать не лишнее, а недостающее.

Она отбросила от себя проекцию.

— Визор пишет всё, что видит и слышит носитель. Хранит последние четырнадцать суток, потом старое затирается новым. И выгружается в архив при каждом подключении к корпоративной сети. Не только на Монолите, а везде, где есть наше представительство. В том числе на Перекрёстке, где мы все получали документы.

— Ну, — кивнул Мишка.

— Я взяла архивные выгрузки всего потока за ту неделю и сравнила объёмы. У всех примерно одинаково. Разброс есть, но небольшой, он зависит от того, сколько человек спал и сколько провёл в темноте. — Дашка подсветила нужный столбец. — А у Димона в середине дня четыре с лишним часа, которые весят как одна минута.

— Он их стёр, — тихо произнёс Лёха.

— Не просто стёр… Время на месте, нумерация не рвётся, запись идёт непрерывно. Он не вырезал кусок, он подменил его пустышкой. Темнота, тишина, никакого движения. Формально эти часы есть, а внутри ничего. Будто он просидел их в тёмном шкафу, не шевелясь и не дыша. Я такое умею, и я знаю, сколько на это уходит времени и нервов. Обычный курсант так не сможет.

— А почему тогда сам лог уцелел? — спросил Лёха. — Он же всё вычистил.

— Потому что лог пишет не визор, а сеть, — ответила Дашка. — Он мог стереть свою память, но не чужую.

— Точно не сбой? — уточнил я.

— Выглядит похоже, но сбой оставляет след в служебном журнале, а у Димона он чист. — Подруга перевела дыхание. — А теперь самое интересное. Я посмотрела, на какой промежуток приходятся эти четыре часа.

Она развернула вторую проекцию, и та встала вплотную к схеме Сани. Отрезок Дашки лёг сверху, длинный и широкий. Полтора часа в кафе провалились в него целиком и утонули где-то посередине.

— Восемнадцать двенадцать внутри, — выдохнул Саня.

— Именно, — подтвердила Дашка. — Причём с запасом. Больше часа до встречи и почти полтора после. Он вырезал не саму встречу, а целый кусок дня.

— А зачем так широко? — спросил Лёха. — Убрал бы полтора часа, и всё.

— Затем, что полтора часа — это подозрительно. — Дашка усмехнулась. — Дыра ровно по длительности разговора кричит о том, что прячут именно разговор. А четыре часа выглядят как техническая проблема. Сбой, разряд, да что угодно. Он не прятал встречу, он прятал сам факт того, что что-то прячет.

— И заодно то, как он туда шёл и куда пошёл после, — добавил Саня. — Дорогу, лица на улице…

Я смотрел на два отрезка, вложенных один в другой.

Полтора часа с наладчиком кондиционеров объяснить можно. Четыре часа стёртой памяти тоже можно. Но не одно внутри другого. Не с таким запасом, не так аккуратно.

— Вот теперь похоже на дело, — сказал я. — Ищем дальше. Теперь мы знаем, куда смотреть.

А в следующие часы информация полилась, как из рога изобилия, словно где-то наконец прорвало платину. Следующим нашёл нестыковки Лёха, и буквально тут же от Марты поступило подтверждение. Факты накладывались один на другой, и картина, которую я наконец увидел, начал приобретать чёткие очертания. Пазл сложился. Доказательств хватало с избытком. Можно хоть сейчас идти и исполнять приказ с обнулением одного из агентов.

Но я решил пойти по другому пути.

Глядя на все эти данные, даже без подсказки Каина я прекрасно понимал, что Димон — всего лишь исполнитель. За ним кто-то стоял. Кто-то говорил ему, что делать, когда и как. И речь вовсе не руководящем составе «Рудкофф», с ними-то как раз всё ясно. Шимохин не мог действовать один. Кто-то ещё сидел внутри «Заслона», и он был гораздо умнее и хитрее. Просто потому, что мы до сих пор не нашли ни единой связи Димона с этим человеком. Но он точно был, я его чувствовал.

А потому, прежде чем приводить приговор в исполнение, я решил устроить нашему бывшему старосте допрос с пристрастием. И у нашей корпорации для этого имелось всё необходимое. Начиная химическими препаратами, способными развязать язык, и заканчивая системой, управляющей интерфейсом. Правда, для начала требовалось доложить обо всём Исаеву.