Исаев читал мой отчёт молча.

Я стоял напротив стола и смотрел, как его взгляд ползёт по строчкам. Лицо не менялось. Шрам через всё лицо в свете экрана казался белее обычного. Он дошёл до конца, вернулся к середине, перечитал что-то ещё раз и смахнул проекцию в сторону.

— Товарищ полковник, — начал я, — разрешите вернуться к приказу об устранении. Я считаю, что есть основания его пересмо…

— Молодец, капитан. Хорошая работа, — перебил Исаев. — Но он не мог провернуть всё это в одиночку. В допросную его. Я хочу знать, кто ещё здесь замешан.

— Есть в допросную. Разрешите идти?

Полковник молча махнул рукой.

Я вышел в коридор и на секунду остановился. Внутри отпустило. Не то чтобы я сомневался, но приятно было услышать ту же версию от другого человека.

Секция, куда свезли агентов, находилась двумя уровнями ниже. Формально никто не был арестован. Отпуск по возвращении с задания, плановое обследование, ожидание новых распоряжений. Формулировки нашли мягкие. Вот только покинуть сектор никто не мог, и связи за пределами базы ни у кого не было. Больше двух недель в этих стенах сидели люди, которые прекрасно понимали, что происходит, но не догадывались, кто из них виноват.

Я прошёл мимо охраны на входе. Боец у панели молча приложил запястье к сканеру и пропустил меня внутрь, не спросив ни слова. Ему уже сказали.

Жилой блок Димона был четвёртым по коридору. Дверь ушла в стену, и я шагнул через порог.

Внутри всё выглядело как обычная квартира. Общая комната, несколько дверей по сторонам, кухонная зона у окна. За столом сидели двое из его группы и резались в карты на голографе. Третий валялся в кресле и что-то смотрел в визоре. Все трое подняли головы.

Димон сидел на койке в дальнем углу, привалившись спиной к стене, и перебирал разобранный тактический фонарь. Обычное дело, когда нечем занять руки.

— Шимохин, — сказал я, — на выход.

Он не вздрогнул и не переспросил.

Просто отложил фонарь на одеяло, аккуратно, деталь к детали, и поднялся. И по лицу я сразу всё понял. Он ждал. Может, не сегодня и не в эту минуту, но ждал.

Парень в кресле смахнул изображение визора из поля зрения и сел прямо.

— Кость, чё случилось-то?

— Ничего. Вас это не касается.

— В смысле? Он же…

— Заткнись, Тох, — резко осадил подчинённого Димон. — Всё нормально. Я разберусь.

Он произнёс это спокойно, почти лениво, и парень заткнулся. Два года привычки не пропьёшь. Староста сказал — значит, нормально.

Мы вышли в коридор. Дверь встала на место, отрезав нас от остальных.

И вот тут с него слезло всё.

Не резко и театрально. Просто он перестал держать лицо, как человек, который весь день носил тесные ботинки и наконец их снял. Плечи развернулись иначе, подбородок пошёл выше, взгляд стал прямым и холодным. Передо мной стоял не тот Димон, который объяснял новичкам правила взвода и прикрывал их перед лейтенантом. Совершенно чужой человек, которого я видел впервые.

— Долго же ты меня искал, — с ухмылкой произнёс он.

Голос тоже изменился. Ушла та мягкая уступчивость, которая всегда в нём была.

Я не ответил. Смотрел на него и чувствовал, как к горлу поднимается что-то кислое. Какая-то брезгливость. Будто я поднял с земли что-то мокрое и только потом разглядел, что это.

— Почему? — спросил я.

Димон усмехнулся.

— Серьёзно? Вот прям с этого начнём?

— А почему нет? — пожал плечами я.

— И ты поверишь любому ответу?

— Нет.

— Ну вот и не спрашивай.

Он двинулся по коридору, не дожидаясь команды.

— Стоять, — осадил его решительность я, и Шимохин замер. — Руки.

Он вытянул руки, и я замкнул на его запястьях наручники.

— Теперь шагай…

Я пошёл следом, на полшага позади и правее. Он это заметил, конечно. Усмехнулся снова, но оборачиваться не стал.

— Ковалёв, — сказал я ему в спину.

Шаг не сбился. Только шея чуть напряглась.

— Кто?

— Игорь Семёнович. Пятьдесят три года, климатика, Перекрёсток. Полтора часа в кафе через дорогу от представительства.

Он молчал шагов десять.

— И что, из-за старика с кондиционерами весь этот цирк? — спросил он наконец.

— Из-за четырёх часов, которые ты вырезал из собственной памяти и заклеил темнотой. Старик — это так, вишенка.

Теперь он остановился. Повернулся ко мне, и я впервые увидел на его лице что-то живое. Раздражение.

— Дашка, — уверенно заявил он. — Больше некому.

— Она.

— Хорошая у тебя девка, — скривился он. — Все у тебя хорошие, Грех. Ты вообще везучий до омерзения. Тебя из шахты вытащили, друзей подобрали, бракованную партию вкатили, но ты и с ней в люди вышел. Другого бы в яму закопали, а ты в капитаны выбился.

— Завидуешь?

— Да ни в жизнь… — криво ухмыльнулся он. — Скорее, тошно.

— Тошно ему, — передразнил его я. — Ты два года жрал с нами из одной раздачи. От этого не тошно?

— Жрал.

— И сдавал нас.

— Сдавал.

Он произнёс это без вызова, как очевидное. И вот от этого меня по-настоящему перекосило.

— Ты Саньку руку подавал, когда он на полосе сдох, — продолжил я. — Ты мне на третьем курсе два часа разбирал тактику, потому что я тупил. Ты вообще ничего не почувствовал?

— Какая разница, что чувствовал? — Он посмотрел мне в глаза. — Всё было по-настоящему. Но одно другому не мешает.

— Мне мешает.

— Только вам, — сказал он и снова двинулся по коридору.

Я догнал его в два шага.

— Сколько тебе было?

— Что?

— Когда тебя купили.

Димон хмыкнул.

— Девять. И меня не покупали.

Цифра ударила неожиданно. Я ждал чего-то другого. Какого-нибудь момента, когда взрослый человек принимает взрослое решение и получает за это деньги.

— Кермет, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты и не слышал, наверное. Нормальная планета, между прочим. Комбинат работает, добыча стабильная, детские сады с настоящей травой на площадках. Не то что твой камень.

— И тебя оттуда забрали.

— Меня оттуда выбрали. — Он повернул голову. — Чувствуешь разницу? Конкурс был, отбор в три этапа. Медицина, тесты, физика. Мать плакала, когда пришло уведомление. От счастья, Грех. Она до сих пор думает, что я служу на транспортном узле и что мне повезло в жизни.

— И тебе не сказали, куда именно ты идёшь.

— Мне было девять, и мне сказали, что я лучший.

Он шёл ровно, глядя прямо перед собой.

— А потом тебя положили в капсулу, — сказал я.

— В ту же самую, что и тебя. — Он не повышал голоса, но каждое слово стало жёстче. — Помнишь брифинг? Пятеро из десяти не переживают первую фазу. Я сидел через два кресла от тебя и слушал то же самое.

— И согласился.

— А у меня был выбор? — Он усмехнулся. — Только тебя туда привёл человек, который в тебя верил. Исаев тебя из «Зверинца» выковырял, потому что решил: из тебя выйдет толк. А меня растили под дату. Понимаешь? Под биологическое окно. Промахнёшься на год-два, и материал испорчен. Всё моё детство было расписано так, чтобы я в нужный месяц оказался в нужной очереди.

Он остановился перед поворотом и посмотрел на меня.

— Так кого из нас предали, Грех?

Я стоял и смотрел на него, и мне было противно. От него, от себя, от этого разговора. Потому что в другой жизни, на другой планете, эти слова мог говорить я.

— Не пытайся, — сказал я.

— Чего?

— Меня вербовать. Поздно и бессмысленно. И жалости не жди, ты её не заслужил.

— Да мне твоя жалость… — Он оборвал себя и отвернулся. — Пошли уже.

Мы двинулись дальше. Коридор уходил вниз, к техническому уровню.

— Лебедев, — сказал я через десяток шагов.

И вот здесь его наконец проняло. Он сбился с шага. На полсекунды, но я заметил.

— Что — Лебедев?

— Он подписал тебе рекомендацию. Без неё безопасность перетрясла бы тебя до костей.

— Допустим.

— Его убил я, — добавил я. — Лично. На Нью-Калифорнии, на похоронах его сына. Сына, кстати, тоже я.

Димон медленно повернулся.

Впервые за весь разговор в его лице что-то поплыло. Вроде растерянности, какая бывает у человека, из-под которого выдернули опору.

— Ты врёшь, — сказал он.

— Зачем мне врать?

Он смотрел на меня секунд пять. Потом коротко, зло рассмеялся.

— Красиво, — сказал он. — Просто охрененно красиво. Он меня сюда затащил, а ты его за это… — Димон помотал головой. — Вы там вообще все больные.

— Мы — это кто?

— Все. — Он обвёл рукой коридор. — Все вы. Обе стороны. Знаешь, что самое смешное? Я в тот год, когда всё это началось, думал, что попал к хорошим людям. Я действительно считал себя лучшим. Да я и был им, даже здесь…

Он резко выдохнул и снова пошёл вперёд.

— Кто тебя вёл? — спросил я.

— Никто.

— Внутри «Заслона». Кто?

— Никто.

— Ты не мог провернуть всё это один.

— Никто.

— Димон…

Он остановился и повернулся ко мне. Лицо снова стало гладким и пустым.

— Меня зовут Дмитрий Шимохин, позывной — Ульянов, — сказал он. — И я больше ничего тебе не скажу. Ни сейчас, ни в допросной, ни под химией. Можете начинать.

Впереди уже виднелась дверь технического перехода. Исаев стоял в коридоре и что-то объяснял капитану ШОКа, и делал это на повышенных тонах. Руки резали воздух, шрам налился краской. Таким я его видел от силы пару раз в жизни, и оба раза после этого кому-то становилось очень плохо.

Полковник скользнул по нам взглядом, задержался на мне на долю секунды и снова повернулся к капитану. Тот коротко кивнул и сорвался с места. Побежал, буквально…

Я отметил это про себя. Офицеры ШОКа не бегают по базе. Их учат двигаться быстро, но бег в коридорах означает одно: времени уже нет.

И в этот момент под потолком вспыхнули красные лампы.

Сирена ударила по ушам так, что Каин мгновенно приглушил слух. Свет пошёл рваными вспышками, коридор окрасился багровым, тени легли на стены и задёргались в такт.

Димон криво ухмыльнулся и открыл рот, чтобы что-то сказать.

Не успел.

Пол под ногами содрогнулся. Тяжело, низко, будто где-то глубоко внизу что-то взорвалось или что-то огромное ударило в планету. На голову посыпалась мелкая пыль.

И тут случилось то, чего я не мог предвидеть.

Димон сорвался с места. Он не пытался бежать, а рванул на Исаева.

Секунда ушла на то, чтобы понять, что происходит. Целая секунда, за которую он преодолел половину расстояния.

Каин почувствовал раньше, чем я успел отдать команду. Он уловил выброс в крови, просчитал траектории, скорости, дистанции и выдал единственный ответ: не успеваю. Между мной и полковником было метров восемь, а между полковником и Димоном — четыре, и дистанция сокращалась.

Турборежим включился сам.

Воздух загустел, и в нём приходилось не бежать, а продираться. Красные вспышки под потолком растянулись и повисли ровным заревом. Димон впереди двигался будто в замедленной съёмке, и я видел каждое его движение: как отрывается от пола нога, как разворачивается корпус, как рука уходит назад для замаха.

Я рванул следом.

Мышцы взвыли сразу. Боль прошла от икр вверх, вцепилась в бёдра, добралась до спины. Что-то порвалось в правом бедре, я почувствовал это как горячий толчок под кожей. Стиснул зубы и продолжал прорываться, отсчитывая метры.

Димон завершал замах. Исаев уже разворачивался к нему и поднимал руку в блок, и я видел, что он не успевает. Полковник хороший боец. Но против него шёл улучшенный.

Шесть метров. Четыре…

Локоть Димона пошёл вперёд.

Я достал его на последнем шаге.

Ладони легли на затылок и подбородок, и я крутанул, вкладывая всё, что осталось. Тело сработало само, как на сотнях тренировок, только в десятки раз быстрее.

Хруст я почувствовал ладонями раньше, чем услышал. И в тот же момент что-то лопнуло в моей собственной руке, от кисти до локтя пробило раскалённым.

Димона закрутило и отбросило на несколько метров. Он летел, нелепо вывернув конечности, и врезался в стену уже мёртвым.

Исаев начал оседать на пол.

Медленно, плавно, будто из него выпустили воздух. Я потянулся к нему, но руки уже не слушались.

Сознание потухло…

* * *

Я замолчал.

Чесалин сидел неподвижно и смотрел на меня. Ждал продолжения, но я уже не собирался продолжать.

Всё встало на места.

Я откинулся в кресле, взял со столика бокал, сделал глоток и почувствовал, как лёд ткнулся в губы. Мохито почти растаял. Мяты не осталось, только вода с кислинкой.

— Знаете, Василий Петрович, — сказал я, — вы ведь пришли не за историей.

— Я журна…

— Вы следователь особого отдела. Мы это уже выяснили полчаса назад. Так что давайте не будем.

Он сжал губы и промолчал.

— Меня всё не отпускал один вопрос, — продолжил я. — Вы неглупый человек и отлично понимаете, к кому пришли. Вы сами мне это сказали в самом начале: «прежде чем вы меня убьёте». Значит, допускали, что выйдете отсюда в мешке. И всё равно пришли.

Я поставил бокал.

— Ради чего? Ради статьи? Её снесут за сутки, и вы это понимаете не хуже меня. Ради правды? Бросьте. Человек не ложится под нож, не меняет лицо и не хоронит собственное имя ради правды. Так делают, только когда очень хотят жить.

Чесалин не двигался. Но пальцы на подлокотнике чуть сжались, и я это заметил.

— Три года назад вы работали по Гирееву, — продолжил рассуждать я. — Дело закрыли. Вам приказали написать чушь, и вы подчинились. Но затем взяли отпуск и полетели на Перекрёсток. Дальше — Бахин. Потом Перфильев.

Он вскинул голову.

— Откуда вы…

— Дашка, — коротко ответил я. — Она вскрыла ваш архив. Там всё есть: и записи бесед, и ваши заметки, и файлы, которые вам кто-то сливал.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— А теперь скажите мне: что вы почувствовали, когда вышли из кабинета Перфильева?

Чесалин долго молчал.

— Я понял, что ошибся, — произнёс он наконец. — Не в выводах, а в том, кому их озвучил.

— Вы спросили его про крота. Блефовали, да? Наугад.

— Наугад, — согласился он. — Хотел посмотреть на реакцию.

— И посмотрели, — усмехнулся я. — Только вы тогда ещё не знали, что смотрите не на человека, который испугался утечки. Вы смотрели на того, кто в тот момент решал, дать вам дожить до вечера или нет.

Он побледнел.

— Вы знали, что он записал сообщение? — спросил я.

— Какое ещё сообщение?

— Полковнику Исаеву. В тот же день, через несколько минут после вашего ухода. Дословно не процитирую, но смысл простой: разберись с этим следователем, или я сам им займусь.

В комнате стало очень тихо. Только кондиционер шелестел под потолком.

— Я догадывался, — тихо произнёс Чесалин. — Через неделю после той беседы у меня в квартире вырубили питание на всём этаже. Вроде как явилась ремонтная бригада. Я тогда как раз собирался домой и почему-то не поехал. Заночевал в отеле. А наутро узнал, что бригаду никто не вызывал.

— И вы умерли.

— А что ещё мне оставалось? — Он слабо улыбнулся. — Пришлось потратить все накопления. Хирург на Перекрёстке, документы, новая биография. Вениамин Куликов появился на свет в возрасте сорока семи лет.

— И три года прятались.

— Нет. Я собирал материал. — Он подался вперёд, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое. — Понимаете, я ведь не просто бегал. Я знал, что рано или поздно меня найдут. Такие вещи не забывают. И я собирал компромат, потому что это была единственная валюта, за которую можно купить себе жизнь. Облако с отсроченной рассылкой — не оружие журналиста. Это страховка покойника.

— Только страховка перестала работать, — резонно заметил я.

Он замолчал.

— Всё верно, — подтвердил он через несколько секунд. — Гиреев мёртв. Лебедев мёртв. Перфильева вышвырнули из совета. Все, кто меня заказывал, либо в земле, либо вне игры. — Он посмотрел на меня, — Казалось бы, живи и радуйся.

— Но заказ никто не отменял.

— Всё так, — подтвердил Чесалин. — Такие вещи не снимаются со смертью заказчика. Их просто перестают контролировать, и это хуже. Раньше я хотя бы знал, кто за мной идёт. А теперь мой компромат не стоит ничего, потому что предъявлять его некому. Люди, которых он топил, уже утонули.

Я молчал и смотрел на него.

Вот теперь всё сходилось. Абсолютно всё.

— И вы пришли ко мне, — сказал я.

— Мне показалось это разумным решением.

— К человеку, который убил и Гиреева, и Лебедева, и сына Лебедева заодно. — Я усмехнулся. — Вы три года за мной охотились, чтобы в итоге постучаться в мою дверь и попроситься под крыло.

— Да.

Он сказал это ровно, без надрыва, и это стоило ему больше, чем любые уговоры.

— Мне пятьдесят четыре года, — добавил он. — У меня нет ни семьи, ни имени, ни счёта. Есть архив, который больше никому не интересен, и чужое лицо, которое я каждое утро вижу в зеркале. И есть понимание, что однажды кто-то доведёт до конца то, что начали с ремонтной бригадой. Я не хочу так…

— А почему решили, что я вас не пристрелю прямо сейчас?

— Потому что вы всё ещё слушаете, — ответил он. — Вы бы не стали тратить полдня на человека, которого собираетесь убить. Вам это незачем.

Я рассмеялся. Впервые за вечер по-настоящему.

— А вы хороший следователь, Василий Петрович.

— Я был хорошим следователем, — поправил он.

Я снова взял бокал, посмотрел на растаявший лёд и поставил обратно.

— И что вы можете предложить за свою жизнь? — спросил я. — Только не говорите про архив. Мы его уже читали.

Чесалин выпрямился.

— Я могу назвать человека, который сливал вам данные внутри «Заслона», — сказал он. — Не того, кого вы убили в коридоре. Того, кто им управлял.

Я замер.

— Откуда?

— Оттуда, что я три года шёл не за вами, — ответил он. — Я шёл за тем, кто отдал приказ на Гиреева. И пришёл к одному юристу с Перекрёстка, у которого мелкая контора и гражданские иски.

— Корбут, — сказал я.

Чесалин впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему.

— Да, тот самый юрист из вашего рассказа. Мы с вами говорим об одном и том же человеке.

Я поднялся и прошёл к барной стойке.

— Ещё мохито, Василий Петрович?

— Не откажусь.

Я запустил принтер на печать мятных листьев и, пока тот жужжал, активировал меш-сеть. Чесалин сидел в кресле, разглядывая свои ладони, и не подозревал, что в эту секунду вокруг него собралась вся моя команда.

«Все на связи?» — набрал я.

«Тут».

«Слышу».

«На месте».

«Начнём с главного. Даш, что по Корбуту?»

«Пусто, — ответила она почти мгновенно. — И это очень плохо, Кость. Я подняла всё, до чего дотянулась. В архиве „Заслона“ по нему только то, что мы сами накопали в семнадцатом году: контора, четыре сотрудника, гражданские иски, пакет данных в юридический департамент „Рудкофф“. Дальше стена. Его не разрабатывали, за ним не следили».

«Совсем?»

«Именно. Кость, за два года после смерти Димона никто не тронул этого человека. Ни одного запроса, ни одной проверки. Будто его имени вообще нет».

«То есть подтвердить слова Чесалина ты не можешь».

«Не могу. Но могу сказать другое, и оно мне не нравится ещё больше. Дело о крышевании Шимохина закрыли через одиннадцать суток после его смерти. Но это мы знаем. Сорок человек проверяли, всю базу трясли, а дело закрыли за полторы недели, с формулировкой: 'канал утечки ликвидирован».

Я разложил листья между ладоней, вдохнул мятный дух и бросил по щепотке в бокалы.

«Понял. Миха, ты что-то нашёл?»

«Нашёл, — отозвался Мишка. — И, кажется, оно как раз ложится в его расклад. Помнишь, ты просил меня поднять транспортные потоки по Перекрёстку? Так вот. Я взял всё движение представительства за последние три года. И знаешь, что интересно? Ковалёв».

«Он же давно мёртв».

«Умер два года назад, в собственной постели, сердце. Всё чисто. Но контракт на климатику в здании представительства никуда не делся, его переоформили. И вот тут начинается самое весёлое. Контракт перешёл в фирму, у которой в учредителях сидит один из бывших сотрудников Корбута. Тот самый, который у него работал, когда Димон встречался со стариком в кафе».

«Это точно?»

«Точнее некуда. Канал живой. Кость, они не свернули схему. Они просто поменяли деда на другого человека и работают дальше. Тот же адрес, тот же контракт, те же коридоры, на которые никто не смотрит».

Я почувствовал, как внутри что-то подобралось.

«То есть мы два года считали, что закрыли дыру».

«А дыра всё это время дышала, — подтвердил Мишка. — И, судя по всему, кто-то очень хотел, чтобы мы так считали».

Я долил в бокалы минералки и покосился через плечо. Чесалин сидел ровно, глядя в окно.

«Саня. Что скажешь?»

«Он не врёт».

«Уверен?»

«Кость, я не читаю мысли, но людей в его состоянии видел достаточно. Смотри сам: он выдал нам своё настоящее имя, а до этого держал его как единственное, что у него осталось. Он признал, что пришёл просить защиты. Для человека его склада это унижение, и он через него переступил».

«Может, играет».

«Может. Только зачем? — Саня отвечал быстро, короткими строками, как всегда, когда был уверен, — Игра имеет смысл, пока у тебя есть запасной ход. У него его нет. Гиреев мёртв, Лебедев мёртв, Перфильев вне совета. Его компромат обесценился весь, целиком. Он три года сидел на чемодане с деньгами, а потом выяснилось, что валюту отменили. И единственное, как он ещё мог его использовать, — в качестве входного билета к тебе».

«Дальше».

«А дальше ты знаешь. Он пришёл к тому, кто обесценил его работу, и предложил последнее, что стоит хоть чего-то. Не архив, а знание. И заметь, Кость, он держал это знание до самого конца. Не выложил в начале, не торговался им с порога. Выложил, когда понял, что ты уже всё про него понял. Это не поведение человека, который ведёт нас за нос. Это человек, у которого закончились ходы, и он вскрывает карты, потому что прятать больше нечего».

«Логично, — вставила Дашка. — Но всё равно ничем не подтверждается».

«Подтверждается Мишкиным контрактом», — ответил Саня.

«Косвенно».

«Косвенно, — согласился он, — Но давайте посмотрим с другой стороны. Допустим, он подсадной, и его прислали. Зачем? Чтобы сдать нам живой канал, который два года работал в полной безопасности? Кость, это самоубийство. Такими вещами не жертвуют ради того, чтобы заманить одного агента в квартиру, которую он сам же может превратить в могилу за десять секунд».

«Если только канал уже не сожжён, и нам скармливают труху», — заметила Дашка.

«И это тоже возможно», — не стал спорить Саня.

Я поставил бокалы на поднос и на секунду замер, опираясь ладонями о стойку.

«Миха, что у тебя по квартире?»

«Чисто. Третий раз проверил. Ни маячков, ни прослушки, ни хвоста. Пришёл один, добирался тремя пересадками, последние два квартала пешком. Если за ним кто-то и шёл, то очень хорошо и грамотно».

«Дашка, наружное наблюдение?»

«Пусто. Ни одного дрона вне маршрутов, машины во дворе стоят со вчерашнего вечера, все пробиты. Кость, за этим домом никто не смотрит».

«Ясно. Тогда так».

Я выпрямился.

«Убирать его не будем».

«Ты серьёзно?» — тут же отозвался Мишка.

«Абсолютно. Живой он стоит больше. Единственный человек, который способен назвать нам имя. И, между прочим, единственный, кто три года шёл по этому следу и не бросил».

«А если врёт?»

«Подпишет себе приговор. Он никуда не денется, ему некуда бежать».

«А его рассылка? — напомнила Дашка. — Если с ним что-то случится, всё уйдёт в сеть».

«Да пусть уходит, — ответил я. — Нас там всё равно нет. Мы для него безымянные. Он даже позывной мой узнал из чужого письма».

Повисла короткая пауза.

«Что делаем дальше?» — спросил Саня.

«Даш, поднимай всё по фирме, которую нашёл Миха. Учредители, счета, контракты, кто входит в здание представительства и по каким пропускам. Миха, на тебе транспорт: кто летал на Перекрёсток из наших за последние два года и зачем. Проверяй всех, в особенности высшее командование. Саня, остаёшься на Чесалине. Мне нужен его полный портрет, и мне нужно понимать, где он начнёт торговаться, когда поймёт, что уже всё нам отдал».

«Принято», — отозвались все трое почти одновременно.

«И ещё, — добавил я. — Никто ничего не докладывает наверх. Ни Михееву, ни в службу безопасности, ни через связного. Дело закрыли за одиннадцать суток. Значит, кто-то очень хотел его закрыть».

«Кость… — Дашка помолчала. — Ты понимаешь, что если ты прав, то этот человек всё ещё там? И он выше Михеева?»

«Понимаю».

Я подхватил поднос и пошёл обратно к креслам.

«Работаем», — бросил я в чат и погасил окно.

Чесалин поднял на меня глаза.

— Долго вы, — заметил он.

— Лайма не было, — ответил я, протягивая ему бокал. — Как и в прошлый раз.