Слуги сноровисто починили платье, и меня усадили за стол на возвышении по левую руку от Снорри. Ильва заняла место по правую. Народ заполнил многочисленные длинные скамьи за столами, что ломились от тарелок с едой и кувшинов с медом. Зал был украшен гирляндами, и среди запахов дыма и угощений выделялся резкий аромат сосны. Жители подходили один за другим пожелать нам счастья, но, несмотря на все добрые слова, брошенные на меня искоса взгляды были полны недоверия и сомнений.

Трудно их в этом винить.

Я ворвалась в их жизнь, обожженная и окровавленная, посягнула на мужа их любимой владычицы, а затем повергла ритуал в полный хаос. И все потому, что двадцать лет назад какая-то провидица сказала их вождю, что я обладаю силой, способной объединить разрозненные кланы Скаланда и сделать Снорри их конунгом.

Все это больше походило на сказание скальда, но меня воспитали в почтении и уважении к богам и вере в знаки, которые они нам оставляли, поэтому в словах провидицы я ничуть не сомневалась. Но это не означало, что у меня не было вопросов.

Как вообще я должна объединить людей? Что же я сделала в том видении для такого подвига?

Да, я дочь богини, наделенная чарами, но Хлин принадлежит к числу младших богов. А в жилах Бьорна текла кровь Тюра, одного из самых могущественных – бога войны и притом вершителя справедливости. Предсказанное скорее должен исполнить кто-то вроде Бьорна, но его единственная роль свелась к тому, чтобы разжечь огонь, который раскроет мое имя.

А это… произошло.

Отсюда я задумывалась: а верны ли мысли Снорри? Правда ли боги увидели, что судьба Бьорна переплетена с моей? Неужели он важен, чтобы предсказание провидицы сбылось?

Я подняла правую руку и хотела прикусить по привычке ноготь, но тут же осознала, что снова надела перчатки, которые дала мне Ильва. Хотя теперь я сомневалась, что именно она стремилась скрыть, мои шрамы или искаженную татуировку, чтобы не породить еще больше раздора, чем уже есть.

Раздора, что заставил Бьорна уйти и не показываться на пиру, ибо он явно не желал принимать участия в будущем, которое рисовал ему отец.

И я, памятуя о собственной ситуации, его понимала.

Вяло пощипывая жареную курицу, я снова осмотрела толпу в поисках Бьорна, но мои мысли прервал тихий голос:

– Фрея?

Перед возвышением стояла красивая женщина, которая была со Снорри, когда я билась с Бьорном. Такая же бледная, как и я, она была одета в алое платье из тонкой шерсти, которое открывало взору пышную грудь и облегало полные изгибы бедер. Распущенные светло-каштановые волосы ниспадали локонами до талии, а единственным оружием при ней был небольшой нож на поясе. И снова меня поразила исходившая от нее странная отчужденность. Вот же она передо мной, видит, слышит и ощущает праздник вокруг, и все же будто остается в стороне.

– Нас не представили должным образом. Меня зовут Стейнунн, – сказала женщина. – Я скальд ярла Снорри.

И только тогда я заметила на ее шее алое клеймо арфы, струны которой подрагивали в такт биению ее сердца. Не просто скальд, а дитя богов, такое же, как и я, хотя ее кровь шла от Браги. Я сама не видела, но поговаривали, что песнь такого скальда дарит грезы, переносящие в историю. Я слышала, что они служат лишь ярлам и конунгам, которые могут себе позволить их содержать, что объясняло богатое одеяние Стейнунн, но Гейр о ней никогда не упоминал.

– Долго служишь Снорри?

Стейнунн покачала головой.

– Нет. Я пришла к нему, когда услышала предсказание, что он станет конунгом. Было бы великой честью запечатлеть такую историю, и я… – Она замолчала, поколебавшись, и снова качнула головой. – Не стало причин оставаться там, где я была до этого.

За ее запинкой явно таилась некая история, но прежде чем я успела надавить, Стейнунн быстро продолжила:

– Ярл желает, чтобы я поговорила с тобой, услышала из первых уст о твоем клейме. Я пишу балладу, чтобы восславить тебя.

Покосившись в сторону, я увидела, что Снорри и Ильва увлечены разговором с двумя мужчинами и не обращают на меня ни капли внимания.

– Тебя там не было?

– Была, – ответила скальд. – Я видела то же, что и остальные. Но я знаю, что это вовсе не все, что случилось. Если ты поведаешь мне свою историю, я спою ее, и все, кто услышит, узнают истину о том мгновении.

В ушах будто наяву зазвучали собственные крики, разум затопили воспоминания о мучительной агонии, когда меня разрывали на части, обнажая бьющееся сердце. Содрогнувшись, я покачала головой:

– В том и милость, что никто не видел.

– Ильва что-то видела, что справедливо, поскольку она вела ритуал. Однако увидел и Бьорн. – Стейнунн склонила голову. – Сказ выйдет лучше, если я спою о том, от какой судьбы он так отчаянно пытался тебя уберечь.

– Так его и спрашивай, – бросила я грубо, чувствуя себя так, будто меня осаждала деревенская сплетница, которая, как все знают, перескажет каждое твое слово первому встречному, кто прислушается.

Стейнунн печально улыбнулась:

– Легче выжать воду из камня, чем историю из Бьорна.

Я открыла было рот сказать, что тоже не стану болтать так просто, но в этот же момент двери большого зала распахнулись, и в вихре ветра и снега появился Бьорн.

Многие принялись выкрикивать его имя в знак приветствия, и он рассмеялся, принимая кубок, прежде чем занять место за столом напротив других воинов Снорри.

– Может, потом, – сказала я Стейнунн.

Она кивнула и удалилась на пир, хотя я этого уже почти не заметила, когда рядом с Бьорном уселась красивая рыжеволосая девушка. Она что-то сказала, прикоснувшись губами к его уху, Бьорн расхохотался, и я услышала этот глубокий смех даже через шум пиршественной залы. Воодушевленная девка обняла Бьорна за шею, а другой рукой принялась шаловливо поигрывать с воротом его рубахи.

Меня охватило раздражение, и я попыталась залить его парой внушительных глотков медовухи. Но чувство и не думало уходить. После того, что произошло во время ритуала, почему Бьорн смел вести себя так, будто ничего не случилось? Будто он не видел, как меня разрывало на части, и не рискнул навлечь на всех беду, разорвав круг рунической магии, только чтобы помочь мне?

Будто его судьба не переплетена с моей?

Покусывая щеку, я пыталась смотреть куда угодно, только не на них, но взгляд все время возвращался к Бьорну с рыжей девкой, и в животе поднималось горькое, мерзкое чувство. Ревность, на которую я не имела никакого права, разъедала нутро. А еще было слишком легко вспомнить, когда он так же заигрывал и со мной, и как бы это ни было абсурдно, я злилась, что наш момент на берегу был для Бьорна, очевидно, чем-то обыденным.

На таких мужчин постоянно вешаются женщины, сказала я себе. А ему заигрывать – что дышать, все одно, усилий не требуется.

Разумные мысли одна за другой выстраивались в голове, но они оказывались бесполезны, как плевки против ветра, поскольку с каждой секундой мой гнев разгорался все жарче. Я сделала еще один большой глоток, и хмель загудел в крови, заглушая голос здравого смысла.

Бьорн явно думал, что может обо всем забыть. Что может жить так, как ему хочется, пока я связана по рукам и ногам браком со Снорри, каждый мой вздох под пристальным надзором и контролем, а благополучие моей семьи висит над моей головой занесенным мечом, готовым обрушиться, если я только подумаю о неразумном шаге. А Бьорн мог просто сказать «нет» и не понести за это ни малейших последствий.

– Ну уж нет, – буркнула я.

Хотя я знала, что во мне говорит хмель, я встала со стула, обогнула стол и направилась в хаос пирующих. Люди расступались, давая дорогу, кивали мне с осторожным уважением, кто-то даже сунул мне в руку полный кубок. Я сделала большой глоток, чтобы утопить остатки благоразумия, если оно у меня вообще было, а затем протиснулась между двумя воинами, сидящими напротив Бьорна.

– Мне нужно с тобой поговорить, Бьорн. Наедине.

Он оторвался от своей рыжей ровно на пару фраз:

– Прибереги слова до завтра. Желательно попозже, потому что ночью я особо спать не планирую.

Девица хихикнула, а я нахмурилась, и жар опалил мне щеки. Первым порывом было уйти. Ну, не совсем… Сперва плеснуть содержимое кубка ему в рожу, а уже потом уйти.

– Я хочу обсудить мысли Снорри. Ты поговоришь со мной либо наедине, либо при всех. Выбирай.

Все в пределах слышимости вскинули брови, а кто-то хмыкнул, будто я всего лишь глупая девчонка, которая перебрала с выпивкой и завтра пожалеет. Я отказалась признавать, что доля истины в этом есть.

– Не о чем тут говорить. – Бьорн ухмыльнулся своей девке, и я с трудом сдержала желание запустить кубком ему в башку. – Ты скоро узнаешь, что мой отец мастер перевирать истории и мифы в свою пользу. Если ему птица на голову насрет, он найдет байку и вывернет все посланием самого Одина. Но иногда, Фрея, дерьмо – это просто дерьмо.

Он наконец отвернулся от рыжей и зацепился взглядом за мои сжатые кулаки.

– Почему в такую жару ты в перчатках?

– Из-за того, что под ними, – резко ответила я, чувствуя, как меня рассматривают окружающие. Судя по хмурым лицам, некоторые не одобрили слова Бьорна об отце, хотя я сомневалась, что ему было до этого дело. – Ты видел шрамы. Клейма. Боги явно считают, что мне нужно напоминание про последствия всяких поступков, но это не значит, что я должна пялиться на эти последствия ночь напролет.

Бьорн встретил мой взгляд:

– Я думал, ты ни о чем не жалеешь.

– Так и есть. – И я не солгала.

Он опустил локти на стол.

– Тогда почему скрываешь руку?

Я моргнула, пытаясь подобрать слова, ведь пришла к нему поговорить вовсе не об этом.

– Потому что она уродлива. Вот почему. Никто не хочет на нее смотреть, и меньше всего – я!

Бьорн наклонился через стол, к самому моему уху:

– В тебе нет ничего уродливого, Фрея, и меньше всего – шрамы, которые ты заработала, защищая свою честь и семью. А эти татуировки – знак, что в твоих венах течет кровь богини. Ты должна носить их с гордостью, а не скрывать, будто клеймо позора.

– Я пришла не за этим. – Мое сердце билось как сумасшедшее. – То, как я выгляжу, не имеет никакого значения.

Бьорн осушил чашу и с грохотом опустил ее на стол.

– Тогда сними. Сними их, и мы обсудим все, что захочешь.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как взгляд Ильвы прожигает меня насквозь:

– Ты пьян.

– Ты тоже. – Он снова наклонился через стол. – Сними их, Фрея, или я решу, что ты сожалеешь. А если ты сожалеешь, я могу взглянуть на тебя иначе.

Я вздрогнула. Признание, что ему вообще есть до меня хоть какое-то дело, почему-то меня ошарашило.

– Плевать, что ты или кто другой обо мне думает.

– Докажи.

Его голос был полон вызова, и этот вызов нашел отклик в моей душе, заставив меня захотеть принять его. Я не из трусливых, и даже если доказать это означало совершить какую-нибудь глупость, я была преисполнена решимости все же ее совершить.

– Хорошо.

Сдернув перчатки, я бросила их в огонь, и белая шерсть превратилась в пепел. Затем я повернулась, оперлась локтями на стол, сцепила пальцы и уставилась на Бьорна в упор. Неважно, что сердце при этом колотилось как бешеное.

– Доволен?

Его выражение лица изменилось, но на нем не было отвращения. Вместо этого в его глазах заблестело озорное удовольствие, а улыбка, медленно расцветшая на лице, заставила мое сердце затрепетать еще сильнее.

– Еще нет.

В мгновение ока он запрыгнул на стол и протянул ко мне руки.

– Что ты делаешь?! – воскликнула я, но Бьорн не удостоил меня ответом, только обхватил мои запястья и поднял меня, как будто я весила не больше ребенка.

– Кубки вверх! – прорычал он. – Пейте в честь Фреи, девы щита, дочери Хлин и владычицы Хальсара! Скёль!

Он вздернул мою правую руку в воздух, а все в зале взревели: «Скёль!» – ударяя кулаками по столам и ногами по полу. Затем они подняли чаши и выпили. Кто-то сунул кубок и мне в руку, и мой взгляд встретился со взглядом Ильвы. Настоящая владычица Хальсара не присоединилась к ликованию. Но, хотя ее глаза были холодны, как лед, она подняла чашу к губам и выпила.

Я сделала то же самое. Я хлестала медовуху глоток за глотком, часть ее стекала по подбородку, а затем грохнула кубком о стол у своих ног. Только тогда я поняла, что Бьорн все еще держит меня за запястье, потому что он поднял меня обратно и сказал:

– Что ты хотела у меня спросить?

Я замялась, и он склонил голову:

– За гвалтом тебя никто не услышит.

Это определенно было правдой, потому что мужчины и женщины все еще поднимали тосты, стучали чашами, и повсюду лилась медовуха. Но это не означало, что они не смотрели. Язык заплетался, но я все же заставила себя спросить:

– Ты веришь, что твой отец сказал правду? О тебе? И обо мне? Что ты предназначен меня защищать.

Все веселье исчезло из глаз Бьорна, и мое сердце замерло.

– Нет, Фрея. Верь во что хочешь. Но, пожалуйста, не верь в это.

– Фрея.

Я вздрогнула и, обернувшись, увидела у стола Снорри. За ним в нескольких шагах стояла Ильва.

– Пора.

Голос ярла был мрачным, и это, больше чем его слова, помогло мне понять, что он имел в виду. Брак станет законным, только если скрепить его в постели, и все здесь должны услышать и стать тому свидетелями. Я прикусила щеку, не зная, что делать: радоваться или огорчаться тому, что Снорри, похоже, и сам не в восторге от грядущего.

Ты сможешь, сказала я себе. Ты справишься.

Я скупо кивнула и попыталась было слезть со стола, но Бьорн удержал меня за запястье. Я повернулась и глянула на него снизу вверх. Лицо его было напряженным, но я так и не поняла, какие чувства скрывались в глубине его глаз.

– Не все наши шрамы видны на коже, Фрея Огнерожденная. – Он ослабил хватку, и моя рука выскользнула из его. Хотя моя изувеченная ладонь онемела, я могла поклясться, что почувствовала, как его пальцы скользнули по коже, и это ощущение заставило меня задрожать. – В них столько же доблести.

– Огнерожденная, – повторила я, не зная, что и думать об этом прозвище, но от него по коже пробежали мурашки, а сердце бешено заколотилось.

Снорри схватил меня за левое запястье. Он снял меня со стола и повел через зал, а Ильва следовала за нами, и все гости весело приветствовали нас и поднимали кубки, когда мы проходили мимо. Я уставилась на дверь покоев, которые ярл, должно быть, делил с Ильвой, и ноги налились свинцом, а все нутро вопило – убирайся. Беги.

Но я не побежала. Я Фрея Огнерожденная, и я была готова сделать все, чтобы защитить свою семью. Поэтому я расправила плечи.

И последовала за ярлом.