– Отец не отпустит тебя вот так шастать по округе, – вполголоса заметил Бьорн, шагая за мной обратно к главному чертогу. – Особенно сейчас, когда половина ярлов Скаланда жаждут тебя захватить или убить, а другая половина уже едет сюда, чтобы тебя увидеть. Ты слишком ценна, чтобы выпускать тебя из виду. Он просто прикажет доставить твою мать сюда.

– Нет, – отрезала я. – Достаточно уже, что Гейр с Ингрид сами под удар напросились, мать я такому риску не подвергну.

– Тогда я не вижу выхода. – Бьорн резко застыл, не обращая никакого внимания на то, как люди шарахаются от нас подальше. Мне же было куда сложнее закрывать глаза на испуганные взгляды, которые многие бросали в мою сторону. – До Сельвегра день пути и столько обратно. Такое не провернуть незаметно.

Я потерла изуродованную руку, напряженно размышляя. А потом меня осенило:

– Нужно найти Стейнунн.

Бьорн прищурился:

– Зачем?

– Возможно, ее чары помогут мне найти ответы.

Развернувшись, я вошла в главный чертог. Скальд, как я и думала, беседовала там с Ильвой, Снорри и парой незнакомых мне мужчин.

– Отвлеки отца, пока я с ней поговорю. – буркнула я Бьорну.

– А вот и моя драгоценность! – объявил Снорри, завидев меня. – Фрея, это ярл Арме Гормсон и ярл Ивар Рольфсон, они присягнули мне, конунгу Скаланда. – Затем он повернулся к мужчинам. – Это моя жена, Фрея, и мой сын, Бьорн.

Имена были на слуху, ведь владения этих ярлов лежали неподалеку от земель Снорри. Я с почтением кивнула – и мгновенно оторопела, когда оба низко мне поклонились.

– Дева щита, – произнес Ивар, – мы имели великую честь лицезреть представление Стейнунн. Спору нет, наши враги затрепещут в ужасе, когда встретятся с тобой на поле боя. Особенно когда Стейнунн разнесет вести о твоей славе.

Я прикусила щеки, вспоминая, что еще совсем недавно слава была моей самой сокровенной мечтой. Я думала, слава эта станет наградой за мою покорность Снорри. Но теперь, когда я познала вкус настоящей битвы, прежняя мечта казалась кошмарным сном. Она и стала им буквально, ведь каждую ночь перед глазами вставала вереница погибших по моей вине.

– Скаланд набирает силу, и вскоре мы устремим взор на Нордланд! – провозгласил Снорри. – Он богат золотом и серебром, накопленным за годы в набегах. А нам давным-давно пора вернуть свое.

Мужчины согласно закивали, и Арме перевел взгляд на Бьорна:

– Кровь кипит, Огнерукий, при мысли о скорой мести за убийство матери? Когда ты ее свершишь, это будет достойно песни Стейнунн.

Бьорн склонил голову:

– Я долгие годы ждал расплаты.

Мужчины осклабились.

– В следующий раз увидимся на драккарах, когда пойдем через пролив и поставим Харальда на место.

– Отец верит, что мне предначертано сражаться бок о бок с Фреей, – произнес Бьорн. – Куда она, туда и я. Если это Нордланд, тем лучше.

– Мой ярл, – обратилась я к Снорри, вклинившись в беседу. – Я хотела бы поговорить со Стейнунн. У меня… у меня появились кое-какие мысли, которыми я желаю поделиться с ней для грядущей песни.

Снорри одобрительно кивнул:

– Приятно видеть, что ты примирилась со своей ролью.

Скупо кивнув в ответ, я поспешила оставить Бьорна развлекать ярлов пустой болтовней и подошла к Стейнунн, которая тихо переговаривалась с Ильвой. Стоящий рядом с матерью Лейф бросил на меня настороженный взгляд и опустил руку на заткнутый за пояс сакс. Я улыбнулась Лейфу, хоть и знала, что едва ли когда-нибудь заслужу расположение мальчишки, и тот в самом деле лишь сильнее нахмурился. Ильва за плечо отвела его назад.

– Иди, – приказала она. – Тебе давно пора в постель.

Младший сводный брат Бьорна явно хотел было возразить, но одного сурового взгляда матери хватило, чтобы он поспешил в дальний конец зала.

– Я не так легко прощаю твое поведение, как Снорри, девочка, – скрестив руки на груди, процедила Ильва. – Днями дуешься в подушку, а потом выходишь, сеешь раздор и сбегаешь с представления, что тебя чествует. Ты…

– Оно меня не чествовало, Ильва, оно должно было внушить людям страх, – перебила ее я. Вот почему я хочу поговорить со Стейнунн.

– Мои чары раскрывают лишь правду, – быстро произнесла скальд. – Если эта правда пугает, я не в силах ничего изменить.

– Однако в истории может кое-чего не хватать, – заметила я. – Некоего фрагмента, который добавит нужной глубины.

Повернувшись к Ильве, я добавила:

– Снорри желает через байки о воинской славе склонить ярлов принести ему клятву, да на здоровье. Но людям, которыми он будет править, нужно другое. Нечто… глубже. Конунг принимает клятву верности от своего народа, но сам взамен дает клятву их защищать. Люди должны это увидеть. Должны в это поверить, а песнь скальда – лучшее доказательство.

Ильва сощурилась:

– И что же ты добавишь, Фрея? Пока ты доказала лишь свое умение убивать.

Я вздрогнула:

– Тогда, быть может, Стейнунн лучше спеть не новые истории обо мне, а легенды о богине, даровавшей мне силу.

– Легенд немного, – заметила Стейнунн. – Их и так все знают. Достойная песнь должна нести новые сказания, способные разжечь сердца людей. Но на нашем веку нет никого, кто видел богиню или говорил с ней напрямую.

– Кроме матери Фреи. – Ильва поджала губы, взгляд ее голубых глаз на мгновение стал отстраненным, а потом быстро впился в мои. – Найдется ли захватывающая история о твоем зачатии, Фрея? Ибо сомневаюсь, что рассказы, как кто-то блудил с богиней, вдохновят людей переменить мнение о тебе в лучшую сторону.

– По правде, я не знаю, – призналась я. – Отец запрещал всем нам упоминать о моем наследии. Но Стейнунн могла бы отправиться в Сельвегр и поговорить с моей матерью, выяснить, что она знает о Хлин, а затем смягчить свою песнь.

– Моя песнь не нуждается в исправлении, – огрызнулась Стейнунн. – Она уже доказала свою силу. По приказу Снорри я отправляюсь странствовать по Скаланду и петь ее всем желающим, дабы они услышали о Фрее Огнерожденной и ее славе в бою. Уж слишком давно люди жаждут войны с Нордландом, и отказаться от возможности осуществить сию мечту будет выше их сил.

– Твоя песнь рисует меня чудовищем! – рявкнула я.

Стейнунн подалась ближе.

– Может, потому, что ты и есть чудовище. – Резко повернувшись к Ильве, она добавила: – Снорри велел отправиться уже завтра. Мне нужен отдых. Доброй ночи вам обеим.

И она стремительным шагом покинула чертог.

Я сжала кулаки и судорожно задышала, силясь успокоиться. Ярость, поглотившая меня в бою, овладевшая мной совсем недавно с Бьорном, вновь поднимала голову.

А может, Стейнунн все же права? И в песнь действительно нечего добавить?

– Люди тебя страшатся, – тихо произнесла Ильва. – Ты казалась не меньшим чудовищем, чем драуги, с которыми ты билась в пещерах под Фьялльтиндром. – Она сглотнула ком. – И я своими руками помогла тебя на них натравить.

– Ты под властью судьбы, – проговорила я холодно, отрывисто. – То был не твой выбор, его сделали норны, что плетут твою нить.

– Не думаю, что в этом суть ее власти, – качнула головой Ильва. – Мне кажется, это значит, что норны настолько хорошо знают наши нити, что видят каждое наше будущее решение. – Она встретилась со мной взглядом. – Посему я не свободна от вины, всего лишь предсказуема в ней.

Я с шумом выдохнула, и гнев утих, пусть я и сама не поняла почему.

– Я люблю мужа, – продолжила Ильва. – Но он видит лишь блеск славы, а не тех, по чьим спинам он к ней идет. Я же вижу лица тех, кому эти спины принадлежат, и мне не понравилось застывшее на них сегодня выражение.

Она мельком глянула на Снорри, который смеялся и хлопал Бьорна по плечу.

– Я не хочу, чтобы он возвысился на волне страха. Не желаю своему сыну такого наследия.

Я замерла, ожидая решения от женщины, в которой теперь видела скорее союзницу, чем врага, ибо наши стремления во многом совпадали.

– Отправляйся в Сельвегр, – наконец произнесла Ильва. – Выведай у матери все о богине, в чьих руках наша судьба, и спеши обратно. Я объявлю всем, что ты ищешь совета у богов и тебе нельзя мешать, а также задержу Стейнунн, пока ты не поведаешь ей то, что они тебе откроют. – Она поколебалась, затем добавила: – Возьми с собой Бьорна. Он знает, как незаметно вывести тебя из Гриндиля и провести обратно. Он защитит тебя в пути и проследит, чтобы ты к нам вернулась.

И, не дав мне и пикнуть, Ильва объявила:

– Муж мой, Фрея должна просить совета у богов. Ей нужно провести ночь и день в уединении, дабы узнать, какой ответ боги ей дадут. – Она щелкнула пальцами. – Бьорн, поскольку Хлин повелела тебе оберегать Фрею, ты за ней присмотришь.

Мужчины заморгали, уставившись на нее, но Ильва лишь скрестила руки на груди.

– Что? Заставите богов ждать? Снорри, неси грибы. Бьорн, обеспечь Фрею всем необходимым для обряда. А вы, – наставила Ильва на двух ярлов палец, – должны пировать! Несите угощения и мед! Музыку!

Все вокруг бросились выполнять указания, и я шепнула Бьорну:

– Приготовь все для пути в Сельвегр, встретимся в моей комнате.

Снорри, вернувшись, вручил мне чашу с толчеными грибами.

– Пей до дна, – сказал он. – С нетерпением жду, что же боги пожелают открыть тебе в видениях.

– И я, – кивнула я, а потом поспешила наверх, в свою комнату на втором ярусе.

Там я оставила чашу на столе и тут же принялась собираться в дорогу. Меч отца, сакс. Щит. Плащ с глубоким капюшоном, чтобы скрыть лицо.

Дверь открылась и снова захлопнулась. Обернувшись, я увидела Бьорна с мешком провизии.

– Ильва жаждет той же правды, что и я. Она скроет наше отсутствие, чтобы мы узнали эту правду у моей матери.

– Какое разочарование, – протянул Бьорн. – А я-то надеялся, ты договаривалась, чтоб мы сутки набивали живот, разумом устремляясь сквозь облака в видениях, порожденных грибами. А не скакать всю ночь, чтоб увидеть твою мать.

Закатив глаза, я заперла дверь на засов и подошла к окну. Из зала внизу донесся бой барабанов.

– Нам нужны лошади.

– Уже ждут за стеной, – ответил Бьорн и подмигнул, когда я бросила на него косой взгляд. – Надеюсь, ты не против прогулки по крышам?

Мы скакали всю ночь, сперва вдоль реки до самого побережья, затем по дороге к следующему фьорду, где лежал Сельвегр. Уже за полдень я пустила лошадь рысью по знакомой тропе и спешилась у отчего дома. Куры поклевывали землю, у забора щипали траву две новые козы. В саду буйно росла яркая весенняя зелень, а на поле уже поднялся урожай – земля была удивительно щедра для этого времени года.

Дверь открылась, но вместо матери на пороге стоял незнакомец. Примерно возраста Снорри, плотный, с длинной седой бородой, украшенной серебряными колечками. Он привычно держал топор в одной руке, явно не раз пуская его в ход в бою, и я невольно потянулась к мечу.

– Кто ты? – процедила я. – И где моя мать?

– Ты, должно быть, Фрея, – произнес незнакомец вместо ответа, а потом мотнул головой в сторону Бьорна. – Здравствуй, Бьорн.

– Биргер. – Бьорн, тоже спешившись, подвел коня и встал рядом со мной. – Снорри позволил Фрее навестить мать. Она здесь или нам искать ее в деревне?

– Кельда слегла, – ответил Биргер. – Нездорова, но идет на поправку.

– А тебя, значит, оставила изображать тут бурную деятельность? – Бьорн хохотнул. – Для сбора куриных яиц ты как-то неуклюж.

Вот кого Снорри послал стеречь мою мать, чтобы я подчинялась, а значит, именно он причинит ей боль, если Снорри прикажет. Руки сами собой сжались в кулаки, но язык успел первее. Да, я понимала, что здесь кто-то есть, но совсем другое дело увидеть его воочию. Обнаружить, что он живет прямо в доме моей матери.

– Что с ней? Если ты ее тронул, поганый ты кусок барсучьего дерьма, я тебя…

– Уйми свой гадючий язык, Фрея, или я его мылом натру! – вышла из-за спины Биргера мать, поправляя на плечах незнакомый мне отороченный мехом платок, и стукнула о землю палкой, на которую опиралась. – У меня был жар, но он прошел. Слава богам, что Биргер здесь и присмотрел за скотиной. Ты-то нынче живешь при муже, а твой брат вернулся в его хирд и забрал с собой Ингрид. Я тут осталась совсем одна.

Вина впилась когтями в сердце, ведь я все время думала об угрозе, нависшей над матерью, а мысли о трудностях, с которыми она столкнулась без меня, даже не промелькнуло.

– Как хорошо, что твой муж прислал человека обо мне позаботиться, – продолжила она и, сжав мою руку, осмотрела меня с головы до ног.

Я тоже ее оглядела, отмечая новое платье и сапоги, а еще – толстый серебряный браслет на запястье.

– Похоже, ты получила, что хотела, милая, – наконец заключила мать. – Теперь ты настоящий воин, совсем как твой брат.

Бьорн фыркнул. Я бросила на него через плечо мрачный взгляд и снова обратилась к матери:

– Ты в силах со мной пройтись?

Мои вопросы были слишком личными, и мне совсем не хотелось, чтобы Биргер грел уши поблизости.

– Конечно, милая. Биргер, козы сами себя не подоят. И не забудь сегодня забраться на крышу и найти течь, иначе сам будешь под ней спать.

Биргер открыл и закрыл рот, глядя то на меня, то на мою мать, ведь он прекрасно знал, что не должен дать мне возможность с ней сбежать.

– Я составлю им компанию, – подал голос Бьорн. – А ты давай займись делом.

– Ну уж нет, Огнерукий, – ледяным тоном процедила мать. – Я о тебе наслышана столько, что не перечесть, и не позволю, чтоб ты у меня за спиной рыскал. Нужно дров наколоть, вот ими и займись.

– Многие жаждут смерти Фреи, – ответил Бьорн. – Дрова-то я наколю, вот только вам все равно придется остаться рядом, чтобы я мог отвадить того, кто замыслил недоброе.

– Если ты думаешь, что…

– Это не обсуждается, – перебил мою мать Бьорн. – Я не поставлю жизнь Фреи под угрозу только потому, что тебе плевать на мою славу.

Мать еще сильнее нахмурилась, и я, понимая, что назревает ссора, быстро ухватила ее под руку:

– Мы будем рядом.

На мгновение мне показалось, что они оба сейчас на меня набросятся, но Бьорн молча стянул рубаху и пошел к поленнице. Мать упрямилась, не давая себя увести, но сдалась, когда в правой руке Бьорна возник огненный топор, рассекший толстый чурбак с одного взмаха.

– Прости, что не приехала раньше, – сказала я, когда мы отошли подальше. – Я…

– Я прекрасно знаю о твоем положении, Фрея. – Мать сжала зубы. – И это моя вина, что ты в нем оказалась.

– Почему?

Я впервые слышала подобное, хотя, по правде, мать всегда мало говорила о моем наследии, а о том, что предшествовало моему зачатию, и вовсе молчала. А я, не интересуясь плотской стороной жизни родителей, не спрашивала, о чем теперь жалела.

– Ты знала, что вы впустили к себе в постель Хлин?

Мать долго не отвечала, а потом наконец проронила:

– Мы впустили не Хлин. А кое-кого иного.

Я замерла:

– Но…

– Иного, – перебила меня мать. – Мы тебе об этом не рассказывали, но Гейр… он родился очень слабым. Травницы ничем не помогли, лишь говорили, что милосерднее будет оставить его холоду и волкам, но… я не нашла в себе сил.

Таков обычай нашего народа, это я знала. Видела женщин, которые носили с собой больных младенцев, а потом вдруг появлялись без них и о тех детишках больше не вспоминали. Но от мысли, что такое советовали сделать с братом, у меня кровь стыла в жилах.

– И хорошо, что ты их не послушала, мама, ведь они ошибались. Он вырос сильным.

По крайней мере, телом.

– Не ошибались.

Мать сглотнула ком, и я глянула на Бьорна. Татуированная кожа блестела от пота, Бьорн быстро расправлялся с поленницей и определенно не был достаточно далеко, чтобы нас не слышать.

– Что случилось? – спросила я.

– Я умоляла богов его пощадить, – прошептала мать. – Фрейю, Эйр, всех, кто только мог меня услышать, приносила жертвы в знак почтения, но Гейру становилось лишь хуже, вскоре он был уже так слаб, что не мог есть. – Она сжала мою руку крепче. – Я смирилась, что боги решили остаться глухи к моим мольбам, что такова судьба моего сына. Наступила ночь, и я знала, что она будет для него последней. Мы обнимали его с отцом и ждали, что вот-вот его грудь перестанет вздыматься. И тут раздался стук в дверь.

Слова матери походили на легенду, которую передают из уст в уста многие поколения, и никто уже не верит, что такое могло быть на самом деле. Сказ о том, как боги сходят в мир смертных, творя добро или зло в зависимости от их переменчивого настроения. Но сейчас это была никакая не легенда, а моя жизнь.

– Мы открыли дверь и увидели деву, – продолжала мать. – Юную и прекрасную, с белой как снег кожей и темными, как безлунная ночь, волосами. Она сказала: «Я пощажу вашего сына, но взамен за него возьму плату», и я поняла, что на мой зов явилось божество. Что мои молитвы услышаны.

Меня пробрала дрожь, но я молчала, вся обратившись в слух.

– Ваш отец спросил, что она пожелает, и она ответила: «Возлечь меж вами, и плод нашей страсти станет жертвой, что купит вашему сыну жизнь. Выбор за вами».

Боги, как известно, ненасытны в своей похоти, и принять их в свою постель считалось великой честью. И я могла только представить, каково было родителям, принужденным к соитию ради спасения сына, который умирал рядом, в той же комнате. Это казалось грязным, жестоким и… и не вязалось с образом богини, чью силу я в себе носила.

– Разумеется, мы исполнили ее волю – говорила мать. – и эта ночь, непохожая ни на одну до нее или после, оставила нас обоих настолько измотанными, что мы провалились в глубокий сон. А когда проснулись, девы не было. И твоего брата тоже.

Я ахнула и зажала рот ладонью, переживая весь ужас того мгновения, хотя знала, что брат жив и здоров.

По щеке матери скатилась слеза.

– Я кричала, не переставая, уверенная, что это Локи явился и сыграл с нами злую шутку, сдержал слово и исцелил Гейра, но украл его у нас после. Проклинала себя, что столь беспечно приняла условия. Разбивала руки в кровь, а ваш отец бушевал в гневе на богов. Но мы оба смолкли, когда стук раздался снова.

Сердце бешено колотилось. Я затаила дыхание.

– Ваш отец распахнул дверь, готовый наброситься на хитреца с кулаками, но увидел другую женщину, что стояла у порога с корзиной в руках. Внутри лежал кричащий младенец, и если бы не родинка на щечке, я бы ни за что не узнала в этом здоровеньком крепыше твоего брата. Но это был он.

– Кто она? – спросила я. – Как выглядела?

– Как воительница. – Взгляд матери стал отрешенным. – Одетая в кожу и сталь, с клинком на бедре и щитом за спиной. Она казалась одновременно и юной, и древней, ее золотые волосы были заплетены в боевые косы, а янтарные глаза пылали, как два солнца.

Мои тоже вспыхнули, ведь я многое бы отдала, чтобы увидеть лицо этой богини – Хлин, моей божественной родительницы, которая даровала мне каплю своей крови и силы.

– Что она сказала?

Мать прочистила горло:

– Вас предательски обманули, и для той, кто его забрал, все слезы мира – пустой звук. Но не для меня. Поэтому я предлагаю честный уговор: пусть то дитя, что вскоре созреет в твоем чреве, станет моим сосудом, и тогда я верну мальчика. Но решайте немедля, ибо время на то на исходе.

Я уставилась под ноги, недоумевая, почему мать скрывала от меня все это, ведь о такой истории скальды будут из века в век складывать песни.

Мать вытерла глаза:

– Я была не в состоянии ясно мыслить, я желала лишь снова прижать к себе сына, но мне все же хватило ума спросить, почему ей нужно мое дитя, почему ей нужна ты как сосуд. И она ответила: «Если дитя получит в дар лишь алчность, ее слова станут проклятиями, а если ей даруют и бескорыстие, то какую божественную силу она сделает своей – это судьба, что еще не соткана».

Я нахмурилась, повторяя ее слова про себя:

– Что это значит, мама?

– А кому смертному дано постичь загадки богов? – Она подняла лицо к небу и судорожно выдохнула. – В тот миг мне было плевать на все, кроме возвращения твоего брата, и потому я сказала: «Да. Да, пусть мое дитя станет твоим сосудом». Она улыбнулась, вручила мне корзину, поцелуями осушила слезы с моих щек, а затем ушла.

И вот так за мгновение благодаря одному отчаянному решению матери туда, где вскоре должно было забиться мое сердце, поместили каплю божественной крови, и я стала судьбовольной, моя нить обрела свободу вплетаться в полотно жизни так, как я сама того пожелаю.

Ну, или пожелает Снорри.

Я хмуро свела брови, но мысль тут же улетучилась, когда мать резко прижала меня к себе.

– Я так перед тобой виновата, Фрея.

– Почему? – требовала объяснения я, встревоженная столь несвойственным ей поведением. – Помимо того, что ты утаила эту историю, мне не в чем тебя винить.

– Я выбрала твоего брата, а не тебя. – Ее пальцы до боли впились мне в плечи. – Обрекла тебя стать орудием в руках ярла.

А был ли выбор вообще? В голове, затмевая собой все, раздалось эхо слов Ильвы, что норны не решают, а всего лишь понимают, куда человек свернет. Я прижала мать к себе, коснулась ее лба своим.

– То, что твое дитя избрано нести кровь богини, – честь, от которой никто бы не отказался, мама. Здесь не о чем сожалеть.

– Я думала, что это Фрейя, – прошептала она. – Думала, что однажды ты произнесешь ее имя и сотворишь жизнь там, где царила пустота, вот почему я назвала тебя в ее честь. Ничего не заподозрила, когда ваш отец вернулся из Хальсара с вестью о пророчестве про дитя Хлин. Я лишь ждала дня, когда ты обретешь силу, но какой ужас испытала, когда это произошло, ибо она предвещала не жизнь, а войну. И я навлекла на тебя это проклятие, милая. Прости меня.

Мне было трудно скрыть боль от того, как мать воспринимала мою силу, но я все еще не понимала, почему она так винится.

– Прощать не за что. Я довольна своей жизнью.

Мать выпрямилась и, удерживая меня вытянутыми руками за плечи, впилась в мои глаза взглядом.

– Не смей мне лгать, девочка.

Я вздрогнула:

– Я не лгу.

– Если ты так довольна мужем и судьбой, то почему рискуешь всем и лезешь в постель к его сыну?

Меня как молнией поразило, и я уронила челюсть:

– Что ты сказала?

– Не лги мне, милая. Мне знаком этот ревнивый взгляд мужчины на то, что он считает своим, и Огнерукий смотрит на тебя именно так. Как и ты на него. – Мать впилась ногтями в мои руки, яростно меня встряхивая. – Что за безумие тобой овладело, Фрея? Твоя судьба и жизни всей нашей семьи висят на волоске расположения Снорри к тебе, а ты наставляешь ему рога с его же сыном? Думаешь, такое останется тайной? Думаешь, он не узнает? Ты должна с этим покончить.

Я мелко задрожала, нутро скрутило смесью гнева, стыда и страха.

– Неужели для тебя утолить похоть важнее жизни брата? – вопросила мать, и у меня засосало под ложечкой. – Прекрати, Фрея. Пообещай, что прекратишь, ради всех нас. Клянись именем Хлин.

Голова вдруг странно закружилась, но вместе с этим пришло ясное понимание. Я не могу и исполнить пророчество Саги, и быть с Бьорном. Не могу и быть с ним, и защитить семью.

Я должна выбрать.

Воздух будто загудел, и я краем глаза увидела, как Бьорн отвлекся от колки дров, выискивая источник угрозы.

Но я осталась прикована к матери. К ее словам. Ко всему, что она требовала от меня на протяжении всей моей жизни. И к тому, что она требовала сейчас. Ярость, всегда тлевшая где-то глубоко внутри, прорвалась наружу.

– Не смей мне указывать.

Теперь уронила челюсть уже мать:

– Ты что, совсем обезумела?

Я покачала головой:

– Нет, мать. Я впервые в жизни наконец-то прозрела.

– О чем ты?

Ее взгляд выражал полное недоумение, и оно лишь подстегнуло гнев – да как она могла не догадываться?!

– Всю мою жизнь ты только и делала, что отнимала у меня все ради Гейра. Или ради себя. Из твоих же уст я слышу, что ты ставила всех превыше меня еще до моего рождения.

– Фрея…

– Вы заставляли меня скрывать наследие, силу, всю мою суть, – прошипела я. – Выдали меня за Враги, потому что он должен был принести вам богатство и почет, хотя прекрасно знали, как он станет со мной обращаться. Сами, как бездумные овцы, влезли на жертвенный алтарь, чтобы Снорри получил надо мной власть, ведь знали, знали, что это вам выгодно. И теперь ты требуешь, чтобы я оттолкнула единственного, кто поставил меня на первое место, единственного, кто обо мне заботится, иначе пострадает твоя шкура. Может, это и верный путь. Но выбор должен быть за мной, а не за тобой.

Напряжение в воздухе лопнуло, как перетянутый канат, и мать отступила на шаг:

– Тогда, как понимаю, ты всех нас обречешь.

Я с горечью выдохнула:

– Вы обрекли себя сами. Ты с легкостью могла ускользнуть от Биргера, но видела лишь выгоду, которую сулило серебро от Снорри. И Гейр туда же, он мог взять Ингрид и сбежать, но не пожелал бросить свое драгоценное место в хирде Снорри. В своем эгоизме и жадности вы сами подставили шею под топор, а теперь, когда он вот-вот рухнет, плачете, что виновата я.

– Как ты смеешь называть нас эгоистами, потаскуха мелкая!

Мать замахнулась отвесить мне затрещину, но на ее запястье тут же сомкнулась широкая ладонь.

– Извинись, – ледяным тоном процедил Бьорн.

– Это ты должен извиниться. – Мать попыталась вырваться, но Бьорн сжал пальцы еще крепче. – Ты сделал ее такой. Фрея была хорошей, верной!

– И она все еще такая. Просто вы больше не достойны ее верности.

– Неважно, – буркнула я, чувствуя, что должна уйти от нее, пока не сорвалась на нечто большее, чем слова. – Я уезжаю, мама. Пришло время тебе самой устраивать себе жизнь.

Развернувшись, я решительно пошла к своей кобыле, бок о бок с Бьорном.

– Фрея! – взвизгивала мать снова и снова, пока Бьорн подсаживал меня в седло. – Умоляю!

Я не оглянулась.