Никто в здравом рассудке не решился бы пересекать горы Скаланда весной. Особенно когда имелся простой путь через перевалы или по фьордам. И уж тем более не в такое время, когда небо обрушивало ливни и град со снегом, а холод по ночам пробирал до костей.

Следовательно, Гнут и его бойцы, даже зная о нашем приближении, не ждали нас так скоро.

Если мы, конечно, доживем до нападения на Гриндиль, что с каждой минутой казалось все более сомнительным.

Хватая воздух ртом, я остановилась на каменном выступе и смахнула с лица снежную крупу. Все тело ныло от подъема, который длился весь день, но при этом я уже почти не чувствовала от холода ни рук, ни ног. А зубы стучали так громко, что звук разносился бы эхом по вершинам, если бы не вой ветра, заглушавший все, кроме самых истошных воплей.

– Как ты?

Я вздрогнула и, обернувшись, увидела чуть ниже по склону Бьорна. Капюшон его плаща болтался за спиной, кисти голые – холод ему был нипочем. В нем всегда пылал огонь Тюра, и я сдержала порыв подойти ближе. Бьорн уважил мою просьбу держаться подальше, насколько позволяли приказы Снорри, и я должна была отвечать тем же.

– В порядке.

– А выглядишь так, что сейчас сиськи отморозишь.

Я фыркнула, вперившись в него полным отвращения взглядом:

– Ой, бедная моя отмороженная грудь. Если б только нашелся какой-нибудь великодушный мужчина, что пожелал бы ее отогреть.

Бьорн легкомысленно пожал плечами:

– Твои слова, не мои.

Я пнула в него снег:

– Свали на хрен, Бьорн. Сама о себе позабочусь.

Поправив отороченный мехом капюшон, я сунула ладони в рукавицах под мышки и с трудом побрела вверх по склону вслед за Бодиль, которая в тяжелых мехах напоминала медведицу.

– Глупо так идти, Огнерожденная, – заметил Бьорн, шагая за мной. – Поскользнешься – не успеешь поймать равновесие.

– Не поскользнусь.

Во всяком случае, опасность падения была ничтожна по сравнению с риском отморозить пальцы.

– Хватит упрямиться, дай мне согреть твои руки.

Мою задницу обдало жаром, и я поняла, что если обернусь, то увижу его ярко пылающий топор. Я стиснула зубы, отчаянно желая подержать онемевшие пальцы над огнем, но продолжила тащиться вперед, поправляя ремень щита и прожигая взглядом спину Бодиль. Все справлялись, значит, и я справлюсь.

– Фрея…

– Сказала же, отвали, – зарычала я, рывком обернувшись.

Ноги предательски поехали, и с губ сорвался вскрик. Бьорн рванулся ко мне, широко распахнув глаза, но я запуталась рукой в собственном плаще.

Я больно отскочила от склона, судорожно заскребла по ледяной породе и мерзлой грязи, но не сумела уцепиться. Кувыркнувшись, я с воплем пролетела по воздуху…

И с плеском рухнула в воду.

Холодная толща сомкнулась над головой, изо рта вырвались пузыри, щит приложился о камень на дне, и его рукоять вонзилась мне в спину, вышибая остатки воздуха.

Я забилась, отчаянно желая вдохнуть, но тут чьи-то руки схватили меня за грудки и резко выдернули на поверхность.

Отплевываясь, я уставилась в глаза Бьорна, полные ужаса.

– Ни слова! – выдавила я между приступами кашля, чувствуя, как холод пронизывает до самых костей. – Даже не смей!

– И что же, по-твоему, я собирался сказать?

Бьорн вытащил меня из ледяной жижи, куда я рухнула, и поставил на ноги.

– Что ты предупреждал, – буркнула я на опережение, чтобы не дать ему унизить меня этими словами.

– Я собирался сказать не это.

Он стянул с моей спины щит, потом вымокший плащ, отбросил их в сторону и накинул мне на плечи свой. Меня тут же окутало теплом, и я вдохнула запах Бьорна. Но этого было слишком мало, чтобы унять дикую дрожь, сотрясавшую все тело.

– И что тогда? – поинтересовалась я, заметив, что к нам с паникой в глазах скользит Снорри.

– Я собирался заметить, что есть у тебя привычка в моем присутствии намокать. Уж начинаю думать, не нарочно ли.

На долю мгновения мое тело забыло, что мы тут замерзаем насмерть, и к щекам прилила кровь. Я же просила его держаться подальше. Объясняла, почему не могу оставаться рядом, хотя открывать правду было унизительно, а теперь он берет и шутит.

– Не льсти себе!

Он сжал мои руки. Его кожа по сравнению с моей казалась обжигающе горячей.

– Это ты мне льстишь.

– Я не свалилась с горы для того, чтобы для тебя намокнуть, Бьорн!

– Да, знаю-знаю, – усмехнулся он. – Это просто холм с завышенными амбициями. А гора, – он ткнул в скалистую вершину вдали, – вон там.

– Единственное, что здесь завышено, – это твое самомнение, – прошипела я.

– Она цела?! – одновременно с этим заорал Снорри.

– Цела! – отозвался Бьорн. – Только намокла и замерзла. Нужно разбить лагерь, разжечь огонь и отогреть ее.

– Нельзя терять время! – рявкнул Снорри, вскидывая руки. – Нужно миновать вершину до темноты, иначе не успеем выйти к Гриндилю и напасть завтрашней ночью. Если задержимся, есть риск, что весть о нашем наступлении дойдет до Гнута и он будет готов. Мы утратим преимущество.

– Да лучше преимущество утратим, чем твою деву щита, – огрызнулся Бьорн. – Заледеневшим трупом она тебе мало чем поможет.

– Боги ее испытывают! – Снорри резко мотнул головой. – Она должна снова доказать свою силу.

Он двинулся было дальше, но замер и бросил на Бьорна мрачный взгляд.

– Хлин поручила тебе хранить Фрею. Ты дал ей упасть с горы, это твой промах.

И не говоря больше ни слова, Снорри зашагал вверх по склону.

Бьорн резко прижал меня к себе, обхватив руками так, что моя голова оказалась у него на груди.

– Да не гора это, – буркнул он, а я, чувствуя себя слишком скверно, чтобы спорить, молча смотрела, как остальные воины пробираются вперед, пока рядом не осталась только Бодиль.

– А боги тебе и впрямь благоволят, Фрея, – произнесла ярл, протягивая мне мех, пахнущий крепкой брагой.

Я глотнула, закашлялась от жжения, но тут же приложилась снова.

– Мне так не кажется.

Бодиль повела плечом и указала на выступ, с которого я скатилась. Он был выше роста Бьорна.

– Упади ты чуть левее или правее, размозжила бы свою хорошенькую головушку в крошево, но гора уронила тебя в озерцо, достаточно глубокое, чтобы смягчить удар.

– Проклятие, да не гора это! – заорал Бьорн. – Просто холм!

Бодиль вскинула бровь, а потом рассмеялась.

– Но самое удивительное, что Бьорн не обделался со страху, когда не успел спасти тебя от падения, – она ехидно ухмыльнулась, – …с холма.

Ярл хохотнула, Бьорн стиснул меня еще крепче, а я все не могла понять, почему он так придирался к словам и спорил. Его сердце тяжело колотилось там, где я прижималась плечами, и замедлило бешеный ритм, лишь когда Бодиль принялась стягивать с себя одежду.

– Сколько на тебе рубах, женщина? – удивился Бьорн.

– Шесть, – ответила та. – И трое штанов. Плохо переношу холод.

Глотнув еще браги, я нехотя отстранилась от Бьорна и вернула ему плащ, готовая расплакаться от того, как ледяной ветер тут же хлестнул по мокрому телу. Содрогаясь всем своим существом, я попыталась стянуть кольчугу, но руки совершенно перестали слушаться, и Бьорну пришлось мне помочь. Он снял ее с меня и бросил на снег.

– Глаза закрой, – потребовала я сквозь стук зубов, а потом вскинула взгляд – проверила, повиновался ли Бьорн.

Его веки были сомкнуты, черные ресницы легли на скулы. Однако он с поразительной точностью ухватил подол моей стеганой рубахи, стянул ее и принялся за нательную. Костяшки его пальцев скользнули по коже, а ветер принялся безжалостно хлестать обнажившуюся грудь, когда Бьорн осторожно поднял ткань над моей головой, высвобождая закоченевшие, одеревеневшие руки.

Мне хотелось вернуться в его теплые объятия, свернуться калачиком, вдыхать его запах. Я хотела, чтобы он открыл глаза и смотрел. Я хотела, чтобы он прогнал не только холод, вгрызающийся в плоть, но и лед, сковавший мое сердце. Но вместо этого я заставила себя поднять руки, чтобы Бодиль надела на меня свою рубаху. Кожа так онемела, что я почти не чувствовала на себе нежную, тонкую пряжу. Затем последовала вторая, более плотная, и последним Бодиль снова накинула мне на плечи плащ Бьорна.

– У него кровь что кипящая вода, – пояснила она. – Может ходить тут хоть нагишом и не поежиться. – Бодиль поднесла мех с брагой к моим губам. – Пей, Фрея. Поможет не отморозить ноги, пока мы не дошли до вершины.

Я сумела вымучить только судорожный кивок. Бьорн собрал мокрую одежду и кольчугу, оставив мне лишь щит, и я двинулась вслед за Бодиль вверх. Каждый шаг требовал неимоверного усилия воли, мышцы так занемели, что если бы не боль, то казались бы не сотканными из плоти, а вытесанными из дерева. В груди сводило, каждый вдох был рваным глотком ледяного воздуха, но я, обхватив себя руками, мучительно шагала вперед.

Я споткнулась. Бьорн поймал меня за локоть и не дал упасть.

– И не смей ее тащить! – крикнула Бодиль через плечо. – Ей нужно гонять кровь.

По щекам текли слезы, смешиваясь с мокрым снегом, нос заложило так, что приходилось хватать воздух ртом. Нижняя губа пересохла и треснула. Лизнув ее, я ощутила привкус крови – и снова оступилась.

Бьорн меня подхватил:

– Держу.

Он попытался было меня поднять на руки, и я всем своим существом желала поддаться. Но я вывернулась и упрямо впилась взглядом в пятки Бодиль:

– Это мое испытание, а не твое.

А значит, я должна идти на своих двоих.

Завтра я поведу в битву всех наших воинов, и они должны верить, что я достойна. И я хотела им доказать, что достойна. Хотела, чтобы они сражались бок о бок со мной не из-за воли богов, а потому, что я сильна и умела. А если я позволю Бьорну нести меня на руках, только потому что я, дескать, замерзла, об этом ни у кого и мысли не промелькнет.

Я сжала кулаки, натягивая на них рукава рубахи Бодиль, которые, к счастью, оказались достаточно длинными, ведь мои рукавицы тоже промокли.

И я шла дальше. Все выше и выше, снежная крупа секла лицо, ветер норовил сорвать плащ. Я не чувствовала пальцев ног и спотыкалась почти на каждом шагу, но отмахивалась от Бьорна всякий раз, как он пытался помочь.

Я смогу.

Я справлюсь.

Небо темнело, солнце опустилось за горизонт, вытягивая из воздуха последние крохи тепла. Еще далеко?.. На склоне мы открыты всем ветрам, и мысль о том, что придется блуждать в холоде и темноте в поисках лагеря, заронила в моей груди первые искры страха.

В темноте может случиться любая беда.

Затем Бодиль кого-то окликнула, и сквозь вой ветра донеслись ответные голоса. Вскинув голову, я увидела, как в сумраке движутся смутные тени. Мы добрались до стоянки.

Но никто не развел костер.

Я пошатнулась и замерла, а Бьорн пронесся вперед.

– Совсем рехнулся?! – прорычал он в сторону силуэта, в котором я узнала Снорри. – Сперва бросил нас на тропе, а теперь будешь смотреть, как ее мороз доконает? Без пальцев толку от нее в бою мало. Разведи огонь, или я это сделаю сам.

– Ты не посмеешь, – невозмутимо проговорил Снорри, и я, придвинувшись ближе, увидела, как он сидит на камне, весь закутавшись в меха. – У Гнута есть дозоры. Достаточно одному увидеть огонь на вершине, и нашему преимуществу конец.

Бьорн сжал кулаки, и на мгновение мне показалось, что он ударит отца.

– Не понимаю, почему ты так бездумно рискуешь Фреей. Утверждаешь, что она ценна и сделает тебя конунгом, но и пальцем не шевельнешь, чтобы ее защитить, только не даешь другим ее украсть.

– Ее хранят боги. – Снорри слегка склонил голову. – Ты многократно видел тому подтверждение, Бьорн, однако по-прежнему не веришь. Они не дадут ей упасть.

– Они уже дали ей упасть.

– Чтобы она выжила там, где прочие сложат голову, – парировал Снорри. – Стейнунн воспоет ее подвиги, вести о ней разлетятся по Скаланду, как пламя. И людям ничего не останется, кроме как поверить словам Саги. Они будут стекаться толпами, чтобы следовать за ней в битву, и принесут клятву мне как конунгу. Вмешиваться в дела богов, оберегая Фрею, – значит лишить ее уготованной судьбы и тем самым обречь мою собственную на крах.

– Так ты будешь снова и снова бросать ее на погибель в надежде, что боги ее пощадят?

– Такова ее судьба.

– И плевать, сколько страданий это ей причинит? Она твоя жена. Разве тебя не заботит, как она сейчас мучается?

Снорри даже не дрогнул:

– Думаю, сын мой, твоей заботы хватит за нас двоих.

Сердце ухнуло в пятки. Руки бы заледенели, но я их и так не чувствовала. Как бы я ни старалась держаться от Бьорна подальше, Снорри почуял то, что я так отчаянно стремилась утаить. Я стиснула зубы. Страх перед последствиями затопил физическую боль. Я заставила онемевшую ладонь обхватить рукоять меча – и увидела, как дрогнули голые пальцы Бьорна.

Что он сделает, если Снорри открыто его обвинит? А что сделаю я?

Затаив дыхание, я взмолилась, чтобы мне хватило силы для схватки. Но Снорри лишь резко мотнул головой.

– Ты не мыслишь как ярл, Бьорн. Ты зацикливаешься на невзгодах перед собой и не думаешь о бесчисленных других, чьи жизни от тебя зависят. Если Скаланд объединится под моей властью, он станет сильнее и богаче, но случится это, лишь если Фрея продолжит угождать богам. Боги желают, чтобы ты ее защищал, но не смей позволить своей мягкосердечности поставить ее судьбу под угрозу.

До меня не сразу дошел смысл его слов, сердце все еще колотилось как одержимое, но я медленно осознала, что Снорри упрекал Бьорна не в запретных чувствах, а в… мягкости. Это должно было меня успокоить, но гнев успел вспыхнуть первым.

– Могу ли я наконец обрести утешение в пище и одеялах, муж мой, или ты полагаешь, что боги станут благоволить дуре, которая сидит на северном ветру нагишом?!

– Делай что хочешь.

Я ощутила злость Снорри даже в темноте. Он хотел, чтобы я молчала. Но для этого ему придется вырвать мне язык.

– Народ Скаланда объединится под властью того, кто правит моей судьбой. – Я улыбнулась – оскалилась – во мрак. – Так правь ею.

Тишину прорезал лишь яростный вой ветра. Никто другой не издавал ни звука. Никто не смел даже вздохнуть в ожидании того, как же ярл ответит на брошенный ему вызов.

А это был именно он, осознала я. Не случайная оговорка, но вопрос, что зрел в моем сердце с момента, как я услышала пророчество. Мать Бьорна не назвала именно Снорри тем, кто должен править моей судьбой, – им мог стать кто угодно. Он держал меня в узде поддельным браком, угрозами моей семье и скрепленными чарами клятвами, и если раньше это казалось надежной петлей на шее, то теперь… теперь я гадала: а вдруг боги уготовили нечто иное?

– Прибереги пыл для грядущей битвы, Фрея, и помни о цене поражения, – словно почувствовав, что власть надо мной ослабевает, процедил Снорри, а потом мотнул головой в сторону Бьорна. – Накорми ее и согрей, но – без проклятого огня.

– Если к рассвету она лишится ступней, вини себя, – буркнул Бьорн и жестом велел мне следовать за ним.

Я медленно побрела, каждый шаг отдавался скорее в самих ногах, чем в ступнях, и вспыхнувшая тревога вытеснила остатки дерзости. Боги уже сочли нужным искалечить мне руку. Что помешает им забрать еще пару-тройку пальцев на ногах, чтобы получше испытать мою волю и, таким образом, ценность? Я представила, как буду выглядеть, когда Скаланд наконец обретет долгожданного конунга, – в шрамах, сгорбленная, лишенная частей тела, – и в глазах защипало. Словно инструмент, которым работали, пока лезвие не затупилось и рукоять не сломалась, а потом забросили куда-нибудь догнивать.

В голове замелькали образы. Вот я достигла всего, что боги мне уготовили, и вот я забыта, съежилась в дальнем углу великого чертога конунга. Старая, изнуренная. Среди людей, но одинокая. По щеке скатилась слеза, и я не потрудилась ее смахнуть.

Я как сквозь туман слышала, что Бьорн переговаривается с Бодиль. Смутно чувствовала, что кто-то из них взял меня за руку и повел за полотнище, натянутое между парой деревьев для защиты от ветра. Со спины сняли щит, и меня опустили на землю.

Последние крохи света исчезли, густые тучи скрыли луну и звезды, мир утонул во мраке. И у меня перед глазами остались лишь видения.

Хватит, беззвучно взывала я, умоляя разум прекратить эту пытку, но с тем же успехом могла бы плеваться против ветра. Тело налилось тяжестью, даже дрожь ушла, словно силы на нее кончились. Каждый вдох давался неимоверным усилием воли.

– Фрея?

Я слышала, как Бьорн зовет меня по имени, но голос звучал издалека, словно нас разделила пропасть, что становилась шире с каждым натужным ударом сердца.

– Фрея, как ты? Фрея? Фрея, посмотри на меня!

Мышцы шеи не слушались, боль пронзила все тело, когда я все же повернулась.

– Я…

Во рту пересохло. Так пересохло, что язык не ворочался.

Бьорн выругался, и с меня сдернули тяжелый плащ. Холод вгрызся в плечи, я было захныкала, но меня переложили и окутали теплом. Осознав, что это объятия Бьорна, я попыталась отстраниться, но его хватка на моей талии была железной. А когда он укрыл нас плащом, желание сопротивляться и вовсе улетучились.

– Займись ногами, – сказал он.

Бодиль сдвинула их, стянула вымерзшие сапоги и обмотки, а потом изумленно ахнула:

– Да они ледяные!

Судя по давлению, я догадалась, что мои ступни оказались у Бодиль под мышками, но больше ничего не почувствовала.

– Пальцы…

– Переживут, – обдал мое ухо дыханием Бьорн. – В твоих жилах течет кровь богини.

Частый стук его сердца за моей спиной противоречил словам и выдавал тревогу, но меня не наполнил страх. Я погружалась в полузабытье, звуки и ощущения то появлялись, то снова исчезали.

«Вот и все? – рассеянно подумала я. – Не героическая гибель в бою, а смерть от холода на склоне горы?»

– Да не гора это, Огнерожденная.

Я улыбнулась, не совсем понимая, действительно ли Бьорн заговорил или у меня воображение разыгралось.

– На этом холме ты готов умереть?

– Не смешно.

Бьорн крепче сжал пальцы, и на меня нахлынуло внезапное сожаление. Что мне и не довелось раствориться в его прикосновении, вкусить его, ощутить внутри себя.

– Ну, немного смешно, – прошептала я, иначе бы просто расплакалась.

А потом я провалилась во мрак. Я плыла в теплом омуте черноты, а он утягивал меня все глубже и глубже. Я смутно слышала, как Бьорн зовет меня по имени, но не могла пошевелиться и всплыть. Да и не хотела, наверное.

Возвращение сулило боль, скорбь и одиночество. Зачем ради них бороться?

– Твой конец еще не настал, дочь, – ответил мягкий голос. – Ты должна сражаться дальше – ради них.

– Но я не хочу, – возразила я, не понимая, правда это или ложь. – Не хочу возвращаться.

– Ты должна, – прорычал другой голос, жесткий, нетерпеливый. – Ради себя самой.

Чьи-то руки надавили мне на спину, выталкивая из темных вод. Я отчаянно рвалась обратно вниз, но не могла выскользнуть из их хватки. Они поднимали меня все выше и выше, и чем ближе становилась поверхность, тем боль сильнее жгла тело.

– Нет! – застонала я, когда жжение стало невыносимым. – Больно!

– Значит, ты жива. – Голоса слились в один, а я судорожно глотнула воздуха и закричала.