В свете факелов мы пробирались вниз по южному склону Хаммара. Никто не разговаривал, все силы уходили на то, чтобы не поскользнуться на коварной тропе. И пусть из-за малейшего неверного шага я могла рухнуть в пропасть, в голову лезли вспышки воспоминаний. Я чувствовала губы Бьорна на своих, как сплетались наши языки, и его вкус оставался во рту пьянящей пряностью. Как его руки касались моего тела, как я стискивала его ногами, а его твердое мужество упиралаось в мою плоть, когда я к нему прижималась. Всякий раз, когда ботинки скользили по камням или я спотыкалась о корень, я резко возвращалась в явь, мои щеки пылали, между ног было жарко и мокро, а сердце обуревал стыд.

Зачем я зашла так далеко?

Ох, было так легко сказать, мол, мы делали то, что должны, но это ведь лишь повод. А все обострилось из чистого желания, моего желания. Бьорн тоже отреагировал, но только потому, что он мужчина, а мужчины не особо-то владеют собой в таких делах. Он верен отцу, а я посрамила эту верность. Опозорила себя и его, и каждый раз, как он ловил меня под локоть, чтоб помочь устоять, меня аж выворачивало от стыда.

И все же, сколько бы я себя ни бичевала, мне казалось, будто между нами натянута невидимая нить. Ощущение его близости ни на миг не ослабевало, я могла поклясться, что стоит мне даже с закрытыми глазами протянуть руку – и я безошибочно его найду. Мой взгляд устремлялся к Бьорну сам собой, и лишь усилие воли возвращало его к земле, и каждый раз, как звучал голос Бьорна, я вся обращалась в слух.

«Тупая, сопливая дура, – рычала я на себя мысленно. – Жизни висят на волоске, а ты течешь по крепкому телу и красивому лицу. Веди себя как взрослая женщина, а не девчонка, что мужчины еще даже не нюхала».

«Это нечто большее! – слезно кричало сердце в ответ. – Большее, чем просто похоть!»

Что и пугало меня больше всего. Похоть я могла утолить сама. Но чувства, пылавшие в груди?.. Их ловкостью пальцев в темной комнате не насытишь. Моих уж точно.

Все выдохнули с облегчением, когда в рассветных лучах впереди показались деревня и множество стоянок с лошадьми у веревочных коновязей, все под разными знаменами. Одно принадлежало Снорри. Часовые, должно быть, узнали нас издали, ведь не успела я сделать и дюжины шагов, как навстречу нам вышел Рагнар.

– Мой ярл, – произнес он, – мы не ждали вас так скоро.

– Хальсару угрожает набег, – отрывисто бросил Снорри. – Снимайте лагерь и готовьте коней. Мы должны спешить.

Бодиль и воительницы направились к своей стоянке, а мы побрели к своей. Когда мы приблизились, из шатра показалась знакомая фигура. Ее плащ и платье покрывала дорожная грязь, а лицо выдавало изнеможение.

– Рада видеть тебя невредимым, мой ярл. И тебя, моя госпожа, – поприветствовала Стейнунн Снорри с Ильвой. Бьорна она демонстративно обошла вниманием, но мне сказала: – Я жду твой рассказ, Фрея Огнерожденная.

Голос скальда был холоден, выражение лица – каменным, и от ее взгляда у меня почему-то сжалось все нутро.

– Она устала, – резко одернул ее Бьорн. – Пока ты отсиживалась, Фрея несколько дней почти не спала.

– Напротив! – огрызнулась Стейнунн. – Я прибыла в лагерь меньше часа назад, потому что тот болван с лошадьми смылся раньше, чем…

Она осеклась, увидев подошедшую Бодиль, и склонила голову.

– Ярл Бодиль.

Статная женщина посмотрела на скальда с прищуром:

– Давненько ты не баловала Бреккур своим присутствием, Стейнунн. Предвкушаю выступление.

– Я поведаю о том, как Фрея одолела драугов, дабы взойти на вершину Хаммара.

– Откуда тебе знать, что все так и было? – встрял Бьорн. – Может, пещеры оказались пусты, и мы просто поднялись.

Скальд одарила его испепеляющим взглядом, и я поспешила вмешаться, прежде чем ситуация успела накалиться.

– Это была великая битва, и я все расскажу, как обещала.

– Раз уж ты, Бьорн, предельно ясно дал понять, что не желаешь ничем со мной делиться, – произнесла Стейнунн, – может, приведешь лошадей?

Тот сощурился.

– Я останусь с Фреей, Огнерукий, – успокоила его Бодиль. – Очень уж хочу послушать историю.

– Все хорошо, – сказала ему я. – Я ни словом не упомяну про Бьорна Вонючего.

Бодиль поперхнулась водой, которую как раз глотала, но Бьорн лишь ухмыльнулся:

– Какое счастье, что чары скальдов способны раскрывать лишь правду.

Я усмехнулась в ответ, стараясь не обращать внимания на то, какие кувырки выделывало мое нутро.

– Если я в это верю, разве это не правда?

– Мое славное имя уже трепещет, Огнерожденная, – отозвался Бьорн. – Лучше сбегу, пока над ним не надругались еще страшнее.

Развернувшись, он пошел к коновязи. Я оторвала взгляд от его спины и обнаружила, что на меня смотрит Бодиль. У меня запылали щеки.

– На самом деле он не… – тут же выпалила я. – Это просто…

– Давай уж с начала, – произнесла ярл, а потом пихнула локтем Стейнунн, сверлившую взглядом землю. – Слушай внимательно, девчонка, здесь нельзя ничего упустить.

Я говорила до тех пор, пока не охрипла, до боли в горле, описывая наш путь по кишащим драугами пещерам. О наших битвах, о том, как мои чары меня защитили, давая позволить схватиться за топор Бьорна, и как в последний миг, когда надежды не осталось, вмешались боги и утащили тварей в Хельхейм. К счастью, моменты, которыми я не желала делиться, происходили во время затишья, и упущений, похоже, никто не заметил. Бьорн, наотрез отказавшись участвовать, ехал в конце колонны.

Рассказ отвлекал меня от мыслей о нем, а еще неплохо помогал отвлечь и тех, кто боялся за свои семьи в Хальсаре. Однако, когда солнце село, а Ильва настояла, чтобы мы продолжали скакать в свете факелов, меня одолел сон. И в чертогах разума подобная милость меня не постигла.

Я вновь стояла на крыше большого зала в Хальсаре, вот только теперь все пылало. Люди с воплями разбегались, объятые огнем, а сотканные из теней воины преследовали их и рубили. Брызгала черная кровь, и жертвы падали замертво. А я ничего не могла сделать. Не могла сдвинуться с места, будто ноги приросли к крыше и все тело застыло. Только беспомощно кричала, кричала, кричала, ведь это я на них все это навлекла.

Я дернулась, и лишь веревки, которыми меня привязали к седлу, не дали мне соскользнуть с лошади.

– Сны у тебя тревожные.

Я резко вскинула голову влево. Там ехала Бодиль – она же и вела мою кобылу. Хоть ярл и держалась рядом всю дорогу, внимая каждому слову моего рассказа, о себе она говорила мало. Разумом я понимала: нужно тщательно следить за тем, что я говорю, ведь Бодиль почует неправду, а у меня немало тайн, которые нужно сохранить. Однако что-то в ее присутствии меня успокаивало, отчего хотелось признаться ей в своих страхах.

– Жизнь у меня тревожная, – наконец нашла я что ответить. – Тревоги эти пробираются и в сны.

Бодиль слегка наклонила голову:

– Боишься за тех, кто в Хальсаре, пусть он и стал твоим домом совсем недавно?

– Да. – Я поерзала в седле, мысленно умоляя едущих впереди прибавить ходу, чтобы разговаривать стало невозможно. – Их бросили без защиты из-за меня.

– Так решил Снорри, а не ты.

А еще он решил пожертвовать рабынями как приманкой во время подъема к Фьялльтиндру, но мою совесть это ничуть не успокоило.

– Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то умирал, особенно невинные.

– Если такова их судьба, то такова их судьба.

Я нахмурилась, хоть ярл повторила истину, которую я слышала всю жизнь.

– Я сама творю свою судьбу, Бодиль, как и ты. Как и все дети богов. Если, изменив свой путь, я изменю и их, почему бы не попытаться?

– Я не говорила, что не стоит. – Бодиль направила коня в обход куста. – Но как ты поймешь, изменил ли твой выбор хоть что-то?

– Если все в Хальсаре живы-здоровы, то пойму. Значит, все пошло не так, как узрела провидица.

– Может быть. – Бодиль помолчала. – А может, слова провидицы значили вовсе не то, что надумала Ильва. Может, она говорила о далеком будущем. Или, – женщина одарила меня пристальным взглядом, – о другом месте, не о Хальсаре. Лишь боги ведают наверняка.

– Тогда зачем вообще спрашивать провидиц, если их слова бесполезны?! – взорвалась я, но не от злости на Бодиль, а от растущего бессилия.

– Слова эти шепчут им боги, – ответила ярл. – Разве это не величайшая гордыня – простому смертному верить, что он может взять божественное знание и подчинить его своим целям?

Я так резко вскинула голову в ее сторону, что шея хрустнула, – ведь ярл явно имела в виду Снорри.

– Говори прямо, Бодиль. Я слишком устала для загадок.

Ярл небрежно пожала широкими плечами, по ним скользнули серебряные косы.

– Боги любят загадки, Фрея, и я так же в их власти, как и ты. Но вот какой вопрос мне вдруг приходит в голову: как может человек властвовать над твоей судьбой, если он даже собственной не хозяин?

Я открыла рот, а потом снова захлопнула, не зная, что ответить.

– Если позволишь, – произнесла Бодиль, – мне надо поговорить с Ильвой. Ее снедает страх за свой дом, а Снорри способен утешить лишь как мужчина, то есть никак.

И наверняка ей было еще хуже от мысли, что Снорри больше интересовала месть Харальду, чем защита Хальсара.

– Ты ее хорошо знаешь?

Бодиль улыбнулась.

– Как думаешь, почему во Фьялльтиндре она пришла ко мне за помощью? – Ткнув коня пятками, она пустила его галопом и крикнула через плечо: – Подумай над моими словами!

Я прикусила щеки, переваривая ее слова. Вот только ответ был на поверхности. Снорри управлял мной угрозами. Он держал клинок у горла моей матери, Гейра и Ингрид, а значит, я сделаю все, что Снорри прикажет. На сагу о богах и судьбе, конечно, не тянет, зато работает безотказно.

– Глупость, – буркнула я себе под нос.

Вероятно, Бодиль стремилась подорвать власть Снорри, а значит, с ней надо держать ухо востро.

– Что именно?

Уже второй раз за считаные минуты я подпрыгнула – и обнаружила рядом Бьорна. Его колено толкнулось о мое при рыси, и по телу пробежала дрожь.

– Что?

Бьорн откусил от вяленого мяса и заработал челюстью. Ветерок трепал его темные волосы, бросая пряди на щеки.

– Что за глупость? – проглотив, наконец спросил Бьорн.

Я моргнула, гадая, чем это он меня хочет поддразнить, а потом поняла, что он слышал, как я бубнила сама с собой, и лицо залила краска.

– Ничего. Я… да ничего, перекинулись парой пустых слов с Бодиль.

– На пустые было непохоже.

Нога Бьорна снова задела мою на тропе, узковатой для двух лошадей, идущих вровень. Его конь прижимал уши и то и дело пытался цапнуть мою кобылу, но я не выслала вперед. А позволила ноге Бьорна в третий раз толкнуть мою.

«Да чтоб тебя, Фрея! – завопила совесть. – Что с тобой неладно?!»

– Зачем ты пошел говорить с провидицей? – спросила я, пытаясь оправдать то, что не отъехала от него подальше. А еще потому, что рядом не было никого с факелами.

– У меня были вопросы, – негромко ответил Бьорн, пригибаясь под веткой. – Решил воспользоваться случаем.

– Что спрашивал?

Я украдкой глянула на него, но Бьорн смотрел вперед с непроницаемым выражением лица. Он снова откусил от вяленого мяса и принялся жевать так долго, что я уже решила не ждать ответа. Что, разумеется, заставило меня гадать, почему он предпочел отмолчаться.

– Я спросил, укажут ли мне боги, иду ли я верным путем. Ответ ты знаешь.

Моя лошадь встала, и я не сразу поняла, что я сама дернула поводья. Бьорн придержал коня и глянул на меня через плечо. Я коротко мотнула головой и снова пустила кобылу рысью, чувствуя себя еще более растерянной, чем после разговора с Бодиль.

– Я не понимаю…

Раздался грохот галопа. По тропе эхом пронесся женский всхлип, и у меня оборвалось сердце.

– Нет.

Вонзив пятки в бока лошади, я нырнула в деревья, обогнала остальных, и снова выскочила на тропу, и пустила кобылу галопом. Сквозь туман я слышала крики. Слышала свое имя и приказы остановиться, но пропустила все мимо ушей и рванула вперед.

Не может быть.

Я же выбрала спасти Хальсар.

Я же изменила судьбу.

Но когда я вылетела из леса и меня встретило рыжее зарево на темном горизонте, а ветер нагнал дым, я поняла, что ничего не изменила.

Хальсар пылал.

Я пронеслась галопом по дороге и замедлила ход лишь на подступах к руинам, где пламя уже стихло. Не уцелело ничего, ни великий зал, ни единого дома. Даже причалы, на которых я упражнялась с Бьорном, сгорели. Столбы, на которых они покоились, торчали из воды, словно щербатые зубы, а за ними покачивались почерневшие остовы рыбацких лодок и драккаров. И среди царящего там кошмара невозможно было не увидеть неподвижные тела тех, кто погиб, все это защищая.

Бьорн придержал коня рядом с моей кобылой, но ничего не сказал, лишь объехал ее, всматриваясь в руины своего дома. Затем встретился со мной взглядом:

– Ты не виновата.

Я этого не хотела. Сделала все, что могла, чтобы помешать. Но это не снимало с меня вины.

На разрушенные улицы влетело больше лошадей, по ушам резанул пронзительный вой Ильвы. Она соскользнула с коня Снорри и рухнула на колени в слякоть и пепел перед тем, что осталось от большого зала, вся в слезах.

– Где мой сын?! – завопила он. – Где мое дитя?!

Воины спешивались, их лица были полны скорби, страха, ярости. Некоторые заметались среди руин, пытаясь дозваться до тех, кого они оставили. Бросили без защиты. В воздухе звенели крики отчаяния.

Один Снорри казался бесстрастным, сжав зубы, он осматривал руины своей твердыни. Он открыл рот, и я вся напряглась, готовясь, жаждая на него наброситься, если он сейчас заявит этим людям про очередное испытание.

– Ищите выживших. И ответы.

Я спрыгнула с лошади, ботинки увязли в слякоти, но не успела я сделать и шага, как раздались новые крики.

– О, слава богам! – взвизгнула Ильва, пока я обходила свою кобылу.

Издали к нам брели десятки людей, в основном женщины и дети, грязные, изможденные, лишенные всего, казалось, кроме одежды на них самих. Но все очень даже живые.

Две толпы, воины и спасенные, рванули навстречу друг другу. У меня екнуло сердце: Ильва бросилась обнимать Лефа, перепачканного сажей и кровью, со стянувшейся коркой раной на лбу. Лишь Бьорн и я остались в стороне, наблюдая, как воссоединяются семьи и друзья. Теперь воздух наполнился слезами радости – и стенаниями горя, ведь обе стороны понесли утраты.

Опираясь предплечьями на седло, Бьорн молча смотрел, и меня вдруг пронзила мысль: он не вполне один из них. Несмотря на отца-ярла и то, что однажды Бьорн унаследует его роль, он держался в стороне. Я гадала, сам ли он так решил или на него повлияли долгие годы в Нордланде. «Слишком уж долго тебя не было, ты теперь скорее норд, чем скаландец», – зазвучало у меня в голове эхо слов Ильвы.

Краем уха я улавливала обрывки разговоров. О том, что дозорные увидели приближение врага, но не успели вывести людей. Что те, кто мог, отбивались, пока остальные бежали в лес и прятались. Что все потеряно. Но одно слово, одно имя повторялось снова и снова.

Гнут.

Этот ярл явился завершить начатое в ту ночь, когда мы с Бьорном подожгли его драккары, и он воспользовался отсутствием Снорри, чтобы нанести удар, от которого будет непросто оправиться. Ведь огонь уничтожил не только дома, но и все припасы, все инструменты. Все придется отстраивать, восстанавливать и закупать в те месяцы, когда нужно заниматься земледелием и собирательством. А значит, к зиме дело будет худо.

Я это знала. Я это переживала.

Люди уцелели в набеге – и все ради того, чтобы медленно и мучительно умереть от холода и голода зимой. Я сжала кулаки. Гнут решил ударить по Снорри, но страдать будет не Снорри.

Это просто несправедливо.

Возможно, это глупо и по-детски, так думать, ведь жизнь – штука несправедливая, но я ужасно устала видеть, как слабые страдают от действий того, кто должен их защищать.

Воины Снорри и выжившие начали переносить павших на площадь перед руинами большого зала. Я пошла помочь, но потом замешкалась. Все они для меня чужие, наверное, лучше, чтобы о них позаботились близкие и родные. И я, скаландка до мозга костей, сейчас чувствовала себя здесь посторонней. По крайней мере, пока не увидела в руках воинов Снорри знакомый силуэт.

– Ох, Лив, – прошептала я.

Ноги сами собой понесли меня к бездыханному телу целительницы с остекленевшими, невидящими глазами и раной в груди, столь чудовищной, что я сразу поняла: умерла она быстро. Опустившись в грязь на колени, я смежила ее веки и шепотом взмолилась, чтобы боги встретили ее распростертыми объятиями и полными кубками.

Бьорн тоже встал рядом с целительницей на колени. В каждой черточке его напряженного лица читалась скорбь. И ярость.

– Почему ты не сбежала? – пробормотал он себе под нос. – О чем ты, мать твою, думала, Лив?

Я знала, о чем она думала. Этих людей она всю жизнь исцеляла своим даром. Она была связана с каждым здесь: одним помогала разрешиться от бремени, а другим – появиться на свет, латала раны от несчастных случаев или битв, изгоняла болезни. Она понимала, чем обернется потеря поселения, и пусть она всем сердцем ненавидела сражения, она взяла в руки оружие и вышла на битву за свой народ. Заслужила место среди богов.

Бодиль подъехала верхом. Ее воительницы держались поодаль, внимательно вглядываясь в лес. Спешившись, ярл направилась к Ильве:

– Я пошлю весть в Бреккур, мы отправим припасы, корабли, рабочую силу.

– Мы тебе благодарны, подруга, – произнесла Ильва, вытирая слезы. – Мы отстроимся и…

– Мы не будем ничего отстраивать, ибо именно этого Гнут и желает! – взревел Снорри, заставив всех замолчать, и лицо Ильвы исказилось отчаянием. – Он меня страшится! Страшится судьбы, что боги мне уготовили! Именно поэтому он ударил, когда мы отвернулись, напал на женщин и детей, сжег дома! Думал, что удержит нас от войны с ним! Что он просидит у себя в крепости еще зиму, пока мы силимся восстановиться. Гнут верит, что сокрушил нас, но я говорю: он ошибается!

Снорри умолк, а затем крикнул:

– Я говорю, что он преподнес нам дар, который приведет к его гибели!

Бьорн презрительно фыркнул, а я поймала себя на том, что подалась к Снорри, отчаянно желая узнать, какую же светлую сторону он увидел в этом кошмаре. И я такая была не одна. Все вокруг смотрели на своего ярла с надеждой в глазах, и сколько бы я ни молилась, чтобы он дал нам ответы, я понимала, что от последствий его же выбора нам предстояло спасаться.

– Мы давным-давно знали, что Хальсар уязвим! – Снорри вскочил на груду обломков, и голос его разнесся над дымящимися руинами. – Мы давным-давно знали, что он вечно под ударом захватчиков с юга и севера, востока и запада. И все же он был нашим домом, и мы цеплялись за него, а привычка, привязанность и бездействие нас ослабили. Но теперь – нет! – Он окинул свой народ взглядом. – Ибо подобно целителю, что вырезает гниль, так и Гнут выжег нашу слабость, оставляя лишь чистую силу!

В людях разгорался пыл, слова Снорри пробуждали в них беспокойную мощь. И я ощутила то же самое, я впервые увидела искру того, почему боги пророчили ему стать конунгом Скаланда: он увлекал людей за собой одной только властью своих фраз. Ильва же, однако, оставалась бесстрастной – со скрещенными на груди руками, с ледяным взглядом.

– Сами боги узрели единый Скаланд. Узрели конунга. А конунг не живет в грязной рыбацкой деревне! – Снорри снова нарочито умолк. – И народ конунга тоже!

Жители деревни и воины в один голос возликовали, вскидывая кулаки.

– Мы бросим позади пепел и грязь! – крикнул Снорри. – Мы обратим взор к горам и приготовимся к войне. Приготовимся ударить по врагу! И я клянусь: следующий кров, где вы уснете, будет внутри стен Гриндиля!

Над руинами разнесся дружный рев: все, включая меня, орали о смерти Гнута. О крови. И о возмездии. Я нырнула в эти чувства с головой, ведь путь вперед был бегством от того, что случилось. От того, что окружало меня сейчас.

– Мы заставим ублюдков захлебнуться кровью, – произнесла я, повернувшись к Бьорну.

Вот только он уже исчез.