Мы разбили лагерь у пепелища Хальсара. Снорри разослал гонцов по своим землям, чтобы собрать всех, кто способен держать оружие. Бодиль тоже отправила людей за подкреплением. За воинами, кораблями и припасами, чтобы прокормить тех, кто потерял все в огне.

– Разведчики Гнута об этом проведают, – предупредила она. – И он будет готов.

Снорри лишь фыркнул:

– Пусть его разведчики бегут обратно. Я хочу, чтобы Гнут дрожал от страха за своими стенами, зная, что я иду за его головой. Я хочу, чтобы его люди успели понять, что их собственный ярл навлек на них это горе отказом присягнуть законному конунгу Скаланда. Отказом подчиниться воле богов. Помяни мое слово, они сами неминуемо против него обернутся.

Несмотря на всю надменность его речей, таившийся в них пыл разжигал огонь в сердцах всех внимавших. Лишь немногие тонули в горе, остальные же заняли мысли и руки подготовкой к битве: ковали оружие, оперяли стрелы, собирали все необходимое. Такова уж была натура нашего народа: плевать в лицо невзгодам, смотреть вперед, а не назад, одержимо жаждать мести, а не оплакивать павших.

Сидя у костра, я ела то, что кто-то приготовил, а в голове все крутились мысли о моей роли в грядущей битве.

Бодиль сидела напротив, тоже с миской в руках. Я знала эту женщину совсем немного, и она задавала неудобные, трудные вопросы, но не могла отрицать, что рядом с ней мне спокойно. Она была примерно одного возраста с моей матерью, но если та без конца вмешивалась в мои дела и выискивала изъяны в моем поведении, то Бодиль, казалось, исходила из любопытства, а не желания вскрыть мои промахи.

Ярл долго молчала, лишь наблюдая, как народ собирался у костров, пил, пел и танцевал, и воздух звенел от напряжения, как перед грозой.

– Снорри верит в свои слова, – наконец произнесла Бодиль. – Верит, что такую судьбу ему предначертали сами боги. Есть в этом своего рода волшебство. – Она указала на танцующих, – Сила, заставляющая и других тоже поверить.

Доев, я отставила миску:

– А ты веришь?

Бодиль задумалась, и я вдруг поняла: она редко говорила, сперва не поразмыслив. Мне бы тоже не помешало этому научиться. Правда, подолгу дожидаться ее ответов меня несколько раздражало.

– Я верю, – все-таки начала Бодиль, – что мы стоим на пороге великих перемен для Скаланда, хотя, какими эти перемены будут, я сказать не могу. Лишь надеюсь стать их частью. И повлиять к лучшему, если выйдет.

Ответ без ответа – еще одна привычка Бодиль. И мне сразу хотелось копнуть глубже, вытянуть из нее нечто конкретное и ясное.

– Как ты понимаешь, что человек лжет? – спросила я поэтому.

Бодиль улыбнулась:

– У меня ступни зудят.

Удивление вспыхнуло легкой искоркой: во-первых, Бодиль сказала что-то прямо, а во-вторых, ответ оказался таким… обычным. Она дитя Форсети, ее дар отличать правду от лжи исходил от самого бога, и то, что он проявлялся таким образом, заставило меня расплыться в улыбке.

– Наверное, ужасно бесит, но знающие тебя, думаю, стараются при тебе не врать.

– Быть абсолютно честной труднее, чем кажется, Фрея. – отбросив серебряную косу за плечо, заметила Бодиль. – Почти каждый в чем-то обманывает, пусть даже самого себя. Слова могут быть правдой, но тон или чувства – лживыми, а мой дар не видит разницы, лишь то, что обман где-то есть. – Она сунула в рот ложку еды, прожевала и проглотила. – В юности я мучилась великим гневом, ибо мне чудилось, что все мне лгут и я никому не могу доверять.

Боги, как же я понимала это чувство.

– Ты, наверное, была ужасно несчастна, – сказала я ей, а мой взгляд скользнул с ее лица к другим кострам, выискивая Бьорна, которого я не видела с тех пор, как мы вернулись в Хальсар. Ему я доверяла больше всех – и его же мне следовало больше всего остерегаться.

– Была, – согласилась Бодиль. – Я обрела покой, лишь когда научилась различать ложь из сочувствия, стыда или страха, и ту, что сказана со злым умыслом. И понимание этого пришло не с чарами, а с опытом.

– Поразительно, что за это время ты не чокнулась, – пробормотала я, а потом услышала сзади знакомую поступь и обернулась.

Бьорн приближался. Свет костра отбрасывал на его резкие черты лица тени так, что у меня внутри все переворачивалось.

– Бодиль, – кивнул он женщине. – Фрея.

– Где ты был? – спросила я, тут же мысленно себя обругала и поспешила добавить: – Как всегда, отлынивал от работы?

Он сел рядом со мной, я вдохнула аромат сосен и фьорда – и сердце тут же пустилось вскачь.

– А что? Тебе от меня что-то было нужно?

Щеки мгновенно вспыхнули, и я взмолилась, чтобы Бьорн списал это на отсветы костра.

– Кроме как рубить головы, список того, что ты умеешь делать лучше меня, весьма невелик, Бьорн. Так что ответ на твой вопрос – нет.

Бодиль расхохоталась и хлопнула себя ладонями по бедрам.

– Она говорит правду, парень.

Улыбка Бьорна стала лукавой.

– Возможно, но те вещи, что входят в список, удаются мне очень уж хорошо.

Меня накрыло воспоминанием: его руки на моем теле, его язык у меня во рту, внизу живота растекается жар.

– Все мужчины так говорят, – буркнула я.

Бьорн рассмеялся, а Бодиль сощурилась, глядя на меня:

– Правдивее и не скажешь.

Правдивые слова. Неискренние чувства.

Вот дерьмо…

– А еще чтобы дремать, особого умения не нужно, так что не стоит этим хвастаться, – произнесла, понимая, что положение нужно как-то исправить.

– Позволь не согласиться, – ответил Бьорн. – Однако спорить сейчас бессмысленно, ведь я не оттачивал упомянутое мастерство. Дом Лив со всеми ее припасами сгорел, Ильва просила знающих людей поискать нужные для лечения раненых травы.

Сердце сжалось – отчасти от стыда, что я обвинила Бьорна в лени, отчасти от мысли о павшей целительнице. Лив и остальные погибли, ведь воинов не было рядом, чтобы их защитить.

– Благой поступок.

Бьорн пожал плечами, а потом сунул руку в карман и вытащил маленькую баночку.

– Зная мою близость с огнем, Лив научила меня готовить эту мазь еще много лет назад. Вряд ли вышло так же хорошо, как у нее, но сойдет, пока другой целитель не даст еще.

Из всех нужных дел, из всего, чем мог быть занят Бьорн, он готовил бальзам для моей руки. От нахлынувших чувств в горле встал ком, но я сумела выдавить:

– Спасибо.

– Не стоит.

Но его поступок стоил всего мира. Глаза защипало, подступили слезы. Я понадеялась, что все спишут это на дым от костра.

Бьорн взял мою правую руку. Из-за шрамов я почти ничего не чувствовала, но все же ощутила его тепло, и у меня перехватило дыхание.

– Как ты обгорела? – поинтересовалась Бодиль.

Я вздрогнула, осознав, как мы выглядим. Выдернув руку из ладони Бьорна, я зачерпнула мазь и принялась втирать ее в шрамы сама, хоть и понимала, что он справится лучше. Но тогда я бы начала чувствовать то, что нельзя. От большинства я бы это скрыла, а вот Бодиль почует обман.

– Огнерожденной было нужно оружие, а под рукой оказался лишь мой топор, – ответил Бьорн ярлу, но голос его прозвучал отрывисто. – Она из тех женщин, кто делает, что должно.

– А это достойнейшие из женщин.

Я вся зарделась от того, как меня обсуждали, и склонилась над рукой, втирая мазь с особым усердием, чтобы притвориться, будто ничего не слышу.

Повисло молчание, такое густое, что хоть ножом режь.

– Ты ушел посреди речи отца, Бьорн, – вдруг заметила Бодиль.

Он раздраженно выдохнул:

– Гриндиль еще никто не смог захватить. Одна из причин, почему Гнут позволяет себе быть таким беспардонным ублюдком, – его позиции крепки. Единственный способ его взять – уморить голодом всех, кто внутри, а это, подозреваю, не та славная победа, о которой грезит отец.

– Значит, ты ушел, потому что не согласен с его тактикой?

Бьорн двинулся, толкая мое колено своим, и я отстранилась, хотя чувствовала, что меня тянет к нему, как железо к магниту.

– Гриндиль – крепость. Высоченные стены из земли и дуба, окруженные рвом, полным острых кольев. Снорри говорит, что хочет взять эту крепость, чтобы дать своему народу лучшую жизнь, но сколько там поляжет?

Я… этого не знала.

Снорри упоминал стены, но я представляла Хальсар, только побольше. А не такое. А сколько тех, кто вскидывал руки в поддержку Снорри, думали так же, как я? Тех, кто не странствовал дальше, чем полдня пути от Хальсара, тех, для кого город, который мы намеревались захватить, был просто названием?

– Все великие свершения имеют свою цену, Бьорн, – ответила Бодиль. – У меня и Снорри много хороших воинов. У нас есть ты. – Она бросила на него выразительный взгляд. – Но главное – у нас есть Фрея, которой благоволит не только Хлин, но и все боги.

Бьорн фыркнул:

– Да, да. Чтобы сделать конунгом того, кто властвует над ее судьбой. И ни слова о том, сколько народу ради этого погибнет. Может, он станет конунгом над мертвецами, когда все падут под пятой его гордыни.

Горечь в голосе Бьорна меня удивила, и я обернулась:

– Ты не веришь в пророчество матери?

– Верю, – буркнул он. – Но это не значит, что я хочу бросаться в такую битву лишь со слепой верой.

– А ведь ты по всему Скаланду и даже Нордланду слывешь парнем рисковым, – заметила Бодиль. – Ты же всегда лезешь в самую гущу. В чем разница?

Бьорн стиснул зубы, и я внимательно проследила, как он встретился с ней взглядом.

– Со всем уважением, ярл Бодиль, но то, что ты чуешь правду, еще не дает тебе права ее знать.

Не то чтобы я была с ним не согласна, но если его так заботили жизни воинов, почему не сказать прямо? Зачем вдруг сейчас выходить из себя?

Бьорн резко встал.

– Береги руку, Фрея. В грядущей битве она тебе пригодится. – Он кивнул Бодиль. – Доброй ночи вам обеим.

И он ушел прочь, огибая множество костров.

– Прощу прощения за его нрав, – сказала я, поворачиваясь к ярлу. – Бьорн… он совсем не спал, и Хальсар был его домом. А увидеть пепелище…

Я неопределенно махнула рукой, не зная, это ли стало причиной грубости Бьорна, но чувствуя, что надо что-то сказать.

– Он не хочет, чтобы люди гибли понапрасну.

Бодиль задумчиво потерла подбородок:

– Полагаю, тревожится он не об этом. Или, по крайней мере, лишь о ком-то одном.

Я прикусила язык. А как иначе, когда Бодиль чует ложь, а правду высказать я не смела? С замиранием сердца я ждала, что ярл продолжит говорить. Потребует ответа. Однако Бодиль только взяла палку, пошевелила костер и подбросила дров.

– Ты веришь, что это правильный путь, Фрея? – спросила она, когда пламя взметнулось выше.

– Я…

Осекшись, я уставилась в огонь. Потому что кто-то впервые спросил мое мнение, а у меня его как будто и не было. Или, скорее, я боялась ошибиться, особенно после недавнего напоминания о том, как много я заблуждаюсь.

– Думаю, что я слишком мало знаю, чтобы мои мысли имели значение.

Бодиль откинулась назад, опираясь на руки. Сквозь дымку я увидела на ее лице разочарование и поспешила добавить:

– Думаю, Снорри прав: отстраивать Хальсар в прежнем виде – глупо. Мало того что на него легко напасть, а теперь, с моим появлением, он и вовсе стал главной мишенью во всем Скаланде. Мы уязвимы не только перед все тем же Гнутом, но и для всех, кто не рад видеть Снорри будущим конунгом.

– Согласна, – кивнула Бодиль, и меня охватила гордость. – Но не лучше ли просто построить что-то новое? Свою крепость?

– Уйдут годы и несметное количество серебра, – ответила я. – И все это время людям придется жить в опасности во временных убежищах. Зимы принесут страдания, ведь многих оторвут от полей и охоты ради строительства.

– Идите в набеги. Берите, что нужно.

– Кораблей для набегов за моря у нас больше нет, а нападать на тех, кто может присягнуть Снорри, – так себе путь. Они просто улыбнутся в лицо, а при первой же возможности воткнут нож в спину.

Бодиль одобрительно кивнула, и я снова зарделась, не привыкшая получать на свои слова такую благосклонность. Жаждая сказать больше, я продолжила:

– Гнут заслуживает расплаты, он дважды напал на Хальсар и открыто бросил Снорри вызов. Не ударить по нему – значит показать слабость. Будто мы все стерпим. И тогда другие последуют его примеру, и вскоре нас обложат со всех сторон. Чтобы уберечь наш народ, мы должны выступить против Гнута. Не только отбить охоту у других, кто думает воспользоваться нашей слабостью, но и защитить тех, кто уже присягнул Снорри. Доказать всем, что тех, кто следует за ним, Снорри возвысит. А тех, кто пытается нас унизить, он безжалостно раздавит. Воины должны гордиться тем, что идут за ним, и одновременно бояться пойти против него.

Сердце бешено колотилось. Я высказала то, во что верила, что чувствовала самим нутром, и готова была сражаться, чтобы это свершилось. Но я с нетерпением ждала ответа Бодиль, ведь теперь, когда она пробудила мой голос, я страстно желала ее одобрения.

– Ты согласна?

Она склонила голову:

– Стейнунн разнесет весть в своих песнях, и лишь время покажет, как Скаланд воспримет случившееся. Но скажи мне вот что, Фрея. Бьорн прав насчет Гриндиля. Как же ты предлагаешь нам его взять?

Я прикусила щеки, а потом призналась:

– Я никогда не видела этой крепости, Бодиль. Не участвовала ни в чем, кроме мелких стычек. Пока Снорри меня не забрал, я из своей деревни дальше чем на полдня не отходила, так что не мне вам указывать, как вести осаду. Но…

Она улыбнулась и снова пошевелила костер, заставляя искры взметнуться вверх.

– Но?

Ответ вертелся на языке, но мне было трудно его выговорить – уж больно высокомерно он звучал. А мне совсем не хотелось возомнить о себе невесть что. Беда была в том, что чем больше я говорила, тем лучше понимала, как объединить Скаланд. Не путем стратегий и побед, хотя и они тоже важны, но через веру.

– Победу должна одержать я. – И, сглотнув ком, я добавила: – Чтобы Скаланд пошел за Снорри, они должны уверовать, что боги желают видеть его конунгом. Что такова судьба. И чтобы это случилось, я должна сыграть свою роль, иначе никаких сказаний обо мне сложено не будет.

– Верно, ты должна сыграть свою роль, – кивнула Бодиль. – А мы сыграем свою, подготовив тебя. Завтра ты будешь тренироваться со мной и моими воительницами.

Меня охватило волнение – и одновременно ухнуло в пятки сердце, ведь я думала, что Снорри заставит меня вернуться к занятиям с Бьорном. Что мне не оставят выбора, а значит, никто не задаст лишних вопросов, почему я провожу с ним столько времени.

– Мастерство Бьорна не знает равных, – словно почуяв мои мысли, произнесла Бодиль, – но он бьется как мужчина, слишком полагаясь на грубую силу, не говоря уже про этот его топор. Ты должна научиться сражаться как женщина, и только другие женщины могут этому научить. Со Снорри я переговорю.

– Спасибо, – пробормотала я. – Ты оказываешь мне честь.

Бодиль тихо фыркнула и поднялась на ноги.

– Скаландцы не славятся бескорыстием, Фрея, и я не исключение. Я хочу подняться на гребне, а не пойти ко дну, и лучший для меня способ – это быть рядом с тобой. Ты умная, пылкая женщина с добрым сердцем – достойная.

Смесь честности и лести в ее словах вызвала у меня улыбку, но та мгновенно увяла, когда ярл добавила:

– Ты права. Чтобы скаландцы за тобой последовали, они должны услыхать о твоих подвигах и победах. Но помни, эти подвиги и победы должны быть достойны вождя, а иначе это всего лишь базарные сплетни. А последствия сплетен не всегда касаются того, о ком судачат.

Она заметила. Упрек за то, что происходило между мной и Бьорном, после похвалы обжег меня куда больнее, и я заметно вздрогнула, едва сумев кивнуть.

– Этой ночью я и мои девы будем чествовать павших, – сказала Бодиль. – И, думаю, Стейнунн пропоет часть баллады, которую сложила, чтобы разнести весть о твоей боевой славе. Мы желаем, чтобы ты к нам присоединилась, Фрея.

Не дожидаясь ответа, она растворилась во тьме.

Ссутулившись от холода, я уставилась в огонь. Бодиль вполне ясно меня предупредила, и пусть я не услышала ничего нового, в чужих устах истина будто обрела плоть. Последствия теперь пугали меня еще больше, ведь Бодиль была права: не мне достанется, если Снорри узнает, что я хочу его сына. Пострадает моя семья. Пострадает…

– Вижу, она наконец от тебя отстала.

Бьорн снова сел рядом, и я оцепенела.

– Следи за языком при ней, Огнерожденная. Слишком уж много она слышит.

– Знаю. – Язык онемел, в горле встал ком, и вдруг накатило желание разреветься.

Что Снорри сделает с Бьорном, если узнает, что я в него втрескалась?

Нутро сжалось от дурноты. Снорри одержим тем, чтобы стать конунгом, он доказал, что пожертвует ради этого всем и вся. Он заботился о Бьорне и, казалось, искренне верил, что судьба его сына переплетена с моей, но если до его ушей дойдут нужные сплетни, это с легкостью резко изменится.

Я встала.

– Бодиль дает хорошие советы, – сказала я. – Она предложила мне тренироваться с ней и ее девами, и я согласилась. Мне есть чему у них поучиться.

– Ты едва ее знаешь, – резко бросил Бьорн.

– Значит, придется познакомиться получше.

И чтобы предательское сердце меня не выдало, я развернулась и пошла к воительницам, танцующим вокруг дальнего костра.

– Угостите кубком? – спросила я, приблизившись.

Бодиль рассмеялась:

– Конечно. Для нас честь пить с Фреей Огнерожденной!

Одна из дев сунула мне в руку кубок медовухи, и пока женщины выкрикивали мое имя, я принялась жадно глотать. Расхохотавшись, я протянула кубок за добавкой, а потом позволила им втянуть меня в свой танец.

Ударяя ногами о землю в такт барабанам, я вскрикнула, когда кто-то подбросил в огонь дров, и угольки с искрами взметнулись в ночное небо. Медовуха разливалась по венам, мир вертелся, а мы все кружили у костра. Женщины сбрасывали тяжелые одежды, жар обжигал нам кожу. Мы чтили и мертвых, и богов, в чертоги которых они ушли, напевая их имена и прославляя их деяния.

Когда я в последний раз танцевала? Когда в последний раз почитала богов как положено? Когда в последний раз окружала себя женщинами, которых однажды, возможно, назову подругами?

Мужчины, привлеченные хмелем и обнаженной кожей, попытались приблизиться, но девы Бодиль отогнали их копьями и хохотом.

– Здесь место для женщин! – крикнула ярл. – Прочь отсюда – или познайте наш гнев!

Ухмыляясь, я тоже взялась за копье и вступила в шутливую перепалку. Сквозь толпу окруживших нас мужчин я встретилась взглядом с Бьорном и вскинула копье, подстрекая его подойти. Но тот лишь покачал головой и скрылся в лесу.

А потом все вдруг замерли, грохот барабанов растворился в безмолвии. Причину я поняла уже спустя удар сердца, когда столкнулась взглядом со Стейнунн. С ее плеча свисал на ремне малый барабан. Скальд подождала полной тишины, а потом начала выстукивать медленный, зловещий ритм.

Бодиль встала рядом и поддержала меня под локоть, когда я пошатнулась – равновесие вдруг подвело.

– Ты когда-нибудь слышала, как скальд поет о твоих собственных деяниях, Фрея?

Я покачала головой, испугавшись того, как сердце вдруг забилось в такт барабану Стейнунн.

– Тех, кто не был в пещерах с драугами, ждет захватывающее приключение. Чистейшей воды услада, – продолжила Бодиль. – Но ты… ты будто снова вернешься в темноту, где чудовища нападают со всех сторон.

Ладони вспотели. Я отхлебнула медовухи, хотя знала, что перебрала:

– Ладно.

Стейнунн разомкнула уста – и полилась песнь без слов, нарастая вместе с ритмом. На меня обрушились ее чары, мир завертелся. Я моргнула, уже не понимая, что вижу, но это был точно не сгоревший Хальсар. Стоял день, солнце казалось странным и размытым, словно я смотрела на него сквозь мутное стекло, и я сглотнула подступающую к горлу желчь, когда передо мной возник Хаммар.

Я смутно осознавала, что Стейнунн повествует о нашем приближении к горе, что путь вверх по южному склону преграждали враги, что это испытание, которое ниспослали мне боги и передал дух. Но я слышала не скальда, а ветер. Перестук висящих на деревьях костей. Хруст под копытами лошадей. В нос ударил удушающий смрад гнили, и я стиснула зубы. Страх железным обручем сжал мне грудь, сдавил так, что я едва могла вдохнуть, наблюдая, как я сама слезаю с кобылы.

Я поняла: я смотрела глазами Стейнунн, чувствовала то, что чувствовала она, когда мы шли ко входу к пещерам. Из темноты вырвался пар, рев резанул по ушам, все вокруг восхищенно ахнули, а я невольно отшатнулась на шаг.

Вид сменился, и теперь я смотрела своими глазами, я шагнула во мрак, дыхание сбилось, вспыхнул топор Бьорна. Под ногами клубился зловонный туман, я пробиралась мимо тушек мертвых животных, и вдруг ощутила, как все вокруг переступали с ноги на ногу, улавливая мой трепет.

– Мне это не нравится, – пробормотала я, чувствуя, как снова подкатывает дурнота. Стейнунн ускоряла время, и перед глазами мелькали лишь вспышки мгновений, где я все поднималась и поднималась вверх. – Мне плохо.

– Спокойно, – произнесла Бодиль. – Это просто память. Ты не там.

Но я видела только, как Бьорн осторожно продвигался по узкому проходу, зная, что грядет, что на нас вот-вот набросятся драуги. Он выругался, споткнувшись о кубок, и тот пролетел мимо моих ног.

В чужих ботинках.

Я не успела подумать о незнакомых красных шнурках на кожаных ботинках, как в уши ударил рев вздохнувшей горы, нарастающий барабанный бой, скрежет костлявых ног по камню. Накатило головокружение и волна тошноты, я вывернулась из хватки Бодиль и рухнула на колени.

– Ты в порядке, Фрея? – смутно расслышала я ее голос прямо перед тем, как безвольно завалилась на бок, и мир погрузился во мрак.