– Не ожидал тебя тут встретить. – Легкий тон Бьорна совершенно не вязался с напряжением, которое буквально от него исходило. – Путь из Нордланда во Фьялльтиндр долог. И опасен.

– Я ощутил страстное желание доказать богам свою преданность, – ответил Харальд. – Не хочу, чтобы Тор взирал на меня с немилостью, когда я выйду в море этим летом.

Высокая женщина тихо фыркнула от смеха, и мед в моем желудке превратился в желчь. Выйти в море летом означало набеги, а ближайшей целью Нордланда был Скаланд.

Бьорн не мог этого не знать.

– Путешествие задумал? – тем не менее поинтересовался он. – Говорят, в теплые месяцы побережье особенно прекрасно.

Конунг слегка улыбнулся и повел плечами – движение вышло изящным благодаря высокому стройному стану. По правде сказать, не испытывай я к нему отвращения на уровне чутья, то сочла бы его вполне привлекательным – высокие скулы, золотисто-каштановые волосы, ниспадающие волнами до плеч, короткая борода с золотой заколкой.

– Посмотрим, что нам всем уготовили норны. Уже свершились удивительные события.

Взгляд его невероятно бледных серых глаз впился в мои, и я сразу поняла, что речь идет обо мне. Удивительным событием была я. Бьорн убил его лазутчицу, но конунг Харальд все равно знал, кто я и что собой представляю.

– Ты и есть дева щита, верно? – подтвердил он это своим вопросом. – Как тебя звать?

Скрывать правду было бессмысленно.

– Фрея, дочь Эрика.

– Удивлен, что ты еще жива, – произнес Харальд. – Многие жаждут твоей смерти, ибо не желают единого Скаланда под власть конунга и уж тем более – присягать Снорри. И все их попытки тебя убить, как они клялись, гляжу, провалились.

Бьорн беспокойно переступил с ноги на ногу, и я задумалась, не размышляет ли он о том же, что и я: не причисляет ли Харальд себя к числу тех, кто хочет моей смерти? На землях Фьялльтиндра, может, и запрещено оружие, но что мешает людям конунга устроить засаду за их пределами?

– Капля прозорливости подсказала бы тем, кто жаждал смерти Фреи, что есть иной путь, – заметил Бьорн. – Путь, который стоит риска, раз уж боги говорили о грядущем, что еще не наступило.

Витиеватая фраза резанула слух, но король заговорил прежде, чем я успела вдуматься в ее смысл.

– Значит, шепотки, что разносятся по Фьялльтиндру, правдивы? Она изгнала драугов из пещер? – Не дожидаясь ответа, Харальд склонил голову и спросил: – И каким же образом? Их не одолеть оружием смертных, а Хлин лишь защищает.

– Похоже, ей благоволит не только Хлин.

Вот это вряд ли – с тем, как Тюр с удовольствием сжег мне полруки. Но если, убедив тех, кто спит и видит меня мертвой, в том, что мне благоволят все боги, я смогу их удержать от попыток вонзить мне в сердце нож, я была готова об этом орать день и ночь. Честь честью, но всему есть предел.

Конунг вскинул бровь:

– Любопытно.

Сзади раздался глухой топот множества ног. Я мельком бросила взгляд через плечо. К нам спешили Снорри, Ильва и воины.

– Ярл Снорри. Или теперь уже конунг Снорри? – Харальд широко улыбнулся, хотя тепла в этой улыбке было мало. – Сколько лет, сколько зим. Я как раз беседовал с Бьорном. Нам его не хватает, мы бы многое отдали, чтобы вернуть его в Нордланд.

Меня пробрал озноб.

– Харальд. – Снорри встал рядом с Бьорном и, пропустив колкости мимо ушей, процедил: – Вижу, ты уже познакомился с моей новой женой.

Взгляд Харальда потемнел, и я поняла, что Снорри все-таки ответил на угрозу конунга. Если предсказание сбудется и Скаланд объединится под властью одного, мы не только сможем отражать набеги Нордланда, но и сами получим силу для набегов на них.

– Да. Фре-е-ея, – протянул Харальд без тени страха. – Красива и столь же грозна. Да принесет она тебе много детей, а также корону, мой старый друг.

Снорри скрестил руки на груди, сжав зубы.

– Отрадно, должно быть, наконец обрести деву щита из пророчества, и все же ходят слухи, что она обошлась тебе куда дороже, чем принесла пользы, – продолжал конунг. – На Хальсар напали, Гнут перебил часть людей, еще больше вы потеряли по дороге сюда. Я бы опасался, что истолковал слова Саги неверно.

– Мы здесь, чтобы принести жертву богам, – оборвал его Снорри. – А не для праздной болтовни с врагами.

– Враги – такое суровое слово. Особенно учитывая, что мы когда-то были друзьями.

– Когда-то, – ощерился Снорри. – А потом ты убил мою провидицу и украл у меня сына! Держал его при себе как трэлла!

На лице конунга промелькнула тень, но затем быстро вернулась прежняя улыбка.

– Как заложника, которого я растил, словно родного сына, в честь нашей дружбы, – поправил Харальд. – И что мне оставалось? Несмотря на мою невиновность, ты во всеуслышание винил меня в гибели Саги, чтобы заручиться поддержкой народа для набегов на мои берега. Не держи я Бьорна при себе, ты бы их осуществил. Ты устроил бы резню, и началась бы война.

– И война начнется. – Снорри придвинулся к конунгу почти нос к носу. – Ты больше не сможешь прикрываться моим сыном, Харальд. Скоро он выйдет против тебя на поле битвы, бок о бок с девой щита, и Нордланд истечет кровью, как истекал Скаланд все годы, что ты лишал его возможности обрести конунга. Пред ликами богов, – он яростно ткнул в сторону изваяний, – клянусь, так и будет!

Я прикусила щеки. Снорри не только жаждал стать нашим конунгом, но и собирался обратить Скаланд в орудие против человека, который якобы мешал ему воплотить предсказанную судьбу.

Сердце заколотилось, перед глазами замелькали образы драккаров, плывущих через пролив на войну с Нордландом, и меня одолевали смутные чувства. Отчасти я ликовала при мысли о том, чтобы нанести удар тому, кто разлучил Бьорна с семьей ради собственной выгоды. Однако я помнила рассказы Бьорна о доброте жителей Нордланда.

Я глянула на него искоса. Он смотрел не на спорящих, а в пол.

«Сделай что-нибудь! – требовала я мысленно. – Скажи хоть слово!»

Но Бьорн будто почти не замечал разгоревшейся перед ним перепалки.

Меня захлестнула ярость, я терпеть не могла видеть его таким – когда он сам не свой. В присутствии человека, который держал его в плену, Бьорн должен был рвать и метать, а он стоял неподвижно, опустив голову. И гнев развязал мне язык.

– Тот, кто прячется от битвы за спиной ребенка, – трус, который не достоин Вальхаллы. В смерти тебя заберет Хель, конунг.

Едва слова сорвались с губ, как под ногами задрожала земля. Все в чертоге встрепенулись, кроме Снорри. Он рассмеялся.

– Видишь? – произнес ярл. – Боги ей благоволят.

– В самом деле, – ответил Харальд. – А она куда более грозная, чем я ожидал.

Шагнув в сторону, он добавил:

– Не буду стоять перед тобой и богами, старый друг.

Снорри фыркнул, потом схватил меня за руку и потащил вперед. Остальные последовали за нами, в том числе и Бьорн. Однако, когда мы прошли мимо, Харальд снова подал голос:

– Бьорн. Что стало с Рагнхильдой?

Бьорн замер и обернулся.

– Мертва, но ты и сам это явно знаешь.

Харальд склонил голову в знак согласия:

– Кто лишил ее жизни?

Молчание.

– Какое это имеет значение? – вмешался Снорри, вставая между Бьорном и Харальдом. – Она шпионила за мной и поплатилась.

– Никакого, – пожал плечами Харальд и встретился со мной взглядом. – Однако твое лицо было последним, что она видела, Фрея, и это стоило ей жизни. Пойдем, Тора.

Не говоря больше ни слова, конунг Нордланда и высокая женщина покинули чертог, оставляя нас наедине с изваяниями богов.

– Не Харальд сейчас нас должен заботить, – напомнила Ильва, подталкивая Снорри в противоположном направлении. – Сейчас он даже не угроза.

– Женщина с ним – дитя громовержца Тора, – произнес ярл. – И он явно взял с собой Скади, обе смертельно опасны.

Я понятия не имела, кто такая Скади, но дети Тора способны призывать молнии, а это уже само по себе внушало ужас.

Если Ильва и разделяла мою тревогу, она не подала виду, лишь сказала:

– Ни одна не призовет чары в пределах Фьялльтиндра, так что препятствием они станут потом. Мы должны сделать то, ради чего пришли. Все твои клятвы о войне станут пустым звуком, если Фрея не принесет жертву, и боги ее покарают.

Снорри не поддавался, не отрывая взгляда от дверей, через которые удалился Харальд, но затем зарычал, достал из кармана горсть серебряных монет и сунул их мне в ладони.

– Проси богов о милости.

«Сам проси», – хотела сказать я, но молча кивнула и пошла к изваяниям.

В чертоге не было настила, лишь голый камень, и через него протекал ручей, чьи рукава образовали островки, где стояли боги. У ног каждого лежали груды подношений, и я переступила воду, чтобы положить у изваяния Ньёрда монету.

«Ньёрд, я прошу твоего прощения за…»

Я запнулась, когда на меня нахлынули воспоминания. Не о том, как со мной обращался Враги, но о том, как он злоупотреблял силой, которую даровала ему кровь Ньёрда. Я вспомнила, как он ради забавы раз за разом выбрасывал на берег кита. Вспомнила всю рыбу, которая могла накормить людей, но из-за его беспечности сгнила на берегу.

«Он осквернил твой великий дар».

Я положила следующую монету у ног богини, в честь которой меня назвали, и сразу подумала о брате.

«Фрейя, прошу, принеси Гейру и Ингрид любовь и счастье. И много малышей», – добавила я, зная сокровенное желание подруги.

С Бьорном, Снорри и Ильвой, следовавших за мной по пятам, я переходила от одного бога к другому, делала подношение и просила их ниспослать милость тем, кто мне дорог. Тем, кто нуждался в помощи. Тем, кто ее заслуживал.

Когда настал черед Локи, я подумала о себе. Локи – бог хитрости, он наделял своих детей способностью принимать чужой облик, и к его благосклонности взывали обманщики.

А я со всей своей ложью – обманщица чистейшей воды.

«Локи, прошу…»

Я осеклась, не решаясь просить его даровать мне красноречие лжеца, чтобы лучше поддерживать маску. Хоть я и была вынуждена играть эту роль, внутри я не такая. Поэтому я не попросила ни о чем, лишь положила монету.

Когда я повернулась к последнему богу, Одину, Всеотцу, Снорри заговорил:

– Я больше не могу молчать, Бьорн.

Пока я делала подношения, никто не нарушал тишину, поэтому я замедлила шаг, сгорая от любопытства, что же Снорри скажет, думая, что я его не слышу.

– Почему ты просто встал, как истукан? Удерживая тебя, Харальд лишал Скаланд конунга, и пока я клялся отомстить, ты трусливо поджимал хвост, словно побитый пес.

В моей груди вспыхнул гнев, но я прикусила лишь губу.

– Выбор был невелик, либо стоять столбом, либо устроить резню на священной земле Фьялльтиндра, – ответил Бьорн. – Радуйся, отец, что я сдержал ярость.

Снорри, которого слова сына явно не убедили, фыркнул:

– Ты орудие, им и будь. Вселяй страх в сердца наших врагов. Докажи, что ты достоин огня Тюра.

«Огрызнись, – мысленно призывала я Бьорна. – Поставь его на место!»

– Да, отец, – только и ответил он.

Нахмурившись, я переступила натекшую воду и положила монету к ногам Одина.

– Один, – шепнула я.

«Всеотец, если на то будет твоя воля, молю, освободи Бьорна от бремени его прошлого, чтобы он обрушил свою месть на тех, кто ее заслуживает. Прими мое подношение за него».

По телу пробежал озноб, кожа покрылась мурашками. А потом ощущение вдруг исчезло, оставляя меня без сил. Я несколько дней почти не спала, взобралась на гору, полную чудовищ, сражалась словами и клинками. Все, чего я желала, – это свернуться клубком где-нибудь и не шевелиться до самого рассвета.

Вот только, судя по ритмичному бою барабанов снаружи, о сне можно было забыть.

– Обряд начинается, – сказала Ильва. – Мы должны приготовиться, живо.

В окружении воинов мы направились к малому чертогу, который, по всей видимости, выделили для Снорри. Остановившись снаружи, мы подождали, пока Ильва начертит углем на двери руны. Когда она закончила, знаки ярко вспыхнули, а потом будто впитались в древесину.

– Пока мы зовем этот чертог домом, его порог не переступит никто со злым умыслом против любого из нас, – пробормотала Ильва. – Хотя ничто не помешает им его сжечь вместе с нами.

– Я выставлю часовых, – сказал Снорри, затем жестом приказал мне войти.

Убранство было простым: множество лежанок, очаг, да и все.

– Где Стейнунн? – спросил у Бьорна Снорри с искренним беспокойством. – Погибла?

– Идти с нами для нее было верной смертью, – ответил Бьорн. – Я отослал ее с твоим воином. Сказал попытаться вас догнать.

Снорри помрачнел:

– Мы ее не видели. Я отправил ее с вами не просто так, Бьорн.

Опасный блеск в глазах Бьорна подсказывал, что он подумывал усугубить раздор, поэтому я поспешила вмешаться.

– Она упиралась до последнего и согласилась уйти, лишь когда я дала слово рассказать ей все, что она пожелает узнать. И хорошо, что она не пошла с нами, драуги бы точно ее разорвали. – Когда это явно не убедило Снорри, я добавила: – Стейнунн сама мне говорила, что ее чары куда сильнее, когда песнь повествует глазами того, кто преодолевал испытание. Поэтому лучше, чтобы она спела мою историю, не будучи под влиянием того, что увидела бы сама.

Я затаила дыхание, пока Снорри молча взвешивал мои слова. Наконец он кивнул:

– Поведаешь ей все при первой же возможности. Увы, я хотел, чтобы она спела о твоем рождении в огне и клейме для всех кланов, но теперь это придется отложить.

– Я все ей расскажу, – солгала я, потому что в пещерах были мгновения, о которых миру знать уж точно не нужно.

Снорри коротко кивнул и снова повернулся к Бьорну, а Ильва втолкнула меня за полог:

– Раздевайся. Все мои рабыни погибли, чтобы ты жила, так что мыться тебе придется самой. Живо.

«Вы их убили, а не я», – хотелось мне сказать. Но я лишь стиснула зубы и стянула сперва кольчугу, а потом и одежду под ней, содрогаясь от запаха пота, металла и крови, въевшегося в кожу. В кучу на полу полетели штаны и ботинки, и я понадеялась, что у меня будет время все постирать, прежде чем придется надевать снова, ведь вонь станет только хуже.

Нам принесли ведро горячей воды, и я с трудом принялась расплетать косы левой рукой. Правая ужасно занемела, и без того стянутая шрамами кожа полопалась от ударов по драугу.

– Проклятие, а не девка. Бестолковая. – Ильва поспешила мне помочь. – Голову в ведро.

Она быстро вымыла мне волосы, затем оставила меня оттирать грязь с тела тряпицей. Достав из мешков простое платье, Ильва помогла мне в него влезть, а уже потом оделась сама.

– Что будет ночью? – спросила я, наконец-то получив возможность узнать ответы на вопросы, которые я от себя гнала. За то, чтобы я оказалась здесь для обряда, заплачена чудовищная цена, а я до сих пор понятия не имела, что должно свершиться.

– Все, кто добрался до Фьялльтиндра, принесут жертвы богам, – сказала Ильва. – И ты тоже.

– И все?

Не то чтобы я жаловалась. Если от меня нужно всего лишь прирезать курицу, я это сделаю и глазом не моргнув.

– Потом будет пиршество, но ты немедля вернешься сюда, в безопасность. Здесь тебя защитят руны.

Ильва подошла к стене, где на крюках висела дюжина масок, выбрала ту, что изображала ворона, с ниспадающим плащом из черных перьев. Ильва надела ее мне на голову, и я, подняв взгляд, увидела над своим лбом хищный клюв. Пеплом она нанесла мне тени под глаза, будто я готовилась к битве.

– Как только вы от нас отделились, мы послали в Хальсар вестника, – сказала Ильва, сама надев маску с оленьими рогами. – Рагнар уже мчится сюда с остатком нашей дружины, чтобы мы спустились с горы живыми.

– Они оставят Хальсар без защиты?

– Да. – Ее взгляд был холоден как лед. – Надеюсь, ты ценишь то, что для тебя делается.

И все это ради того, чтобы я прирезала курицу на глазах у толпы.

Словно прочитав мои мысли, Ильва схватила меня за плечи и немигающе уставилась из-за маски.

– Ты – дитя богов, девочка. Ты – одна из судьбовольных, а значит, каждый твой поступок имеет силу изменить твою судьбу и судьбы всех вокруг, к добру или к худу.

Уже не в первый раз эта истина вызывала во мне гнев. Отчаянное желание быть простой смертной, чтобы каждый мог шаг был уже вплетен в полотно судьбы. Ибо мне казалось, что я несусь по неизведанной тропе, где легко сбиться с пути, увлекая себя и всех, кто мне дорог, в пропасть.

Ильва, поджав губы, оглядела меня с головы до ног:

– Времени больше нет, сойдет и так.

Шагнув за полог, мы увидели Снорри и Бьорна, что ждали без масок, в тяжелом молчании. Оба сняли кольчуги, и Бьорн оттер с лица кровь, под зелеными глазами залегли глубокие тени. Измученный, он все равно непоколебимо встал рядом со мной, и его отец одобрительно кивнул, прежде чем выйти наружу, к остальным воинам.

Снорри с Ильвой повели нас меж деревьев в ту сторону, куда двигались сотни людей. Многие надели искусно сделанные маски, как у меня, их часто дополняли украшенными шкурами или накидками из перьев, отчего казалось, что на обряд стекается стадо зверей.

Бьорн шагал слева, настороженно окидывая взглядом каждого, кто к нам приближался. Одна женщина почему-то шла против потока. Ее лицо было скрыто маской из вороньих перьев, что сливались с темными волосами. Бьорн напрягся, когда она очутилась рядом, а у меня екнуло сердце – угроза мерещилась мне на каждом углу. Но женщина лишь пробормотала:

– Каким путем ты следуешь?

Я оторопело заморгала и открыла было рот для ответа, но Бьорн схватил меня за руку и потянул вперед.

– Похоже, многие уже вкусили грибного отвара.

Нахмурившись, я обернулась на женщину, но та уже скрылась за деревьями, поэтому я перевела взгляд туда, где пылали факелы, выхватывая из тьмы толпу из сотен людей, что собрались перед огромным плоским камнем. Барабаны отбивали все тот же ритм, низкий и зловещий, и сквозь листву в небе виднелась полная луна.

Словно только нас и дожидаясь, барабаны загремели с новой силой, и появились годи с чашами в руках, предлагавшие каждому, кто проходил мимо, сделать глоток. Один шагнул к нам, но все воины покачали головой.

– Ты выпьешь, – шепнула мне Ильва, когда и Снорри, и Бьорн тоже отказались. – Отвар приблизит тебя к богам.

Прикасаться к этому пойлу было последним, чего мне хотелось. Даже на расстоянии я чуяла землистый, мускусный запах грибов и не страдала излишней наивностью, чтобы не понимать, что случится.

Годи с улыбкой поднес чашу к моим губам. Я притворилась, что пью, но Ильву не провела.

– Думаешь, они слепы? – прошипела она. – Думаешь, они не узнают?

Да плевать богам, хлебну я грибного отвара или нет, а вот Ильва точно вольет всю чашу мне в глотку, так что я все-таки сделала крошечный глоток. Сама Ильва от него отказалась, и Бьорн тихо рассмеялся, глядя на мою кислую мину.

– Пусть отвар подарит тебе сладкие видения, Огнерожденная.

Твою ж мать.

Никакие видения меня не прельщали, но, кроме как сунуть два пальца в рот и блевануть у всех на глазах, уже ничего не оставалось.

Я выглянула из-за голов тех, кто выше меня. Мужчина поднял на алтарь козла. Животное, казалось, мало что осознавало, а потому и не выказывало страха перед неминуемой гибелью. Грохот барабанов нарастал, слова мужчины, обращенные к богам, тонули в их рокоте. Клинок из белой кости сверкнул в лунном свете, брызнули алые капли, и животное обмякло. Его кровь полилась по выдолбленным в камне желобкам в подставленные чаши. Годи макнул в нее ладонь и отметил ею лица тех, кто принес эту жертву. Кровь стекала по их лбам и щекам, и я могла поклясться, что слышу, как ее капли ударяются о землю, хотя это было невозможно.

Меня пробрала дрожь, в воздухе буквально звенела сила, которой я никогда еще не ощущала. Словно сделанное и сказанное здесь имело куда больший вес, чем где-либо. Словно мы и правда оказались ближе к богам.

Мне стало не по себе, и вместо алтаря я уставилась на лысый затылок мужчины передо мной.

Но чувство не уходило.

Воздух сгустился, запахло грозой и дождем. Ощущение усилилось, по коже пробежали мурашки, и я взглянула на своих спутников. Все смотрели на алтарь, а вот Бьорн растирал предплечья, и волоски на его руках стояли дыбом, словно он замерз.

А Бьорн никогда не мерз.

Что происходит?..

Те, кто выпил отвар, пялились на жертвоприношение странным, немигающим взглядом. Я прислушалась к себе – подействовал ли на меня тот крошечный глоток.

А как понять? Как различить, вижу я правду или морок?

Я снова посмотрела на алтарь и обнаружила, что, пока я отвлеклась, его обагрила кровь еще нескольких животных. На лицах людей вокруг алели ее полосы, оставленные руками годи. В нос бил медный запах.

Бум, бум.

Сердце заколотилось в такт барабанам, мир вокруг задрожал.

Бум, бум.

– Пора, – шепнула Ильва мне прямо в ухо. – Только попробуй оплошать.

К алтарю подошел воин Снорри. Вот только в руке он держал не курицу, а веревку, на которой вел быка, и я с трудом сглотнула, чувствуя, как меня подталкивают в спину. Люди расступились, покачиваясь под бой барабанов.

Или они стояли неподвижно?

Всякий раз, глядя на толпу, я видела иное. Я терялась, что явь, а что наваждение от отвара.

Каждый шаг давался со все большей мукой, я задыхалась, будто снова мчалась в гору наперегонки со смертью, но алтарь не становился ближе. Я сорвалась на бег, споткнулась, вдруг оказалась на камне и, протянув руку, коснулась теплой шкуры быка.

Он вздрогнул, повернул большую голову и воззрился на меня. Глаза его походили на черные провалы.

Годи вложил мне в ладонь нож.

Я уставилась на костяной клинок. Кровь на нем кружилась, накатывала, словно морской прибой. Ее смрад меня душил.

– Я его подержу, – вдруг услышала я Бьорна.

В одной руке он сжал веревку, другой обхватил рог животного. Бык был старый, с седой мордой. Он беспокойно переступил – то ли от запаха крови, то ли от толпы, то ли от некоего звериного чутья, что его конец близок.

– Ты знаешь, что делать?

Голос Бьорна звучал глухо, будто он стоял в дюжине шагов, а не совсем рядом.

– Да.

Годи начал взывать к богам, предлагая им жертву, но его крики утонули в поднявшемся ветре. Он трепал на мне платье и вороньи перья, под его натиском шелестела листва, скрипели и стенали деревья.

Годи умолк, и Бьорн проронил:

– Давай, Фрея.

Я сжала нож крепче. В небе сверкнула молния, раскалывая ночь, и снова воцарился мрак. Люди вскинули головы, и как раз в тот момент вниз ринулась стая черных птиц, закружившись хаотичным танцем, а лес ожил воплями зверей, слившихся в нестройный гул. Бык беспокойно переступил с ноги на ногу и взревел.

– Фрея, – прошипел Бьорн, – если он рванет, я не удержу.

Я не могла шелохнуться. Не могла оторвать взгляд от вихря из птиц. Знамения. Знаки, что боги взирают, и я вдруг поняла, что сомневаюсь, такой ли жертвы они ждали. Но дух сказал, что если я этого не сделаю, то поплачусь жизнью.

Молния снова прочертила в небе дугу. Раз, другой, третий, грянул оглушительный раскат грома, но даже он не смог потопить яростный бой барабанов. Бык взвился, пытаясь вырваться из хватки Бьорна, а птицы обрушились вниз, крылья захлестали меня по лицу. Глаза быка закатились.

– Фрея!

Оплошаю – и поплатится моя семья.

– Примите эту жертву, – выдохнула я и полоснула ножом по шее быка.

Он рванулся, увлекая за собой Бьорна, а затем рухнул на колени. Кровь хлынула в желоба, заполняя чашу в руках годи.

Все смолкло, даже барабаны. Вороны растаяли, словно дым.

Я дрожала, глядя, как бык оседает на землю и застывает в смерти.

Никто не говорил. Никто не двигался. Казалось, никто даже не дышал.

Первым очнулся годи. Он поднял чашу и окунул пальцы в ее багровое содержимое. Но мой взгляд приковала не его рука, а сама чаша: кровь в ней закручивалась спиралью, словно в ее глубинах зародился водоворот.

Бам.

Бам.

Бам.

Каждая капля крови, что срывалась с ладони годи, отзывалась в моих ушах так, словно сброшенный с высоты камень, заставляя раз за разом содрогаться.

Годи протянул ко мне руку, и мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не отшатнуться, когда он провел пальцами по моему лицу – горячей кровью по ледяной коже.

Едва его пальцы отстранились, меня ударил порыв ветра, и внутри все оборвалось, словно я ухнула в пропасть. И я увидела их. Вокруг толпы стояло кольцо фигур в капюшонах, и все они сжимали в руках факелы, что пылали серебряным огнем.

Я не могла шелохнуться. Я едва дышала.

– Бьорн, – прошептала я. – Я вижу морок.

– Нет. – У него перехватило дыхание. – Они здесь.

Боги здесь.

Не один, а… а все. Мой взгляд метался от фигуры к фигуре, и я не понимала, что чувствую – потрясение или ужас, или все сразу. Поднялся ветер – и он принес с собой голос, не мужской и не женский, что прошептал:

– Фрея, Огнерожденная, дитя двух кровей, мы тебя видим.

А потом фигуры исчезли.

Я окаменела, не в силах шелохнуться, даже если бы захотела, потому что боги… боги… боги были здесь. И явились они из-за меня.

Оставалось лишь гадать, к добру это или к худу, ведь я все еще понятия не имела, какое будущее они мне уготовили. Почему им было дело до дитя ничтожнейшей из их числа.

Почему я?

Словно разума во мне было не больше, чем в мертвом быке у моих ног, я тупо уставилась на людей. Сколько из них догадались, что это не наваждение после отвара? Снорри, Ильва и их воины – само собой. Но еще и конунг Харальд, задумчиво взиравший на меня из-за спин толпы. Он стоял, скрестив худощавые руки на груди. Рядом по-прежнему держалась Тора.

Ноги подгибались, требуя, чтобы я села, но, к счастью, Бьорну хватило ума взять все в свои руки. Схватив мою окровавленную ладонь с зажатым в ней костяным ножом, он вскинул ее вверх.

– Боги смотрят на нас! – проревел Бьорн. – Так не посрамите их своим пиром!

Толпа радостно взвыла в ответ, и все тут же хлынули в лес, где полыхали костры и ждали кувшины хмельного меда.

– С тобой все хорошо? – спросил Бьорн, стиснув мои ладони.

– Я… я…

Вывернувшись из его хватки, я едва успела спрыгнуть с края камня и рухнула на колени в приступе рвоты. Бьорн стянул с меня тяжелую маску и придержал мои волосы, пока меня второй раз за сегодня выворачивало наизнанку и живот сводило судорогой.

Отплевавшись, я повернулась к Бьорну:

– Почему? Почему они на меня смотрят?

Ответить он не успел. Рядом оказались Снорри и Ильва.

– Теперь в пророчестве не усомниться, – заявил ярл. – Мы должны посадить Фрею в чертог, пока не прибудет подмога, ибо Фрея – слишком ценный приз, и найдутся те, кто рискнет покуситься на покой Фьялльтиндра.

Кое-как поднявшись на ноги, я не стала сопротивляться, и Снорри повел меня мимо десятков костров, где хохотали и плясали пирующие. Наш путь лежал к чертогу, который Ильва оградила рунами, и как только я оказалась внутри, у дверей встали воины.

Переступив порог, я вырвалась из рук Снорри:

– Мне нужно поспать.

На самом деле мне нужно было думать, задавать вопросы, осознать, что произошло. Но усталость дней без отдыха брала свое, и я понимала, что не смогу ничего, пока не провалюсь в забытье хоть на несколько часов. Благо, никто не стал возражать. Пока Снорри, Ильва и Бьорн перебрасывались отрывистыми фразами, я ушла за полог и отмыла лицо от крови.

Не потрудившись снять платье, я рухнула на лежанку и последним усилием накрылась мехами.

«Фрея, Огнерожденная, дитя двух кровей, мы тебя видим»…

Неземные голоса снова зазвучали у меня в голове. Содрогнувшись, я повернулась к пологу, сквозь который виднелись три смутных силуэта.

– Сейчас самое время ковать союзы, – произнес Снорри. – Сейчас, пока явление богов еще свежо в умах, как и то, что они подтвердили пророчество.

Разве боги что-то подтвердили? Они лишь сказали, что видят, а означать это может что угодно.

– Каких-то пару часов назад эти же люди пытались похитить или убить Фрею, и ты думаешь, этого хватит, чтобы они признали твою власть? – Бьорн презрительно фыркнул. – Да они только с еще бо́льшим рвением за нее примутся.

– Поэтому я должен их убедить, что Харальд – угроза для всех, – ответил Снорри. – Поодиночке нас разобьют, но вместе? Он хорошенько подумает, прежде чем соваться на наши берега. Особенно когда мы сами нагрянем к нему с набегом.

– Так вот чего ты добиваешься? – спросил Бьорн. – Сразу пойти на Харальда, с Фреей посреди стены щитов?

Молчание.

– Такое предложение должно тебя воодушевлять, сын мой, – наконец произнес Снорри. – Харальд растил тебя не из доброты сердечной. Он прятал тебя от нас, чтобы отнять у меня предначертанный мне путь конунга. Лишить Скаланд силы, нужной, чтобы стоять против его набегов. Ты должен молить о возмездии.

– Я и жажду возмездия, – огрызнулся Бьорн, и, судя по яду, которым сочился его голос, жаждал он его и впрямь сильно. – Только еще совсем недавно Фрея рыбу потрошила да по дому хлопотала. А ты считаешь, что колдовства и пророчества достаточно, чтобы она, ничего не зная о войне, повела людей в бой. Звучит как верный способ всех погубить.

Я поморщилась, но Бьорн сказал чистую правду, и обижаться было глупо.

– В кои-то веки Бьорн говорит по делу. – Голос Ильвы заставил меня вздрогнуть, я почти позабыла, что она там. – Ты рассуждаешь о войне с Харальдом, когда мы еще не заключили ни одного союза. Давай сперва сделаем первый шаг, затем второй, дабы нам не оступиться.

– Что я и собирался делать, но вместо этого стою и слушаю ваш треп! – Снорри раздосадованно фыркнул. – Оставайтесь здесь с Фреей, а я пойду и договорюсь обо всем, что нам нужно.

– Забери воинов, – сказала Ильва. – Ты должен явить силу другим ярлам.

– Они должны оберегать Фрею.

– Руны никого не пропустят.

Снорри покачал головой:

– Слишком велик риск.

– Ты должен показать ярлам, что обладаешь силой исполнить обещанное, – настаивала Ильва. – К тому же с ней останется Бьорн.

– Ладно, – помедлив, согласился Снорри. – Оставайтесь под защитой рун.

Его сапоги глухо простучали по полу. Полог колыхнулся от сквозняка, когда ярл открыл дверь и вышел.

– Я спать, – холодно бросил Бьорн. – Будить только в самом крайнем случае.

– Я и раньше в тебе не нуждалась, Бьорн, – не менее ледяным тоном отозвалась Ильва. – Не думаю, что в ближайшие часы что-то изменится.

Скрипнула лежанка, на которую приземлился Бьорн, и воцарилась тишина. Как это свойственно мужчинам, он тут же задышал ровно и глубоко, а я все не могла уснуть, ведь разум упрямо ворочал все, что случилось, не желая успокаиваться.

Стоило мне закрыть глаза, как я снова видела явление богов, слышала их странный, слитный голос, подобный грому: «Фрея, Огнерожденная, дитя двух кровей, мы тебя видим». Что это значило? Дитя двух кровей – тут понятно, во мне кровь смертных и бессмертных, как у всех детей богов. Что они видели во мне такого, что заставило их всех разом сойти в мир людей? Что во мне такого особенного? Каким образом они узрели, что я объединю кланы, которые из года в год грабили друг друга и воевали между собой? Кланы, которые не желали объединения?

Потому что Бьорн прав, я вовсе не воительница из легенд, чья слава внушала бы трепет и влекла бы людей за мной следовать. И я не искусный златоуст, чьи речи обладают силой убедить даже самых твердых упрямцев.

Почему я? Почему не Бьорн или кто-то ему подобный?

И… и какое вообще богам дело, будет Скаланд единым или нет? Мы испокон веков раздроблены, как и другие народы, что молятся тем же богам, кроме Нордланда. Какую выгоду сулили богам такие перемены? Почему они избрали для этого меня?

И почему из всех людей они пожелали видеть конунгом именно Снорри?

Кто-то зашевелился, и я узнала мягкую поступь Ильвы. Потом полог колыхнулся от сквозняка.

Я замерла, уверенная, что мои мятежные думы призвали обратно «мужа», но когда воздух снова замер, никто не нарушил тишины.

Из любопытства я потянулась вниз, приподняла край полога и всмотрелась в полумрак. Бьорн растянулся на лежанке – и больше никого.

Ильва ушла.

«Да просто по нужде вышла, – одернула я себя. – Спи, дура, пока можешь».

Перекатившись на спину, я закрыла глаза и сосредоточилась на ровном дыхании Бьорна. Но это лишь заставило меня о нем думать. Я снова перевернулась, снова приподняла полог – и вдох застрял в горле. Бьорн спал на животе, скинув меха, потому что ему вечно жарко, и обнажив спину.

Спи уже, Фрея!

Вот только чтобы оторвать взгляд от твердых изгибов его сильных мышц, нужна была женщина посильнее меня. Я очерчивала взглядом узоры его татуировок и вспомнила, как он вздрогнул, когда я дотронулась до алой ниже затылка. Те, что на спине и плечах, были угольно-черными, и я гадала, как далеко они уходят вниз, исчезая под поясом штанов, и что еще я бы обнаружила, если бы проследила их путь.

Меж моих бедер зародилась сладкая, тянущая боль, и я прикусила губу. Хотелось то рыдать, что я обречена быть неудовлетворенной женой, то рвать и метать от злости по тому же поводу. Раз уж боги так мне благоволят, почему не ниспослали красивого мужика, который знает, что делать с женщиной! Вместо этого мне сперва достался тот, кто считал меня рабыней и одновременно племенной кобылой, а теперь вот, чужой муж. Впрочем, справедливости ради не знать прикосновений Снорри – уже подарок судьбы.

«Трудно сохранить ясность ума перед женщиной, чья красота словно долгожданный берег для скитальца в море».

Мне никогда еще не говорили таких слов, и я упивалась ими, вспоминая их раз за разом – и прикосновения Бьорна к моим рукам. Пронзительность его взгляда, с которой он смотрел мне в глаза. Его жар и силу, когда он прижимал меня к себе, укрывая от холода.

Я хотела снова все это ощутить.

«Это лишь похоть! – рявкнула я на саму себя. – Перетерпи и спи».

Уронив полог, я перекатилась на спину, нырнула руками под меха и задрала платье. Сунув ладонь под исподнее, я ничуть не удивилась, что тело уже отозвалось. С закрытыми глазами я обвела кончиком пальца средоточие истомы, представляя, каково будет ощутить там пальцы Бьорна. Такие большие по сравнению с моими, сильные, огрубевшие, но столь умелые. И я вообразила, что это он дарит мне ласку, а не я сама. Что это его пальцы скользят в меня, а другая рука накрывает грудь.

Прикусив губу, чтобы заглушить стон, я забралась ладонью в вырез платья. Соски затвердели, заныли, жаждая прикосновений. Жаждая его губ.

Фантазия уносила меня все дальше, я чувствовала, как он стягивает с меня одежду, устраивается меж моих ног, как его твердость давит туда, где мои пальцы сейчас искали разрядки. И одна эта мысль чуть не довела меня до грани.

Так с похотью не борются. Так она становится только хуже.

Я все понимала. Понимала, что мечты о Бьорне лишь разожгут мое желание еще сильнее, но мне было плевать.

Ибо я жаждала. Жаждала столько всего, но, казалось, ничего из этого мне заполучить не суждено.

Пик удовольствия уже был совсем рядом, я погрузила пальцы глубже, представляя, что это Бьорн, представляя, как он меня наполнит, и задышала совсем рвано.

Так близко. Так мучительно близко. Волна уже начала меня накрывать…

И тут Бьорн пошевелился.

Я резко отдернула руку, почему-то уверенная, что он почуял, чем я занималась. С пылающим лицом я ждала, что Бьорн сейчас влетит ко мне и начнет обвинять, мол, я ублажаю себя с его именем на губах.

Но он почти бесшумной поступью пересек чертог. Полог качнулся мне в лицо и опал, когда Бьорн закрыл за собой дверь, оставляя меня одну.

Протяжно выдохнув, теперь я принялась ждать его возвращения. Утекали мгновения. Потом минуты. Куда подевались Ильва и Бьорн? Тревога все росла и росла, пока я не смогла больше сидеть на месте.

И я встала с лежанки.

Осторожно приоткрыв дверь на щелочку, я выглянула наружу в полной уверенности, что увижу Бьорна у стены или, по крайней мере, где-то рядом.

Но там никого не оказалось.

И хотя чертог оградили рунами, которые не пропустят никого с дурными намерениями, мне все равно стало как-то не по себе от того, что Бьорн бросил меня тут одну. Особенно вопреки приказу Снорри.

Что происходит?

Тревога разгорелась еще сильнее, и я высунула из двери голову. Вдали, у костров, двигались бесчисленные тени, но у чертога не было ни души.

«Оставайтесь под защитой рун», – эхом отдавались у меня в голове слова Снорри. Я закрыла дверь и привалилась к ней, но сердце в груди не унималось. Допустим, Ильва пошла к мужу. Наверняка взбесилась, что он не взял ее на разговор с другими ярлами.

Но куда подевался Бьорн?

От страха засосало под ложечкой, в голове проносились догадки, одна хуже другой.

Враги охотились не только за мной. Конунг Харальд более чем ясно дал понять, что попытается снова взять Бьорна в плен. Что, если он и его воины поджидали в засаде? Что, если Бьорн вышел по нужде и, пока он поливал ближайшее дерево, они его треснули по башке и схватили? Что, если они поняли, что руны Ильвы их не пропустят, и решили довольствоваться одним пленником? Что, если прямо сейчас они уже волокут его вниз по южному склону горы?

«Ты должна оставаться в чертоге, – сказала я себе. – Здесь руны. А бегать по Фьялльтиндру в одиночку – идиотская затея. Жди Снорри».

Вот только я понятия не имела, когда он вернется. Что, если я проторчу здесь до самого утра, пока Бьорна тащат в Нордланд?

Нужно позвать на помощь, пока не поздно.

Я схватила со скамьи плащ, быстро накинула его и нацепила одну из рогатых масок, молясь, чтобы пирующие не поснимали своих и я смогла среди них затеряться. А потом я вышла в ночь.

Пробираясь меж деревьев, я всматривалась в тени. Мне ужасно хотелось заорать имя Бьорна, но я знала, что так лишь привлеку ненужное внимание.

– Бьорн? Бьорн?! – шипела я вместо этого, а потом совсем отчаялась. – Ильва?!

Тишина.

Нужно было найти Снорри и его людей. Рассказать им, что случилось, пусть прочешут местность. Правда, я знала лишь то, что он намеревался встретиться с другими ярлами, но вот где – я не имела ни малейшего понятия.

Я подобралась ближе к гульбищу у костров и стала высматривать знакомые лица, теперь понимая, почему родители никогда меня сюда не брали. Куда ни глянь, везде шатались пьяные, а кто не шатался, те трахались у всех на виду. Причем не только парами, но и по трое, четверо и даже больше. Не будь я в полной панике, у меня бы челюсть отвисла.

Подобные утехи угодны богам, что упивались плотским. Только я сомневалась, что все эти люди думали о богах, потому что их явно вела лишь жажда наслаждения. А это хорошо, потому что до меня никому не было дела.

– Где тебя, мать твою, носит, Снорри? – прошептала я, хотя сердце кричало: «Где же ты, Бьорн?!»

Мерный бой барабанов сотрясал воздух, но не мог заглушить стоны тех, кто совокуплялся на земле и у деревьев. В масках и без, и все чужие. Может, Бьорн среди них. Может, он покинул чертог в поисках развлечения, решив, что мне хватит ума остаться под защитой рун. От мысли затошнило, но рассудок ее тут же отринул. Слишком многое поставлено на карту, чтобы Бьорн так рискнул.

Но ведь он ушел по своей воле. Отсюда и напрашивался вопрос – почему?

Этот вопрос отдавался у меня в голове в такт барабанам, нутро скручивало узлами, а сердце сжималось так, что каждый вздох давался мне с трудом.

Я блуждала по узким тропинкам, высматривая хоть кого-нибудь, но не встретила ни единого знакомого лица. То и дело накатывала дрожь, ноги подкашивались. Я окинула взглядом другие чертоги, но вокруг них стояли часовые, оберегая покой ярлов и их семей.

Что, если все мертвы?

– Нет, не мертвы, – прошептала я в ответ страху. – Никто не посмеет убивать в пределах Фьялльтиндра. Это запрещено.

Я сделала еще шаг – и тут увидела свет от чертога богов. Его окружали десятки пылающих факелов, и перед ними проскользнула тень.

Подобравшись ближе, я наконец узнала Тору. Раз она здесь, то и Харальд явно тоже, а если он захватил Бьорна, то держит его именно тут. Тора встала у входа и с каменным лицом скрестила руки на груди. Пусть безоружная, пусть ее чары наверняка подавляла здешняя сила, Тора была вдвое крупнее меня, а значит, пробиться мимо нее тихо не выйдет.

Проклятие.

Я обошла чертог, мечтая, чтобы люди перестали смеяться, сношаться и бить в барабаны, чтобы я, мать его, смогла хоть что-то расслышать. Но, зная свой народ, я понимала, что все продолжится до самого рассвета.

Единственный вход стерегла Тора, окон не было. Перешагнув ручей, что струился из-под чертога, я замерла: если вода текла внутри, значит, она как-то вытекала наружу. Пробравшись против течения, я взобралась на скальный выступ, на котором возвышался чертог. Вода сочилась по камню, рождая тихое журчание.

Нащупывая, за что уцепиться, я полезла вверх и мысленно прокляла рога на маске, которые то и дело скребли деревянную стену чертога. Руки онемели от ледяной воды, но мне было плевать, и я всмотрелась в щель, откуда текла вода. И сразу же увидела Харальда.

Он говорил, но из-за журчания и гула пиршества я ничего не слышала. А еще никак не могла разглядеть, к кому он обращался, потому что его собеседника скрывало изваяние Локи. Я окинула взглядом все тени в поисках Бьорна, Ильвы, Снорри или остальных наших спутников – никого. Тогда я вернулась к конунгу.

Он был в ярости, размахивал руками и тыкал пальцем.

С кем же он говорил?

– Думаешь, за это не придется платить? – уловила я обрывок его фразы, когда на миг барабаны стихли, и подалась вперед. – …Он уничтожит все, что тебе дорого, если… лишь так ты убедишься, что Снорри не…

При имени Снорри сердце забилось как бешеное, и я мысленно заорала на вдруг запевших гуляк, чтобы они все позатыкались.

– Хорошая мать оберегает сына… идет на все, чтобы…

Остальное потонуло в пьяных воплях, но Харальд замер, впившись взглядом в невидимого собеседника.

Пение стихло.

– Значит, таков наш план, – сказал Харальд. – Он тебе доверяет. Иди…

Громкий раскат хохота заглушил последние слова, после чего Харальд развернулся и покинул чертог, оставив собеседника в одиночестве.

Я должна была увидеть, кто это.

Через щель в чертог не пролезть, так что я, быстро спустившись, прокралась вдоль стены. Затаилась в тени, выжидая, но двери оставались закрытыми. В груди шевельнулась тревога. Я подобралась к дверям и тихонько толкнула створку.

В чертоге по-прежнему горели огни, освещая изваяния, но ничто не нарушало тишины. Тот, кто был здесь с Харальдом, скрылся.

– Проклятие, – прорычала я, оборачиваясь, и зашарила взглядом по теням в поисках улизнувшего силуэта, но увидела лишь танцующих у костров людей.

Кто это был? Кто сговорился с Харальдом?

Кто-то мне знакомый?

«Хорошая мать оберегает сына»… Тревога сдавила мне сердце. Я направилась к пирующим. Это ведь не могла быть она. Не могла…

Я застыла в нерешительности. Что делать? Искать предателя? Или Бьорна? Или Снорри, чтобы его предупредить?

Мимо, пошатываясь, прошли несколько мужчин. Один чуть не сшиб меня с ног и заорал:

– Давай к нам!

Я не удостоила его вниманием и, подняв голову, увидела ее – женщину, низко надвинувшую капюшон, что шла прямиком к чертогу, где я должна спать.

Где должен спать Бьорн.

К чертогу, защищенному лишь рунами, которые она сама и начертала, потому что все же и хотела, чтобы стража ушла. И сделала она это, чтобы встретиться с Харальдом, потому что сговорилась с ним, желая избавиться от Бьорна и протолкнуть в наследники своего Лейфа.

Это Ильва. Сомнений не осталось.

Сжав кулаки, я смотрела, как она тянется к двери, и уже предвкушала, как ее перекосит, когда она поймет, что ни меня, ни Бьорна там нет. Когда до нее дойдет, что ее план накрылся.

Ильва взялась за ручку и открыла дверь, но как только шагнула внутрь, ее будто сшибло могучим кулаком кого-то из богов. Она шлепнулась на задницу в нескольких шагах от порога.

Я чуть не завопила от восторга. Ее же собственные руны обратились против нее, ибо они преграждали путь всякому, кто желал нам навредить. То есть ей.

Однако ликование мое оказалось недолгим. Кто-то схватил меня за руки и рывком дернул назад, в деревья.