Фьялльтиндр – святилище, что возвышалось на самой вершине горы, зовущейся Хаммар. Раз в девять лет туда со всех окрестностей стекались люди, дабы почтить богов и совершить жертвоприношения. Мне еще не доводилось в нем бывать, родители уверяли, что детям там не место. И сейчас великое собрание проводилось первый раз с тех пор, как я повзрослела.

В большом зале царила суматоха. Когда я вышла, переодевшись в сухое и накинув теплый плащ, там уже ждали два десятка оседланных коней и целая вереница вьюченных животных. Ильва отдавала приказы, сменив дорогой наряд на одеяние воительницы, включая кольчугу и длинный сакс на поясе. Я ничуть не сомневалась в ее умении обращаться с ножом.

Особенно если противник стоял к ней спиной.

– Ты будешь здесь с воинами, которых я оставляю защищать Хальсар, – обратился Снорри к Лейфу. – В мое отсутствие – ты здесь владыка. Разошли весть по моим землям, призывая всех, кто может держать оружие, прикажи готовиться.

– Готовиться к нападению? – Лейф с явным недовольством скрестил руки на груди. – Отец, люди разгневаются.

– Напомни им, что нам благоволят боги, – ответил Снорри, взбираясь на коня. – А если им на это плевать, тогда напомни, что сражающиеся за меня будут щедро вознаграждены.

Отвернувшись от сына, он обратился ко мне:

– Мы потеряли лошадей в пожаре, так что их не хватает. Едешь с Бьорном.

Мне нечего было возразить. Снорри нагнулся и втащил Ильву к себе, и она уютно устроилась у него за спиной. Стейнунн, делившая лошадь с юной рабыней, следила за каждым моим движением, но лицо ее при этом оставалось бесстрастным. Вздохнув, я подошла к крупному чалому мерину Бьорна, на котором, к моему удивлению, тоже блестела кольчуга.

– Что, больше не мчишь в бой с голой грудью? – буркнула я.

Бьорн втащил меня на коня, и мои уставшие руки заныли от такого обращения. Правда, через пару часов о пощаде будет уже молить моя задница. Да и конь, поди, будет не в восторге.

– Ты же будешь ехать у меня за спиной, Огнерожденная, – произнес он, толкая коня пятками, чтобы тот пошел шагом. – И почти наверняка в пути я ляпну нечто, что тебя разозлит. Дорога долгая, а даром молчать я обделен.

– Что правда, то правда, – согласилась я и чуть не взвизгнула, когда Бьорн выслал коня в легкий галоп и я чуть не свалилась.

Я вцепилась в пояс Бьорна, последовавшего за Снорри прочь из Хальсара, но едва мы покинули селение, как мой взгляд зацепился за укутанный в плащ и капюшон силуэт на скалистом выступе. Тот самый, что я увидела на погребении погибших от набега: дым и пепел от него плыли прочь на ветру, хотя воздух вокруг оставался неподвижен.

– Бьорн! – Я ткнула дрожащим пальцем. – Ты видишь там человека?

Он повернул голову, и даже сквозь кольчугу и гамбезон я ощутила, как он напрягся.

– Где? Никого не вижу.

Холодок страха пробежал по спине. Ведь если Бьорн никого не видел, значит, или я теряла рассудок, или это был явившийся лишь мне дух.

– Останови!

Бьорн резко натянул повод, и остальные последовали его примеру.

– Почему вы встали? – громогласно вопросил Снорри.

Я снова ткнула в призрачную фигуру, что так и стояла неподвижно с опущенной головой, а вокруг клубились и осыпались угли с пеплом.

– Неужели никто не видит того, в капюшоне? Пепел? Дым?

По нашему отряду волной прокатилось недоумение. Все смотрели, куда я указывала, и качали головой. Там пустота. А вот лошади, кажется, что-то чуяли: все они фыркали, прижав уши, и били копытами.

– Дух, – выдохнул Снорри. – А может, даже кто-то из богов ступил на смертную землю. Говори с ним, Фрея.

У меня аж ладони вспотели, ибо именно это мне меньше всего хотелось делать.

– Попробуй подобраться ближе.

Бьорн понукал своего скакуна идти, пока тот наконец не уперся копытами, отказываясь приближаться дальше.

– Что тебе нужно?! – крикнула я духу.

– Как учтиво, Огнерожденная. – буркнул Бьорн, но я пропустила его колкость мимо ушей.

Дух повернул ко мне голову, но лицо осталось скрыто. Затем он поднял руку и заговорил хриплым, полным муки голосом:

– Она, судьбовольная, она, дитя Хлин, она, рожденная в огне, должна принести жертву богам на горе в первую ночь полнолуния, иначе ее нить будет обрезана, а предначертанное будущее – расплетено.

Слова осели, и от осознания все мое нутро скрутило приступом тошноты.

– Он ответил? – спросил Бьорн, и я скупо кивнула.

– Да. – Затем я продолжила громче: – Почему? Почему я должна?

– Ей надлежит заслужить свою судьбу, – произнес дух, а затем рассыпался на угли и дым.

Конь взвился на дыбы, и я выругалась, вцепившись в пояс Бьорна, чтобы не свалиться, пока он пытался успокоить зверя.

– Что сказал дух? – тут же вопросил Снорри, объезжая нас на фыркающем коне по кругу. – Он назвался?

– Он велел мне заслужить свою судьбу, – ответила я, выпрямляясь. – Сказал, что я должна принести жертву богам на горе в первую ночь полнолуния, иначе нить моей жизни оборвется.

– Испытание! – В глазах Снорри вспыхнул огонь. – Несомненно, дух был богом, ведь они питают страсть к таким вещам.

Испытание, провал которого обернется моей смертью. Само собой, бурного восторга Снорри я ничуть не разделяла.

– Боги не даруют величия просто так, – заявил он. – Ты должна доказать, что достойна.

Какая ирония: когда-то я жаждала величия, а теперь, когда оно вот-вот могло стать моим, это казалось последним, чего я желала. А еще я ведь судьбовольная. Как мог дух, боги или вообще хоть кто-то знать, что меня ждет? Откуда им знать наверняка, что если я не явлюсь во Фьялльтиндр, то умру? Может, я изменю судьбу и ускользну от этого. Может, я выжду момент, когда все отвернутся, и сбегу. Заберу семью, и вместе мы скроемся от Снорри. Сплету себе новое будущее. Вихрь мыслей вдруг заставил меня пожалеть, что я не согласилась на предложение Бьорна помочь мне бежать.

Словно прочитав мои мысли, Снорри добавил:

– Если ты посмеешь сокрушить судьбу, что мне предначертана, Фрея, то единственной твоей надеждой будет смерть. Ибо гнев мой вспыхнет неистовым пламенем и обрушится на все, что тебе дорого.

Ненависть вскипела в груди, ведь не богов я страшилась. А мерзавца передо мной.

– Хватит терять время! Едем к Фьялльтиндру! – приказал Снорри, разворачивая коня и срываясь в галоп.

Однако вместо того, чтобы мчаться за ним, Бьорн развернулся в седле, обхватил меня одной рукой за талию и усадил перед собой.

– Не думаю, что дух тебе угрожал, Фрея, – произнес он, пока я заново пыталась устроиться. – Скорее предостерегал, что на пути встретятся желающие тебя убить.

– Будто я этого не знала.

– Вершина горы – священная земля. – Бьорн крепко прижал меня к себе рукой. – Там нет места оружию, ибо всякая смерть должна быть жертвой богам, а значит, границы Фьялльтиндра сулят тебе некоторую защиту.

Легче почему-то не стало.

– Сколько еще до горы?

– Завтра достигнем деревни у самого подножия, там оставим лошадей, – ответил Бьорн. – Затем еще полдня подъема.

Ночь под открытым небом. Я сглотнула ком:

– Кажется, нужно ехать быстрее.

К наступлению сумерек лошади совсем выбились из сил, а у меня от множества часов тряски вместе с Бьорном ныло все тело. Судя по громким стонам, с которыми он сполз с коня, рухнул на спину в дорожную пыль и заорал в небо, что утратил способность зачинать детей, ему пришлось ничуть не слаще.

И все же впервые с нашего отбытия из Хальсара в отряде зазвучал смех, поэтому я даже обрадовалась такой небольшой разрядке атмосферы, пусть и за мой счет. Воины дружелюбно толкались и пихали друг друга локтями, ухаживая за скакунами, тир[1], которых взял с собой Снорри, принялись готовить ужин, пока их госпожа восседала на камне, явно считая себя выше всякой работы.

Я замешкалась, не зная, куда мне деться, а потом двинулась к тир. Я не знала, как готовить стоянку к обороне, зато умела развести костер и разделать дичь.

Осторожно сложив горку растопки, я запихнула под нее мха. Иссеченная шрамами рука мучительно ныла, видимо, от того «занятия» с Бьорном, и я с трудом удерживала нож, чтобы высечь искру из кремня.

– Есть способ проще.

Бьорн присел рядом, и в его руке возник топор. Бьорн сунул заплясавшее багровое пламя в мою любовно уложенную кучку хвороста, сбив все набекрень, а потом исчез в темноте.

Я впилась взглядом в оружие, впервые получив шанс рассмотреть его вблизи. Он испускал невероятный жар, хотя пот у меня на лбу выступил скорее от страха, чем от зноя, потому что я слишком хорошо помнила, как топор опалил мою ладонь. Как в одно мгновение, пока я его держала, бурное пламя поглотило мою руку, будто желая испепелить меня всю. Словно сам Тюр жаждал покарать меня за то, что я посмела коснуться оружия, не предназначенного для моих рук.

И все же любопытство оказалось сильнее страха. Я подалась вперед, щурясь от ослепительного свечения. Под трепещущими языками огня сам топор казался выкованным из прозрачного стекла с причудливыми узорами по древку и полотну.

Ощутив на себе взгляды рабынь, я сдвинула растопку на топор и добавила ветки побольше. Дерево мгновенно вспыхнуло, рыжие, золотые и синие языки обычного пламени слились багрово-алым божественным огнем.

– Не опишешь ли, как выглядел дух?

Стейнунн опустилась на землю рядом со мной, и ее плащ опасно скользнул к топору Бьорна. Я тут же потянулась отвести ткань.

– Он был в капюшоне. От него валил дым и сыпались угли, будто под плащом он горел.

– Что ты ощутила, когда его увидела? Какие мысли пронеслись в голове?

Я стиснула зубы. Меня вновь раздражала назойливость ее расспросов.

– Так действуют мои чары, Фрея, – быстро произнесла женщина-скальд, словно почуяв мое недовольство. – Я облекаю сказания нашего народа в песни, но чтобы наделить их жизнью, пылом, я должна повествовать от лица их героев, а не из собственных наблюдений. Я лишь стремлюсь воздать честь твоей крепнущей славе.

– Как-то странно делиться сокровенным с тем, кого я едва знаю.

В глазах Стейнунн мелькнул редкий проблеск чувства, но она тут же отвела взгляд.

– Я не привыкла говорить о себе. Большинство желает, чтобы я воспевала их деяния, поэтому разговор идет о них, а не обо мне.

Раздражение уступило место сочувствию, и впервые с нашей встречи я по-настоящему вникла в слова Стейнунн, задумалась о цене ее дара. Каково это, когда всякий, с кем ты говоришь, печется лишь о том, чтобы поведать свои сказания в надежде обрести славу, и ничуть не помышляет о той, кто сложит о них песнь. Стейнунн служила лишь орудием, прямо как я.

– Я бы хотела узнать о тебе побольше.

Она замерла, затем нервно вытерла о юбку ладони.

– Рассказывать особо нечего. Я родилась в маленькой рыбацкой деревушке на побережье. Когда мне исполнилось четырнадцать, наш ярл взял меня в услужение, хоть и продлилось оно недолго, ибо другой ярл вскоре прослышал о моем даре и щедро заплатил золотом. Так и повелось на многие годы, ярлы просто покупали меня друг у друга.

Как рабыню.

– У тебя не было права выбирать, куда идти?

Стейнунн повела плечом:

– По большей части меня щедро вознаграждали и окружали заботой, и в последние годы моя… свобода возросла.

Она судорожно стиснула зубы на последних словах, но затем улыбнулась, и миг неловкости растаял, как снег. Я открыла было рот спросить, есть ли у нее семья или жаждет ли Стейнунн ее обрести, но тотчас закрыла его обратно. Если семья и была, то не в Хальсаре, и разговор на эту тему может прийтись скальду не по нраву.

– То есть ты хочешь знать, что я ощутила? Так действуют твои чары?

Стейнунн кивнула.

Я уставилась на топор Бьорна, покусывая щеки. Признаться, что меня объял страх, значило пойти вразрез с той легендой, которую Снорри жаждал обо мне разнести, но, если солгать, скальд наверняка меня раскусит.

– Может, если я тебе покажу, – произнесла Стейнунн и, раскрыв полные губы, запела. Так тихо, чтобы услышала только я, ее прекрасный голос начал сказ о набеге на Хальсар. Однако не слова заставили меня ахнуть, а видения тьмы и пламени, что встали перед глазами, заслоняя окружающий мир, и страх, что сдавил грудь, словно тиски.

– Оставь свой кошачий вой тем, кто не пережил той битвы, Стейнунн, – прервал песнь голос Бьорна, скальд умолкла, и образы тут же растаяли.

– Я исполняю приказы твоего отца, – огрызнулась Стейнунн, впервые на моей памяти выказав гнев. – Это Снорри желает множить славу Фреи.

– Мне было страшно, – выпалила я, не желая застрять посреди распри этих двух, явно не питавших друг к другу никаких теплых чувств. – Но я жаждала ответов.

И я затаила дыхание, взмолившись, чтобы этого оказалось достаточно.

– Благодарю, Фрея.

Стейнунн встала и, ни словом больше не обмолвившись с Бьорном, стремительно прошла мимо него.

– Зря ты так грубо, – укорила я Бьорна, когда он опустился у огня на колени. – У нее выбора нет, как и у меня.

Бьорн глухо хмыкнул, но я так и не поняла, было это в знак согласия или наоборот.

– Однажды я позволил ей заглянуть в мои мысли, не осознавая, на что способно ее колдовство. Спустя несколько дней она запела всему Хальсару, и тут я прозрел: ее сила позволила всем, кто слышит ее песнь… стать мной в то мгновение. Увидеть то, что видел я. Ощутить то, что ощущал я. И вынести свой приговор мне за то, чем я никогда бы не поделился, будь у меня выбор. Это… бесцеремонное вторжение.

Мне показалось странным, что Бьорн возмущен тем, что возвеличивало его имя. Он ведь прежде всего захватчик, и для таких воинов нет ничего ценнее добытой в бою славы. Я тоже когда-то жаждала подобного, однако начальные строки о набеге на Хальсар породили во мне отнюдь не гордость и восторг, а ужас. Может, как бы невероятно это ни звучало, Бьорн чувствовал то же самое. И все же…

– Все еще не повод ей грубить.

– Ты, вероятно, передумаешь после того, как она еще пару месяцев будет совать нос в твой каждый поступок и каждую мысль, – пожал плечами Бьорн. – А это мой единственный способ заставить ее отвалить.

Я прикусила щеку, размышляя, стоит ли продолжать спор, и решила его оставить. Жестом указав на топор, я спросила:

– Он всегда такой? Или можешь придать ему вид любого оружия?

Бьорн фыркнул на смену темы, но ответил:

– Всегда только топор. У других с кровью Тюра – меч или нож.

– И он всегда выглядит одинаково, когда ты его призываешь?

Топор вдруг исчез, словно Бьорну не понравилось мое слишком пристальное внимание к нему, как и вторжение Стейнунн в его мысли.

– Более-менее.

Обойдя костер, Бьорн плюхнулся рядом со мной и скрестил ноги.

– А щит Хлин всегда один и тот же?

Я нахмурилась, обдумывая вопрос:

– Он принимает форму того щита, который я держу.

– И ему обязательно быть именно щитом? Или твои чары способны превратить в щит все, что пожелаешь? – Бьорн подхватил котелок и помахал им. – Такие чары кого угодно отвадят перечить тебе на кухне. К слову, готовишь-то ты хорошо?

– Да не будь ты таким гадом… конечно, я хорошо готовлю! – Выдернув котелок из его хватки, я перевернула его и подняла перед собой. – Хлин, защити меня.

Сила хлынула по венам, живительное тепло развеяло холод и обволокло котелок, что засветился ярче костра. Я смутно осознала, что все вокруг замерли, уставившись на меня, но все мое внимание было приковано лишь к Бьорну, который задумчиво изучал котелок взглядом.

Выдернув из-за пояса нож, Бьорн с размаху вонзил острие в мой котелок. Нож отскочил с такой силой, что вырвался из руки, пролетел по воздуху и вонзился в землю. Но вместо того, чтобы его поднять, Бьорн жестом велел мне встать. Покрывшись мурашками, я все же повиновалась, и тревога переросла в страх, когда в руке Бьорна вспыхнул топор.

– Бьорн, – начал Снорри, приближаясь. – Не думаю, что…

– Ты веришь, что я не промахнусь? – спросил у меня Бьорн, будто его отец и рта не раскрывал.

Я судорожно сглотнула:

– Бьорн, у меня в руках котелок.

– У тебя в руках сила Хлин, – поправил он. – Так, может, лучше спросить, веришь ли ты богине? Или веришь ли ты себе?

Верю ли я? Чары Хлин уже сдержали натиск Тюра однажды, но тогда Бьорн был не готов. Что, если на этот раз его топор разрубит мои чары?

Воспоминание о боли, которую я испытала от ожога, нахлынуло так ярко, так живо, что я невольно бросила взгляд на кисть и убедилась, что она не горит. Я задышала чаще, кровь застучала в ушах, а рука с котелком задрожала.

– Бьорн, – прорычал Снорри, – если ты ей навредишь, я вырву твое проклятое богами сердце!

– Ну что, Фрея? – тихо спросил тот, не моргнув и глазом.

Меня захлестнули ужас и дурнота, чутье вопило, умоляя отступить. Сказать, что я не могу. Что мне нужны настоящий щит и время, дабы испытать чары Хлин.

Но дерзкая, хоть и глупая частица моего существа ухитрилась пересилить сдавленное горло и пересохший язык и выдавить всего одно слово:

– Давай.

Бьорн метнул топор.

Я стиснула зубы, сдерживая порыв нырнуть в сторону, намертво вцепилась в котелок, и по ушам хлестнул крик. Багровое пламя, вращаясь, неслось прямо в меня, и крик – мой собственный, что я даже не сразу осознала, – мгновенно утонул в оглушительном грохоте, что расколол воздух, словно удар грома.

Топор отскочил от котелка, проломил ветви деревьев и улетел в небо, где затем погас.

Ильва громко ахнула, но Бьорн лишь расхохотался и с горящим взглядом протянул руку.

– Осторожно!

Я вся напряглась, испугавшись, что чары раздробят ему руку. Но Бьорн с полным бесстрашием прижал к ним ладонь. И они не оттолкнули, а позволили руке Бьорна погрузиться в них, как в воду. Я ощутила легкое давление, когда он коснулся самого котелка, а вот от удара топора совсем ничего не было. Чувство пробежало вверх по руке – и вниз, к моему естеству, словно Бьорн касался не пропитанного чарами железа, а моей обнаженной кожи.

– Получаешь ровно то, что отдаешь, – пробормотал Бьорн, затем посмотрел мне в глаза. – Или, может, точнее – это ты отдаешь то, что получаешь.

Я обдумывала его слова, и весь мир будто растворился, ибо Бьорн был первым, кто по-настоящему меня понял.

Вот только… это было не совсем так.

Меня понимала семья. Меня понимали друзья. Но во мне таились те грани, которые они отчаянно жаждали перекроить, тогда как Бьорн, казалось, принимал меня такой, какая я есть. Поощрял те мои черты, которые остальные в моей жизни пытались подавить. По телу пробежала дрожь, мощная смесь чувств переполнила грудь так, что стало трудно дышать.

А потом Снорри заговорил, разрушив волшебство этого мига.

– Ее чары сильней твоих? Дева щита могущественней тебя?

Я скрипнула зубами, услышав из его уст не свое имя, а титул – напоминание, что для Снорри я вещь, а не живое существо.

Если Бьорна и задели слова отца, он этого не показал, лишь пожал плечами:

– Похоже, что так и есть.

Я ждала, что дальше последует «но». Мол, в бою я против него все равно не выстою. Но Бьорн умолк. Не стал меня принижать, чтобы возвысить самого себя, как поступали многие мужчины.

– Еще одно свидетельство, что ей благоволят боги, – улыбнулся Снорри. – А значит, и мне тоже.

– Да почему?! – не удержавшись, воскликнула я. – Каким образом сила моих чар доказывает, что боги благоволят тебе как будущему конунгу Скаланда?

– Закрой рот, дерзкая девчонка! – протолкнулась мимо Бьорна Ильва, и я опустила котелок, чтобы ненароком не отшвырнуть ее через весь лагерь. – Орудие чего-то стоит лишь в умелой руке, а пророчество было ниспослано для Снорри. Ты без него ничто.

Я снова скрипнула зубами, но ответить не успела.

– Успокойся, любовь моя, – произнес Снорри. – Ей недостает твоего опыта и мудрости, дабы истинно уверовать в богов.

– И то правда, – поддакнул Бьорн. – На два десятка лет недостает, я б сказал. Или на все три, Ильва?

Снорри ударил.

Мгновение назад Бьорн смеялся, а теперь рухнул на колени со струящейся изо рта кровью.

– Ты мой сын, Бьорн, и я тебя люблю. – Голос Снорри звенел льдом. – Но не принимай мою приязнь за слабость. Бесчестишь Ильву – бесчестишь меня. А теперь проси прощения.

На щеках Бьорна заходили желваки, когда он встал, а глаза его сузились, полные гнева.

Нет, чувство было более глубоким.

Бьорн ненавидел Ильву. И ненависть эта клокотала в нем с такой силой, которой я пока не находила разумного оправдания. Он открыл рот, и я напряглась, чувствуя, что с его губ сорвется что угодно, но не извинения. Но Бьорн лишь глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Ильва, прищурившись, скрестила руки на груди.

– Я благодарна, что мой муж сумел спасти тебя от наших врагов, Бьорн, однако ты ежедневно испытываешь эту благодарность на прочность.

– Не лги мне, Ильва, – отрезал Бьорн. – Я прекрасно знаю, как тебя злит, что я стал наследником и занял место Лейфа. Так поимей хоть каплю совести это признать, а не прятать за лицемерными речами.

– Хорошо! – прорычала Ильва. – Я не желаю, чтобы ты наследовал! Слишком уж долго тебя не было, ты теперь скорее норд, чем скаландец. Народ заслуживает правителя из своих. Законного сына!

Я захлопнула рот ладонью, ошеломленная ее словами, а Бьорн и глазом не моргнул.

– Довольно! – заорал Снорри. – Прекратите эту бессмысленную ссору, оба!

Бьорн, будто не услышав отца, опустил голову до уровня Ильвы и произнес:

– Слышал, ты однажды сказала то же самое моей матери.

Я отступила на шаг, ибо хоть и влипла в эту распрю, но перестала быть ее частью. Все вокруг, воины и слуги, старались смотреть куда угодно, только не сюда.

Ильва побледнела, и взревел уже Снорри:

– Кто наплел тебе гнусную ложь?! Ильва была подругой твоей матери, сам знаешь.

– Неважно. – Бьорн отвернулся. – Это минувшее. Это свершилось. Забудь, что я говорил.

И он, решительно шагнув прочь, растворился во мраке.

Снорри направился было следом, но Ильва удержала его за локоть.

– В гневе он не станет слушать, – сказала она. – И чем больше ты будешь отрицать, тем крепче он уверится в своей правде.

– Это Харальд! – вскипел Снорри. – Его уловки. Вливать яд и ложь в уши, искажая саму суть верности.

– Вероятно, – отозвалась Ильва. – И посему возникает вопрос: что еще он нашептал Бьорну за те многие годы, которые твой сын провел под его крылом.

Я скрипнула зубами. Даже в такой момент Ильва умудрялась обращать обстоятельства в свою пользу. Но, к счастью, Снорри тоже это заметил.

– Ты куда лучше ладила бы с Бьорном, если бы не пыталась вечно найти способ его очернить. И ради чего? Возвеличить Лейфа? Я и без того знаю, что мой сын – достойный юноша и вырастет грозным воином, но он не первенец. Не тот, кого избрал сам Тюр, отметив своей кровью.

Я отступила еще на шаг, намереваясь отыскать Бьорна, но тут же пожалела, что шелохнулась, когда Ильва уставилась на меня так злобно, будто это я во всем виновата. Запустив руку в мешочек на поясе, она достала баночку и бросила ее мне.

– Лив сказала, что ты должна втирать мазь каждый вечер. Она облегчит боль и онемение, дабы ты не утратила своей значимости. А теперь иди займи себя чем-то полезным!

Сунув баночку с мазью в карман, я вернулась к костру, где тир сообща хлопотали над приготовлением ужина. Ильва взяла с собой нескольких, все примерно моего возраста и, вероятно, захвачены во время набегов на соседние земли. Жизнь таких девушек тяжела и весьма коротка, если только Ильва не решит однажды даровать им свободу.

– Чем помочь?

Одна уже открыла было рот сказать, что ничего не нужно, и я поспешно добавила:

– Ильва желает видеть меня при деле.

Девушка покосилась на свою госпожу, затем протянула мне ложку:

– Помешивай время от времени.

Я послушно села к огню, но взгляд мой то и дело скользил к границе лагеря в ожидании возвращения Бьорна. Что же значили его слова о матери? Уж не замешана ли Ильва в том, что с ней случилось?

Тысячи вопросов без ответов. Окунув ложку в похлебку, я попробовала ее и едва не скривилась, ведь она оказалась совершенно пресной. Потянувшись к крошечным мешочкам, которые оставили рабыни, я добавила соли и немного приправ, а потом попробовала снова, и теперь похлебка пришлась мне по вкусу.

– Готово.

Рабыни принялись разносить миски, а я села в стороне, за едой размышляя над своей долей. Покончив с похлебкой, я отставила миску и открыла баночку, которую мне дала Ильва. Мазь оказалась похожей на воск и резко пахла, не то чтобы противно, но я все равно закрыла ее обратно.

– Чтобы помогло, нужно все-таки намазать.

Голос Бьорна заставил меня дернуться, я совершенно не заметила, как он вышел из темноты леса. Он уселся напротив меня, по другую сторону костра, подобрал палку, задумчиво поворошил угли и подбросил еще дров. Потом поднял взгляд:

– Ну? Не нанесешь, что ли?

Пальцы сводило от боли, и к утру, вероятно, станет только хуже, но почему-то я все-таки отложила баночку.

В ответ на это Бьорн раздраженно фыркнул, поднялся и обошел костер.

– Дай сюда.

Остро осознавая, что к нам устремились все взгляды, я протянула Бьорну маленькую баночку и поморщилась, когда он зачерпнул немалый такой ком – моя бережливость воспротивилась такой расточительности.

– Ты, видно, понятия не имеешь, сколько сундуков серебра мой отец зарыл в разных концах своих владений, – проворчал Бьорн. – Поверь, ему куда важнее, чтобы ты свободно пользовалась рукой, а платить за мази – пустяк.

Бережливость у меня в крови, но Бьорн был прав. Протянув руку, я ждала, что он просто шлепнет комок мази мне на ладонь. Но вместо этого Бьорн перехватил ее и принялся втирать мазь в искаженную татуировку. Я напряглась, стыдясь его прикосновений к шрамам, пусть он и утверждал, что это метки почета. Но если грубость моей кожи его и беспокоила, Бьорн не подавал виду. Он сосредоточенно хмурил брови, разминая сильными пальцами одеревеневшие сухожилия, согревая теплом своей плоти мою сильнее, чем пламенем.

Не то чтобы я расслабилась.

Расслабиться было невозможно, ибо я не могла закрыть глаза на интимность этого действа. А я была чужой женой. И не просто чужой, а женой его отца.

И все же я не отпрянула.

Тени от огня плясали на руках Бьорна, на загорелой коже, испещренной крошечными белыми шрамами, как от ожогов, напрягались жилы. Я скользнула взглядом вверх по крепким предплечьям, изучая татуировки. Темные чернила давно выцвели, Бьорн явно носил их многие годы. Я гадала, есть ли в них сокровенный смысл, или же то лишь украшения, что пришлись ему по нраву, но прикусила язык и не стала спрашивать.

Не хотела рушить хрупкий момент. Не желала сделать того, что заставит Бьорна отпустить мою руку. Не потому, что под его заботой стихала боль, а потому, что скованность пальцев сменялась все нарастающим напряжением глубоко внутри меня.

Проклятая ты дура, Фрея. Идиотка, которая заслуживает крепкой затрещины за то, что зарится на того, кто не может ей принадлежать.

Мало того что тело пропускало все мои увещевания мимо ушей, но томление все силилось, а вместе с ним ожило воображение. В мыслях проносились яркие образы: вот Бьорн без рубахи, что сейчас на нем. А вот и без штанов. Между нами не остается преград, его ладони на моем теле, его губы на моих губах.

Прекрати, молила я свое воображение, но та Фрея, что в нем жила, лишь ухмыльнулась и подбросила в это пламя еще дров.

Мое воображение – сущее проклятие.

Всегда им было. Оно внушало мне ложную веру, что сотворенное им может стать явью, а это неизменно вело к разочарованию. И сколь бы я ни противилась решению отца выдать меня за Враги, я все же лелеяла мечты о наслаждениях, что вкушу в брачную ночь, и воображение мое разжигали рассказы других женщин. Явь же обернулась горьким зельем: Враги приказал мне раздеться, склонил меня над ложем, овладел мной, как кобылой, кончил в считаные мгновения и оставил после себя лишь холодную пустоту.

– Глубоко задумалась для столь позднего часа, – тихо заметил Бьорн, и я резко встретилась с ним взглядом, словно он застал меня за чем-то постыдным, хотя воспоминания о Враги успели погасить бушевавший во мне огонь похоти.

И все же теперь я пылала от стыда.

– Ничего я не задумалась. – Я выдернула руку из пальцев Бьорна и спрятала в складках плаща. – Благодарю за помощь. Боль почти ушла.

Бьорн пожал плечами:

– Пустяки.

Ах, если бы.

– Извини, – добавил он спустя мгновение. – За прежнее. Ты пыталась понять свою роль в замыслах отца, а я перетянул разговор на свои невзгоды и лишил тебя возможности узнать правду.

Я повела плечом, почему-то не в силах встретить его взгляд:

– Он и не собирался мне ничего открывать.

– Думаю, он и сам не знает. – Подхватив ветку, Бьорн лениво потыкал ею в костер, а затем тихо продолжил: – Он искусен в войнах, набегах и в том, как переиначивать истории о богах в свою пользу. Но вот как ты должна подвигнуть Скаланд присягнуть ему как конунгу? Полагаю, тут он так же слеп, как ты или я.

Я прикусила губу. Ночной воздух вдруг показался мне холоднее, чем мгновение назад.

– Иди отдыхать, – произнес Бьорн, поднимаясь. – Снимемся до рассвета и будем гнать из последних сил.

Я разложила шкуры, улеглась и укрылась плотным мехом, разглядывая мерцающие угли костра. Едва наш разговор умолк, в лагере воцарилась тишина. Слышались лишь сухие щелчки догорающих дров, вздохи ветра в соснах над головой и слабый храп кого-то из воинов.

А потому нельзя было не услышать мясистый хруст.

Я рывком села и тут же застыла, глядя, как дозорный рухнул в круг огня с торчащим из черепа топором. Я не успела даже вскрикнуть, как из чащи хлынули воины в боевой раскраске, с хищно поблескивающим оружием наголо, а их кличи наполнили мое сердце чистым ужасом.

– Убить деву щита! – пронзительно взвизгнул один. – Перебить всех баб!

Перепуганная рабыня метнулась в сторону, с криком пытаясь бежать. Но не успела она сделать и двух шагов, как воин полоснул ее клинком по спине. Девушка рухнула, испустив дух еще до того, как коснулась земли, и воин уставился уже на меня.

Тело само знало, что делать.

Вскочив на ноги, я выхватила меч и метнулась поднять щит. Вихрь чувств придавал моим рукам твердости. Это меня они желали убить. Значит, со мной им и придется иметь дело.

– Хлин! – крикнула я. – Даруй мне свою силу!

Чары наполнили меня, прокатились по руке и окутали щит, заливая ночь ослепительным серебристым светом. Все взгляды впились в меня, и тогда враги с ревом ринулись вперед. Не просто горстка мужчин и женщин, но десятки воинов, что хлынули из леса, и глаза их горели жаждой убийства.

А я стояла в одиночестве.

По крайней мере, я так думала.

Рядом с моим щитом возник еще один, и я, обернувшись, увидела Бьорна. Его топор ярко пылал, а лицо было забрызгано кровью, но он ухмыльнулся.

– Выше руку, Огнерожденная! – А потом рявкнул: – СТЕНА ЩИТОВ!

Наши воины бросились в строй, в том числе и Снорри. Щиты сомкнулись, образуя круг, в котором съежились Ильва, Стейнунн и рабыни. Я чувствовала их страх, а мой собственный улетучился. Его место заняло дикое, яростное упрямство, что питало мою силу. И мои чары.

Сияние разлилось наружу, покрывая сперва щит Бьорна, а затем и остальные, подобно волне, пока вся стена щитов не засияла звездным светом.

Однако враг не дрогнул.

То ли они не знали о мощи Хлин, то ли настолько отдались ярости боя, что неслись на нас бурей щитов, мечей и топоров. Удар вышел оглушительным, мои чары отшвырнули их назад с такой силой, что они влетели в своих товарищей и сшибли их с ног. Ночной лес огласили хруст ломающихся костей и крики боли.

– В атаку! – взревел Снорри.

На мгновение я дрогнула, затем в моей голове зашептал голос: «Они напали на тебя. Напали на твой народ. Они заслуживают смерти». И я отдалась во власть гнева, что за ним таился.

В ушах стучало. Я рубила и кромсала, убивала и калечила тех, кто пришел проделать это со мной. На лицо брызгала кровь, на языке стоял привкус меди, но мне было плевать. Эту бойню начали они, но закончу ее я.

И вот она стихла.

Тяжело дыша, я завертелась на месте в поисках новых врагов, кого еще сразить. Но в свете своего щита увидела лишь залитую кровью поляну: все враги лежали на земле, мертвые или в шаге от смерти.

Мужчины и женщины превратились в истерзанные тела. В обрубки. Ярость, что меня питала, сменилась пробирающим до тошноты ужасом от открывшейся мне картины. Картины, к которой я приложила руку. Пальцы окоченели, горло обожгло желчью, ведь каждый глоток воздуха был пропитан смрадом крови и вспоротых кишок.

«Они это заслужили! – отчаянно напоминала я себе. – Они проделали бы то же самое с тобой при малейшей возможности!»

– Ты ранена?

Подняв голову, я увидела перед собой Бьорна. В его прищуренных глазах светилась тревога.

– Вонь, – выпалила я. – Я и не думала, что будет такая вонь.

Глупость сморозила. Глупость такое даже думать, но Бьорн лишь мрачно кивнул:

– Сладкий запах победы – это лишь сказки, Огнерожденная.

А я в них так верила.

Я с трудом сглотнула вставший в горле ком, чувствуя себя до боли наивной, но признаться в этом вслух не успела, ибо нас отвлекли громкие голоса.

Снорри нависал над умирающим воином, чьи кишки вывалились наружу из обугленной дыры в кольчуге – явно дело рук Бьорна.

– Давно мы не скрещивали клинков, ярл Торвин, – произнес Снорри, вытирая со лба кровь и грязь. – Лучше б ты оставил все как есть.

Торвин выплюнул сгусток крови.

– И твой час не заставит себя ждать, – прохрипел он. – Та, кто создает конунгов, у тебя в руках, но в них нет сил ее удержать. Все идут за ней, убить или пленить, и скоро ты поляжешь рядом со мной.

Снорри рассмеялся:

– Как я могу страшиться смерти, когда сами боги предрекли мое величие?

– Они предрекли величие, – прошептал Торвин. – Но твое ли? Или его можно взять?

Снорри помрачнел. Перехватив топор, он вонзил деревянную рукоять в рот Торвина и ухмыльнулся, пока тот давился, задыхаясь и хватаясь за горло, прежде чем навеки обмякнуть.

Никто не проронил ни слова. Снорри выпрямился:

– Готовьте коней. Скакать будем всю ночь.

Бьорн кашлянул:

– Они перерезали поводья и разогнали лошадей. Сперва придется их отыскать.

– У нас нет времени, – встряла Ильва. – Ты же слышал Торвина – за ней явится всякий ярл Скаланда.

– Мы потеряли треть людей, – произнес Бьорн. – Лучше вернуться в Хальсар.

По лицу Снорри стекала кровь, и я невольно уставилась на запутавшиеся в его бороде… осколки черепа?

– Нет, – отрезал ярл. – Дух ясно сказал: если Фрея не принесет жертву в первую ночь полнолуния, нить ее судьбы обрежут. А если она умрет, мне не видать своей великой судьбы.

Скольких же сгубит его стремление привести меня к этому часу? Вопрос прорезался сквозь мысли, и я стиснула рукоять меча. Столько смертей за призрачный шанс на власть.

– Если Торвин не солгал, то на пути к вершине горы нас будет поджидать еще больше врагов, – возразил Бьорн. – Тропа там узкая, и против тех, кто занял высоту, нам очень не поздоровится.

Среди уцелевших в бою повисла тишина, и хотя тут решалась моя судьба, я прикусила язык.

Ибо я понятия не имела, какую стезю лучше избрать.

Если я не доберусь до Фьялльтиндра, меня ждет смерть, так что возвращаться не вариант. Но кто знает, вдруг я погибну по дороге вперед. Может, даже боги этого не ведали наверняка.

– Есть еще один путь, – наконец произнес Снорри. – Им вы с Фреей и отправитесь, пока мы отвлекаем врагов.

Бьорн изумленно уставился на отца:

– Ты же не всерьез?..

– Никто и не подумает устроить там засаду.

– Потому что только безумец туда сунется! – взорвался Бьорн, и меня захлестнула волна леденящей тревоги. Если аж Бьорн опасался этого места, то рассматривать его и в самом деле отдавало безрассудством.

Я хотела было потребовать объяснений, но не успела и рта открыть.

– Боги ниспослали Фрее это испытание, – отчеканил Снорри, – и сама Хлин избрала тебя ее защитником.

– Нет. – Бьорн побледнел. – Я лучше проложу себе путь через все кланы Скаланда, чем пойду той тропой.

– Да что это за путь? – наконец встряла я. – О какой тропе речь?

Снорри не удостоил меня и взглядом, зато Бьорн посмотрел мне прямо в глаза.

– Ее называют Дорогой в Хельхейм. Это череда лестниц и ходов, что лежат внутри отвесной стороны горы.

При мысли о ходах под толщей камня у меня бешено заколотилось сердце, ведь я не любила быть под землей. И все же мне не верилось, что Бьорн станет так бледнеть из-за давящих стен.

– И что в ней такого опасного?

– Она кишит драугами, – глухо проронил Бьорн.

Нежить.

В памяти всплыли истории о мертвяках, которых не брало простое оружие, знакомые мне из детства, и по коже пробежали мурашки.

– Якобы, – отмахнулся Снорри. – Доказательств тому нет.

– Какие уж тут доказательства, когда любой глупец, который туда влезет, подыхает! – рявкнул Бьорн. – Вся земля у входа усыпана костями. Даже зверь туда не ходит.

– Выбора нет. – Снорри сжал кулаки. – Фрея должна быть там к полнолунию. Дух ясно сказал, что она должна заслужить свою судьбу, а значит, выдержать всякое испытание, что ей уготовили боги.

– Дух говорил загадками, – парировал Бьорн. – Ты можешь невольно отправить Фрею на верную смерть.

– Смерти ли Фреи ты боишься, – выражение лица Снорри стало твердым, как гранит, – или же своей, Бьорн?

Никто не произнес ни слова. Никто и вздохнуть, кажется, не смел.

– Сын ты мне или трус? Ибо быть и тем и другим не дано, – тихо продолжил Снорри. – Выбирай.

Выбирать тут нечего, прекрасно понимала я. Либо Бьорн отправится навстречу смерти, но сохранит честь, либо останется жив, но будет заклеймен позором, изгнан, и любой, кто ему повстречается, его отвергнет.

– Я не обреку никого на смерть, лишь бы спастись самой, – заявила я, шагнув вперед. – И уж точно не обреку никого прозябать вечность драугом.

Потому что именно такова участь каждого, кто пал от их руки.

Бьорн открыл было рот, но его опередила Ильва:

– Если ты не успеешь к полнолунию, Фрея, ты утратишь всякую ценность. Как и твоя семья. Ясна ли моя мысль?

Я прижала руки к бедрам – иначе я бы ей врезала. Крепко. И вряд ли бы остановилась на одном ударе. Вряд ли бы остановилась, пока не превратила бы ее лицо в кровавое месиво.

– Боги все видят, Ильва. Придет расплата.

– Предсказания – это слова богов. Слова самого Одина, – отчеканила она. – Они не направили бы нас этим путем, если бы не намеревались щедро вознаградить за то, что мы сделаем все возможное, чтобы дойти до конца.

Меня так и подмывало заметить, что вообще-то ни ей, ни Снорри драуги не грозили.

– Тогда я пойду одна, – холодно бросила я вместо этого.

– Нет! – выкрикнули все трое разом, но будто бы каждый по своей причине.

Ильва – в надежде, что драуги убьют Бьорна и расчистят путь Лейфу. Снорри – из страха упустить обещанную судьбу. А Бьорн… его мотивов я не понимала, но его «нет» прозвучало яростнее других.

– Это разумно, – настаивала я.

– Ничуть не разумно. – Бьорн скрестил руки на груди. – Ты не знаешь дороги. Идти туда – безумие, а еще и в одиночку – беспросветная глупость.

– Согласен, – кивнул Снорри. – Хлин желает, чтобы он провел тебя к твоему предназначению, а значит, он должен сопровождать тебя в каждом испытании.

Отчасти я думала, что должна возразить. А отчасти гадала – вдруг Снорри прав?

– Ладно.

Бьорн поднес пальцы к губам и свистнул. Мгновение спустя из леса вынырнул его неказистый чалый конь и шагом направился к хозяину.

– Бери только самое нужное. И что готова взять. – Бьорн посмотрел мне в глаза. – Оставь здесь все, что не готова утратить навсегда.

Мой взгляд невольно упал на меч в руке, липкий от крови тех, чью жизнь он оборвал. Последняя память об отце. Если меня не станет, он должен достаться Гейру, а не ржаветь в какой-то пещере.

«Почему? – шепнул мне вдруг циничный голосок. – Потому что братик им так уж дорожил?»

Я стиснула зубы, ибо голос этот говорил правду. Вытерев клинок об одежду мертвого врага, я вложила его в ножны, а потом повернулась к Снорри:

– Я хочу ехать на своем коне.