Кручусь на кровати в попытках уснуть, но сон отказывается забирать меня в свои объятия. Мысли мешают забыться: в голову лезут образы Вайса — эти зелёные глаза постоянно всплывают в сознании, сверлят изнутри, не дают покоя. Они сменяются думами о предстоящем пути в Монс.

Нам бы добраться до базы… А там… А что там? Интересно, военные держат оборону? Или эта зараза уже поглотила и их? А вдруг там все мертвы? И никого не осталось — ни солдат, ни гражданских, ни надежды?

А родители… Что, если они тоже погибли? Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз слышала их голоса?

— О господи! Ада, хватит себя накручивать! — сажусь на неудобном матрасе, провожу руками по лицу, пытаясь отогнать навязчивые образы. — Какой смысл сейчас волноваться? Чем это тебе поможет? Правильно — ничем!

Глубоко дышу, считаю про себя до десяти. Раз. Два. Три. Но мысли всё равно прорываются сквозь эту хрупкую преграду.

«Завтра марш-бросок, — напоминаю себе. — Сначала нужно выжить там. А уже потом думать о Монсе, о родителях, о всём остальном».

Там — мутанты, зараженные, ловушки, расставленные самой природой и людьми. И мы должны пройти через это.

Кайл… Он идёт со мной. Это и утешает, и пугает одновременно. С ним я не одна — но если с ним что-то случится… Я не переживу.

Подтягиваю колени к груди. Вспоминаю слова отца: «Держитесь вместе. Не доверяйте никому, кроме друг друга». Легко сказать. Но как отличить друга от врага, когда все вокруг — такие же напуганные, загнанные в угол люди?

Вскакиваю с кровати, натягиваю ботинки. Начинаю расхаживать из угла в угол. Подошва скрипит по плитке, и этот звук еще больше распаляет мою нервозность.

Шея в месте прокола пульсирует болью — как нарыв, как будто под кожей бьётся чужой пульс. Прикасаюсь к воспаленному участку — кожа горячая, слегка припухла.

— Микроэлементы, как же… — шепчу я, щупая пальцами болезненное место. — Так я тебе и поверила, грёбаный докторишка…

Ковыряю ногтем, пытаясь нащупать край капсулы, добраться до неё, вытащить. Но тщетно: она сидит достаточно глубоко, да и канал уже начал затягиваться — под пальцами лишь упругая, натянутая кожа.

— Чёрт… — шиплю от боли и раздражения, отдергиваю руку. — Ну конечно. Всё продумано. Козлы вонючие!

Останавливаюсь у стены, прижимаюсь к ней лбом. Холодная поверхность немного успокаивает, но не мысли. Они кружат, как стервятники над добычей:

«Что в этой капсуле на самом деле? Витамины? Микроэлементы? Или что‑то ещё? Как себя чувствует Кайл? Вспомнит ли он о нас?»

Отхожу от стены, снова начинаю ходить. Шаг за шагом, круг за кругом.

— Лучше бы снотворного дали, — останавливаюсь посреди комнаты, смотрю на дверь. Та смотрит на меня в ответ — глухая, безликая, с холодной металлической ручкой.

Мне нужно отдохнуть, но я не могу — пока не увижу Кайла. Хоть одним глазком посмотреть, спросить, как он, убедиться, что с ним всё в порядке. Тогда, я уверена, этот тугой комок нервов под рёбрами наконец рассосется.

Подхожу к двери, прикладываю ухо. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни малейшего шороха. Интересно спит ли Кайл?

А если он сейчас лежит там и тоже не может уснуть? Если он тоже ворочается, смотрит в потолок и пытается собрать осколки своей памяти? Вдруг он чувствует то же самое — эту отчаянную потребность увидеть меня?

— Ада, ты дура, — говорю себе и осторожно нажимаю на ручку.

Тихий щелчок. Застываю, задерживаю дыхание. Прислушиваюсь. Тишина. Только собственное сердцебиение отдаётся в ушах.

Приоткрываю дверь чуть шире, выглядываю в коридор. Предполагала увидеть как минимум одного амбала, приставленного следить за мной. Никого. Пустота. Лампы мерцают с едва заметной задержкой, отбрасывая дрожащие тени на стены.

Неужели Вайс считает меня настолько неопасной?

Медленно выхожу в коридор и бесшумно прикрываю за собой дверь.

Или доверяет мне?

Нет. Не думаю, что он глупец, чтобы верить первым встречным. Он просто знает своё превосходство. Уверен, что любая моя попытка что‑то предпринять будет пресечена. Что я могу противопоставить ему? Да ничего. Абсолютно ничего — по крайней мере, в открытую.

Оглядываюсь по сторонам. Безликий коридор тянется в обе стороны. Двери одинаковые, без опознавательных знаков. Где-то там, за одной из них, Кайл. Но где?

Делаю первый шаг. Подошва ботинка едва слышно скрипит по полу — звук кажется оглушительным в этой тишине. Сразу замираю, прислушиваюсь. Ничего. Продолжаю идти, прижавшись к стене.

«Он не оставил охраны не из доверия, — осознаю я. — А потому что знает: я никуда не денусь. Камеры. Патруль, о котором он предупреждал. Датчики. Да даже воздух здесь, наверное, отслеживается. Он дал мне иллюзию свободы, чтобы посмотреть, что я сделаю. Провокация. Игра. И я только что в неё вступила».

Останавливаюсь у перекрёстка коридоров. Куда идти? Вроде направо. Сворачиваю направо.

Прохожу мимо ряда дверей. Осторожно прикладываю ухо к двери, которая как мне показалась должна вести к Кайлу. Тишина. Пытаюсь повернуть ручку — заперто.

— Кайл? — шепчу едва слышно. — Ты там?

Ответа нет. Но что-то внутри подсказывает: он близко. Очень близко.

Отхожу от двери, оглядываюсь. В конце коридора — поворот. За ним, кажется, лестница.

Лестница мне не нужна. Когда мы шли из его палаты в мою, ступеньки мы не преодолевали. Значит, он где-то здесь. Долбаный топографический кретинизм — заблудиться в трёх соснах, это прям моё.

Прислушиваюсь. Улавливаю приглушенный шепот за дверью сбоку. Помешкав несколько секунд, решаюсь и приоткрываю дверь. Сначала я не верю своим глазам — пару раз моргаю в надежде, что мне привиделось. Но нет.

Сердце камнем летит вниз, губы немеют, ком горечи подкатывает к горлу. Полуголый Кайл сидит, облокотившись о спинку больничной койки. На нём сверху сидит светловолосая дрянь. Он водит руками по её спине, жадно целует голую грудь. Сара, откинув голову назад, прикрыла глаза, её пальцы вцепились в тёмные волосы Кайла.

Мир потерял четкость. Звуки отдаляются, будто меня накрыло толщей воды. В ушах стучит только одно: «Он забыл. Он предал».

В мозг бьют стоны и шёпот Сары: «Да, Кайл, вот так…»

Мне хочется ворваться, схватить эту суку за волосы, стянуть её на пол и начистить ей лицо. Выбить ей зубы носком ботинка, выцарапать бесстыжие глаза, выдрать все патлы. А его… его придушить! Стукнуть по башке посильнее, чтобы он вспомнил, вспомнил всё, о чём клялся.

Но я стою на месте. Прижата к двери, будто невидимой силой. Кулаки сжаты так, что ногти впились в ладони до крови. В висках стучит кровь, а перед глазами — красная пелена ярости.

«Успокойся, Ада, — мысленно ору себе. — Успокойся. Это тебе не поможет. Он все забыл. Прошлого не вернуть».

Делаю глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё. Медленно считаю до десяти, как учил отец, когда я выходила из себя. Раз. Два. Три. Четыре…

С трудом разворачиваю себя. В груди — чёрная дыра, холодная и бездонная. Она вытягивает силы, высасывает волю, но я заставляю себя идти прочь.

Ноги словно по колено зарыты в песке — каждый шаг даётся с трудом, невидимая сила тянет назад, к той двери, за которой всё рухнуло. Хочется орать во всю глотку — так, чтобы стены затряслись, чтобы разбились стёкла, чтобы весь этот проклятый комплекс услышал мою боль. Хочется рвать и метать, крушить всё вокруг, выплеснуть эту ярость, что клокочет внутри, как лава в жерле вулкана.

Хочется развернуться и убить её. Свернуть шею этой белобрысой дряни, которая так самодовольно льнет к моему брату. Вырвать её фальшивую улыбку с корнем. Но нет.

«Чувство собственного достоинства должно быть сильнее, — повторяю про себя, как мантру. — Ты переживешь это. Будет больно. Мучительно больно. Но ты справишься. Ты всегда со всем справлялась — и сейчас справишься».

Судьба подкинула мне подлянку. Проучила меня, дав понять, что это изначально было неправильно. Она ткнула меня носом в мою ошибку, как котёнка в ссаную лужу. «Смотри, Ада, — шипит она мне в ухо. — Вот твоя реальность. Прими её».

Останавливаюсь, прижимаюсь спиной к холодной стене.

«Боль — это топливо, — думаю я. — Пусть жжёт. Пусть разъедает. Я превращу ее в силу. В решимость. В действие».