Прошло уже несколько месяцев нашего здесь пребывания. С учетом отдаленного месторасположения нашего обитания от городов твари нас посещают редко. Жить стало спокойнее. Иногда даже слишком спокойно.

Сейчас зима. Все окутано снегом. Единственное развлечение дома — чтение книг.

Чтобы хоть как-то разнообразить однообразные дни и уединиться, мы с Кайлом раньше ездили на охоту. Но, как я уже сказала, сейчас зима, а зимой морозить голый зад, хоть и подогретый страстной похотью, совсем не хочется. Я стала отказываться от предложений Кайла выехать на природу. Он стал психовать и пытаться давить на меня.

С учетом упертости наших характеров и невозможности договориться мы начали отдаляться друг от друга. Чувство, которое я называла любовью, стало гаснуть, как пламя угасающей свечи. Нет, я продолжаю испытывать трепет во время близости, продолжаю быть привязанной к нему невидимой веревкой духовной зависимости, продолжаю нуждаться в нём. Но нет того всепоглощающего чувства любви, которое испепеляет изнутри. Бытовуха сожрала всё.

Да и поведение Кайла последнее время мне не нравится. Он практически отсутствует дома, постоянно шарит по округе в поисках лучшего места… Я до сих пор не понимаю, какое место может быть лучше этого. Тут есть всё для жизни. В так называемом погребе, который оказался бункером, — уйма запасов. Начиная от батареек и заканчивая патронами. Различные консервы, крупы, семена для выращивания овощей, злаков и прочих культур. Джон подготовился основательно, словно был осведомлён задолго до апокалипсиса.

На мои вопросы, откуда он знал, что произойдёт катастрофа, он коротко ответил:

— Только дурак этого не мог знать.

И всё. Больше никакой информации я из него так и не выудила.

Кайл… Ему не сидится на месте. А мне хватило приключений, пока мы сюда добирались. Моей психике нужен отдых. Я прекрасно справляюсь с отсутствием общения с большим количеством людей. Меня никогда и не тянуло быть в толпе. А сейчас, когда быть с чужаками смертельно опасно, поиски каких-то призрачных островков с выжившими — полнейший сюр.

Сегодня Кайл ушёл ещё до рассвета. Сказал, что пойдет проверить дальние ловушки, но я знаю: он не столько ловушки проверяет, сколько ищет повод не находиться дома.

Подхожу к стойке, на которой стоят баллоны с различным компотом. Синеватый свет лампы блестит на стекле консервации. Воздух в подвале сухой, холодный, пахнет сухими травами, пылью, чесноком и землёй. Вентиляция тихо гудит, контролирует влажность и температуру — в каждом отсеке свои параметры, чтобы поддерживать всю провизию в состоянии годности как можно дольше.

Слышу шаги за спиной — и сразу узнаю их по ритму. Это Кайл. Зря он спустился сюда. В моей груди сейчас бушует шторм на максимальных баллах, волны ярости накатывают одна за другой, смывая остатки терпения. Калейдоскоп негативных эмоций пульсирует в сознании, каждый осколок режет изнутри. Хочется врезать ему от души, встряхнуть, вколотить в него хоть каплю понимания… Но я пока держу себя в узде — потому что если сейчас сорвусь, мы разругаемся окончательно.

Кайл вернулся пару часов назад — усталый, промерзший, весь в снежной наледи. Его неизменная спутница Смоль с трудом зашла на территорию дома. Когда я увидела кобылу, моё сердце сжалось до размера спичечной головки. Передняя нога животного зияла белой костью — сломанная в двух местах, она висела на красных мышцах, а кровь кристаллизовалась на морозе, образовав колючую корку. Для лошади такой перелом равен смерти.

Мы с Джоном отговаривали Кайла от поездки, предупреждали, что кобыла может поскользнуться, не заметить под глубоким снегом яму или какое-либо препятствие и повредить себя или всадника. Но Кайл, как обычно, самый умный и крутой: с ним такого никогда не случится. Никогда не говори «никогда». Результат не заставил себя ждать. Благородное животное пострадало.

Джону пришлось прекратить мучения Смоли. Я не смогла смотреть на это, не смогла слышать этот последний вздох, который был громче любого крика.

Я спряталась в подвале, чтобы ничего не видеть, не слышать, не чувствовать.

Около двух часов дедушка Джон разделывает тушу наверху, а я сижу тут и пускаю сопли, злясь на себя за эту слабость и ещё сильнее — на Кайла за то, что он виновен, но ведет себя как нивчем не бывало.

Он останавливается в шаге от меня, и я чувствую его тяжёлый, неловкий взгляд.

— Ада… — начинает он, голос хриплый.

Я не поворачиваюсь. Смотрю на баллоны, на ровные ряды банок, на эти маленькие стеклянные крепости, в которых спрятано лето, солнце, тепло — всё то, чего сейчас так не хватает.

— Не надо, — выдавливаю сквозь зубы. — Просто… уйди.

— Я знаю, что ты злишься. И ты имеешь право…

Он замолкает, тишина становится густой, почти осязаемой. Слышно только, как гудит вентиляция и как где-то размеренно капает вода.

— Я не просто злюсь. Я в бешенстве, — продолжаю я, всё так же не глядя на него, потому что если посмотрю — либо заплачу, либо ударю. — Она тебе верила. А ты… ты просто взял и убил её.

— Прости, но так вышло.

Поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глаза — и не вижу там ни капли раскаяния, ни тени сочувствия. Только привычную дерзость, будто всё, что только что произошло, — не больше чем шалость, не стоящая и минуты раздумий.

— Знаешь, мне кажется, что когда-нибудь и со мной может выйти так, — сдержанно говорю ему.

Кайл тяжело выдыхает, заправляет мои волосы за ухо. Пальцы холодные, и от этого прикосновения по коже не бегут привычные мурашки, не вспыхивает искра — только расползается ледяное презрение, горькое и тяжелое.

— Ты, как всегда, всё гиперболизируешь, — ухмыляется он. — Это всего лишь животное, а в твоих глазах столько ненависти, будто я виновен в гибели Джона, а не кобылы.

— Какой же ты сейчас мерзкий, — с прищуром выплевываю слова.

— Сейчас я исправлю это, — он наклоняется, легко касается моих губ.

Отворачиваю голову, но он не отступает, продолжает напирать. Прижимает меня спиной к металлическим стойкам — холод просачивается сквозь ткань водолазки.

— Наконец-то мы одни, — его руки ложатся на мои ягодицы. — Я соскучился по этой сочной заднице.

Пытаюсь оттолкнуть его, но это как биться о каменную стену.

— Кайл, отвали. Мне не нравится твоё потребительское отношение ко мне.

Он лезет под кофту, будто не слышит ни слова.

— Раньше тебе всё нравилось. Решила поиграть в недотрогу? — он игриво двигает бровями, проводит языком по моей шее, и меня передергивает от отвращения.

— Прекрати, — толкаю его ладонями, вкладывая в этот толчок всю накопившуюся злость.

— Да что с тобой?! — он хватает меня за запястья, сжимает чуть сильнее, чем нужно, и в его глазах мелькает раздражение, смешанное с непониманием. — Ада, ты изменилась. Стала как старая карга — постоянно ворчишь и всем недовольна!

Рывком дергаю руками, освобождаясь из его хватки. Кожа горит там, где он держал.

— Так вали отсюда. Найди себе ту, которая будет тебе под стать, — шиплю ему прямо в лицо. — Ты, видимо, этим и занимаешься каждый день.

На секунду между нами повисает тяжелая тишина — он смотрит на меня, будто пытается разглядеть в моих глазах шутку. Но там нет ничего, кроме усталости и горькой ясности: всё, что было между нами, сейчас рассыпается на острые осколки, и собирать их никто не собирается.

Кайл отступает на шаг, опускает взгляд, проводит ладонью по затылку — этот жест вдруг делает его не дерзким хищником, а просто уставшим, запутавшимся парнем, который не знает, как вернуть то, что сам же и сломал.

— Вот так просто? После всего, что между нами было? — он склоняет голову к плечу.

— Я прошу тебя просто не трогать меня сейчас, — выдыхаю, стараясь не сорваться, не дать злости снова взять верх. — Ты продолжаешь меня провоцировать, даже когда я прямо говорю, что мне нужно остыть.

— Я могу вообще уйти. Навсегда, — бросает он, слова звучат как удар.

— Решил манипулировать мной?

— Констатирую факт, — отвечает ровно.

— Если тебе плевать на меня, то вали куда хочешь, — говорю, а сама слышу, как дрожит голос, и ненавижу себя за эту дрожь.

— Получается, тебе тоже плевать на меня?

— Во-от, теперь всё стало на свои места, — ядовито усмехаюсь, качаю головой. — Ключевое слово — «тоже». Какого чёрта происходит, Кайл?

— Я уже сотню раз тебе говорил! — он взрывается, резко разворачивается и начинает ходить из стороны в сторону, сжимая и разжимая кулаки. — Мне плохо здесь! Я задыхаюсь в четырёх стенах. Мне надоело сидеть со стариком, слушать одни и те же истории по кругу. Мне нужна воля! Нужна работа. Мне нужно чувствовать себя нужным и важным! Я погибаю тут, Ада, пойми ты это наконец…

Он останавливается и смотрит на меня с такой тяжелой грустью, что на мгновение я чувствую себя чудовищем — будто это я держу его здесь насильно, будто это из-за меня он теряет себя. Но это мгновение быстро проходит, уступая место моей правде.

— А ты пойми меня, Кайл, — стараюсь говорить как можно сдержаннее, чтобы каждое слово было без лишних эмоций. — Мне тут хорошо. Я не стремлюсь занять какой-либо пост, не хочу участвовать в бесконечных боях с тварями, рисковать жизнью ради других. Меня полностью устраивает моя жизнь здесь. Я не пытаюсь быть кем-то значимым.

— Раньше ты такой не была, — он смыкает губы в тонкую, жесткую линию. — Ты была живой, полной энергии, готовой бежать хоть на край света…

— Так и мир был раньше другим. И ты, Кайл, тоже был другим.

— Да пошла ты, — бросает он, резко разворачиваясь на месте. — Подумай над своим поведением, Ада. А то останешься на всю жизнь в заточении. Будешь болтать с курами и помидорами.

— Лучше с ними, чем с дебилом, как ты! — выкрикиваю ему вслед.

— Я ушёл. Когда вернусь — не знаю… и вернусь ли, — он поднимается по лестнице, шаги тяжелые, резкие.

— Не вздумай трогать Мрака!

Хватаю со стеллажа баллон с вишневым компотом. И бегу следом, перепрыгивая через ступеньку, чувствуя, как сердце колотится в висках, а в груди разрастается пустота, которую ничем не заполнить.

Кайл поспешно надевает куртку, лицо напряженное, искажено злостью. Желваки без остановки ходят ходуном. Брови образовали глубокую морщину на переносице. Он хватает рюкзак, перекидывает через плечо, берет автомат.

— И куда ты пойдешь? — с грохотом ставлю банку на стол.

— Туда, где меня будут ценить, — безэмоционально отвечает он. — Подальше от токсичных людей…

— Чего? Токсичных людей? Ты вообще в своём уме? — голос срывается, и я ненавижу себя за эту дрожь, но не могу ее удержать. — Ты сейчас из-за одной ссоры… ты всё перечёркиваешь?

Он поднимает на меня тёмный, острый, леденящий душу взгляд, от которого внутри всё обрывается. Кайл никогда так на меня не смотрел. Никогда в его взгляде я не видела ненависти ко мне, а сейчас… Сейчас всё становится понятно: пришёл конец всему, что было между нами. Я надоела ему. У нас разные взгляды на будущую жизнь, и никто из нас не хочет уступать.

— Ада, нам нужно остыть и подумать… — Кайл смотрит в пол, сжимает и разжимает кулаки. — Тебе нужно подумать: со мной ты или нет.

— Я давно всё решила, Кайл… — шепчу, закусываю губу, чтобы она не дрожала. — Видимо, нам с тобой не по пути.

Он замирает у двери. Поворачивает голову на меня — в глазах мелькает острая, болезненная искра.

— Не делай поспешных решений. Думай, Ада, думай.

Я открываю рот, чтобы ответить, что ничего тут нет поспешного — что это копилось неделями, месяцами, что каждый его уход, каждый взгляд мимо, понемногу выжигали из меня надежду, что мы сможем снова быть как раньше.

Но он выбегает на улицу. Дверь за ним хлопает с такой силой, что по стенам идёт лёгкая дрожь.

— Ты куда? — в проходе появляется Джон, весь испачкан лошадиной кровью, рукава закатаны, на коже темные разводы, перемешанные с инеем. Он непонимающе смотрит Кайлу вслед, потом переводит взгляд на меня.

— Воздухом подышать, — глухо звучит голос Кайла с улицы. Ветер подхватывает его слова, рвёт на части. Снег падает стеной, ничего не видно дальше вытянутой руки.

Делаю шаг к двери, хочу схватить куртку, выбежать следом, догнать, встряхнуть, заставить посмотреть мне в глаза и сказать всё до конца. Но ноги будто наливаются свинцом.

Джон закрывает дверь, щелкает щеколдой.

— Из-за чего погрызлись? — спрашивает он.

— Компот не поделили, — сухо отвечаю, отворачиваясь к столу, к банке с вишневым компотом.

Делаю глубокий вдох, справляясь с внутренними переживаниями. На горле будто стягивается металлический ошейник обиды и разочарования — тяжёлый, жёсткий, не дающий нормально дышать. Машинально массирую шею, пытаюсь ослабить это давление, но оно не снаружи, оно внутри, и никакими пальцами его не ослабить. В груди — мандраж, мелкая, противная дрожь, которая не унимается.

Мозг не даёт успокоиться, заставляет переживать за всё сразу: за то, что Кайл ушёл в никуда, туда, где зима, снегопад, мутанты и живые мертвецы, а он один… За то, что всё рухнуло — и наша дружба, и то, что мы называли любовью. За то, что я знала, что так будет, и всё равно поддалась чарам Кайла, своим природным инстинктам и гормональным всплескам. А теперь… теперь я места себе не нахожу. Нужно срочно чем-то себя занять, иначе эти мысли сожрут меня заживо.

Джон смотрит на меня, облокотившись о стену.

— Бздык сойдёт и вернётся, не волнуйся ты так… — он отталкивается от стены, делает шаг ко мне. — Адачка, на тебе лица нет.

Я пытаюсь выдавить улыбку, но она получается кривой.

— Дед, ну ты и воняешь, — киваю на Джона, который сейчас больше похож на мясника-маньяка. — Снимай одежду, я постираю.

Он фыркает, словно только этого и ждал. Стягивает пропитанную кровью кофту, бросает её на пол.

— Пока ты будешь стирать, я искупаюсь, — говорит он буднично, как будто ничего особенного не происходит. — А после мы выпьем чаю, и ты мне всё расскажешь.

— Ага, — киваю, понимая, что правду рассказать я всё равно не смогу.