На массивном дубовом столе — ваза с карамельными конфетами и баранками, краснобокие яблоки. Кайл жадно уплетает яичницу, жареную на сале.

Джон, обхватив большую кружку, устало улыбается и смотрит на меня.

Делаю глоток крепкого чая с ромашкой и мятой. Горячий, чуть терпкий, он медленно стекает внутрь, и с каждым глотком внутри будто что-то оттаивает.

Из хорошего — мы дома, дедушка Джон жив и здоров. Из плохого — мир всё так же идет ко дну, связи нет, родителей тут тоже нет.

Кайл на секунду замирает с вилкой в руке, косится на меня, потом на Джона, явно чувствует эту немую тяжесть. Пододвигает тарелку с моей порцией яичницы:

— Ешь. Голодовкой ничего не изменить.

Беру вилку, накалываю поджаристый кусок бекона, закидываю в рот — хрустящая корочка ломается, и вкус домашней пищи взрывается на вкусовых сосочках, наполняя рот слюной.

— Спасибо, очень вкусно, — благодарю Джона, отправляя в рот следующий кусок.

На секунду закрываю глаза, чтобы удержать это ощущение: тепло, специи, дымный привкус сала. Пусть хоть эти несколько секунд будут только про еду, а не про пустые надежды.

— На здоровье, деточка, — он кивает, отхлёбывает чай.

Едим в тишине, каждый в своих мыслях.

Моя надежда на то, что мама с папой живы, практически утонула. Она ещё делает отчаянные попытки выбраться из толщи приведенных аргументов, о том, что они мертвы. Но со здравым смыслом не поспоришь. Родители должны были добраться сюда раньше нас. Им нужно было преодолеть гораздо меньшее расстояние. Связи с ними нет. Джон сказал, они связывались последний раз примерно в то же время, что и с нами.

Возможно, до меня ещё не до конца дошло осознание. И я пока не увижу их живыми… или мёртвыми — не поверю в то, что с ними случилось. Эта мысль царапает изнутри, но я не даю ей завладеть моим разумом.

Кайл отодвигает пустую тарелку, вытирает рот салфеткой и наконец поднимает взгляд на Джона:

— Что у тебя тут? Тварей много?

Джон ставит кружку на стол. Потом медленно выдыхает, плечи опускаются.

— Тут спокойно. Изредка появляются мертвяки. Видимо, путники, которым не повезло дойти до безопасного места.

— А живые приходят? — Кайл откусывает яблоко, сок брызжет мелкими каплями на стол.

Джон кивает:

— Бывает. Но я никого не пускаю. Чужаки — это опасность. Риск заразы, риск того, что им захочется завладеть столь жирным куском и пустить мне пулю в лоб, очень велик. К чужакам доверия нет, запомните это. Сейчас каждый будет звереть, терять всё человеческое, только бы спасти свою шкуру и шкуру своих близких.

Я встреваю в их беседу со своими переживаниями:

— Деда, а ты не пробовал выехать на встречу? Может, папа с мамой застряли где-то по пути… Может, сидят на какой-нибудь базе, ждут, когда станет безопасно…

— Пробовал, — Джон разворачивает конфету, забрасывает её в рот. — Я объездил всю округу, съездил в Мрок, нигде не нашёл их следов. Никто их не видел.

Он замолкает на секунду, крутит в пальцах фантик.

— Ада, будем ждать, — продолжает он тихо. — Надежда ещё есть. А вдруг приедут. Вы же приехали, хотя я уже и не надеялся увидеть вас. Думал, что эти стены так и останутся стоять никому не нужные, а я буду сидеть здесь, слушать мысли, вспоминать ваши голоса и выть от бессилия, что не смог никого спасти.

Джон берёт мою руку своей большой шершавой ладонью, такой теплой, что от одного этого прикосновения хочется просто закрыть глаза и поверить, что всё будет хорошо.

— Ты слышишь меня? — говорит он, чуть наклоняясь вперед, чтобы заглянуть мне в глаза. — Мы будем ждать.

— Будем ждать, — сжимаю в ответ его ладонь, внутри всё ходит ходуном.

Кайл молча приподнимает брови, грызёт яблоко, рассматривает свои ногти — будто всё, что сейчас происходит, его вообще не касается. Эта его отстраненность будит во мне демонов. Меня бесит, что он сидит тут такой спокойный, будто речь идет не о его родителях, а о попутчике, которого они когда-то подвозили и забыли. Толкаю его ногой под столом. Он бросает на меня хмурый взгляд:

— Зачем ты меня пихнула?

— Ты ведёшь себя как мудак! — начинаю закипать, как чайник, у которого вот-вот сорвет крышку. — Сидишь расслабленный, как на курорте, вместо того чтобы подумать, что делать, где искать… Между прочим, они твои биологические родители, а не мои!

— Не вижу смысла тратить энергию на то, что и так всем нам известно, — Кайл откидывается на спинку стула. — Мы все понимаем, что они мертвы. Но кто-то принимает это, а кто-то пытается казаться хорошим, делая пустые потуги в попытках найти хоть какие-то следы.

Слова бьют точно в цель, и на секунду я замираю, потому что в них есть горькая, неудобная правда. Я не пытаюсь казаться хорошей. Я просто не могу позволить себе сказать «всё, их нет». Пока не могу.

— Прекратить мусолить эту тему! — рыкает Джон, резко поднимаясь со стула. Стул скребёт по полу. — Я сейчас иду управляться по хозяйству, а вы пока обосновывайтесь в доме. Потом покажу вам, что у нас хранится в подполе. Думаю, вам понравится.

— Дед, да ты интриган, — Кайл улыбается, хлопает его по плечу, и этот жест.

— Спасибо, что не еблан, — глухо смеется Джон и скрывается за дверью.

Голова разболелась — тупая, назойливая пульсация отдаётся в висках, и я машинально массирую их, будто могу растереть эту боль в пыль. Пальцы давят на кожу, но облегчения нет — только ощущение, что череп сжимают тисками.

Кайл подходит ко мне со спины — я чувствую его тепло еще до того, как он касается меня. Он убирает волосы с моей шеи лёгким движением, наклоняется к уху и шепчет интимно:

— Ты слишком напряжена, тебе нужно расслабиться, — его губы едва касаются кожи, но от этого прикосновения по спине пробегает приятная дрожь. — Пойдём в спальню, пока Джона нет.

— С ума сошёл? Он может вернуться в любой момент, — я чуть наклоняю голову, невольно открывая ему больше пространства для поцелуев.

— Мы быстро, — Кайл лукаво улыбается. Пальцы скользят по моей груди, очерчивая контур.

— Ты не хочешь во всем ему признаться? Рассказать о нас? — вопрос срывается с губ сам.

— Позже, — его рука проскальзывает в ворот футболки, уверенно сжимает грудь, не давая шанса собраться с мыслями.

— Прекрати, — я останавливаю его напор, кладу ладонь ему на запястье. — Мне стыдно и некомфортно, я так не могу. Здесь… это неправильно.

Но Кайл словно не слышит — или не хочет слышать. Он непреклонно заставляет меня встать, разворачивает и прижимает спиной к стене. В следующую секунду он жадно впивается поцелуем, и я таю, как мороженое в летнем пекле, — мгновенно, без остатка, теряя способность сопротивляться. Его поцелуй — подчиняет, моё тело сдается ему раньше, чем разум успевает придумать хоть один убедительный довод против.

— Кайл, так нельзя, — выдыхаю ему в губы, и сама слышу, как слабо звучит этот протест. Понимаю, что хочу его — и плевать на всё. Говорю скорее для самой себя, цепляясь за остатки разума: — Мы должны…

— Мы никому ничего не должны, — шипит он, глядя на меня распалённым взглядом, в котором полыхает страсть, густая и тёмная, как грозовая туча перед бурей. Он пожирает меня этим чёрным омутом, не оставляя шанса спрятаться, солгать даже самой себе.

Обхватываю его шею руками, пальцы впиваются в пряди волос. Пуговица на моих штанах щелкает, звук ставит точку в споре с совестью. Его рука погружается в трусики, пальцы мастерски ложатся на пульсирующий от возбуждения клитор — и мир сжимается до этого прикосновения, до того, как по коже прокатывается волна, сметающая любые возражения. Бесстыдный стон срывается с губ.

— Всё ещё хочешь, чтобы я прекратил? — он скалится в улыбке, как хищник, довольный собой, уверенный в своей власти надо мной.

Притягиваю его голову к себе и хрипло шепчу:

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня как последнюю шл…

Но закончить не успеваю.

Стук в окно обрубает всё на корню.

— Кайл! А ну быстро сюда! — крик Джона бьет хлыстом. Весь пыл уносится в пятки вместе с сердцем, которое теперь колотится где-то у самого горла, мешая дышать.

Джон отворачивается от окна, не дожидаясь ответа. Он не сомневается, что Кайл послушается.

Я оцепенело смотрю в бледнеющее лицо Кайла: из него будто разом выкачали весь этот дерзкий огонь, и теперь на его месте — только тень напряжения и понимания, что игра зашла слишком далеко.

— Доигрался? — с раздражением выплевываю я, застегивая пуговицу дрожащими пальцами.

Кайл сглатывает, вытирает испарину со лба, а в глазах мелькает растерянность, непривычная для него.

— Нормально всё будет, — говорит он, скорее чтобы убедить себя, чем меня. — Я пошёл.

Он поспешно выходит из дома. Беру со стола кружку с остатками чая. Выпиваю все до капли. Прислушиваюсь к разговору с улицы — голоса звучат глухо:

— Ещё раз я увижу, что ты пристаешь к девчонке — оторву тебе яйца! — голос Джона грохочет, как раскат грома, от которого хочется вжаться в пол.

— Дед, мы с Адой… — Кайл осторожно пытается вставить слово.

— Ничего не хочу слышать! Вы брат и сестра! — рявкает Джон.

— Не родные ведь… — тихо, почти шёпотом, вставляет Кайл.

— Ёб твою мать, Кайл! Я не доходчиво объясняю?! Пока я живой, такого блядства в моём доме не будет! — Джон переходит на крик.

— Я тебя услышал, — смиренно отвечает Кайл.

— Главное, чтобы понял. Всё, я предупредил. Увижу — выпорю так, что кожа полопается.

Джон тяжело выдыхает, будто сам себя осаживает.

Сглатываю ком, во рту металлический привкус — бедная губа снова попалась под зубы. Сажусь на стул, вожу пальцем по узорам на столе.

Бурчу себе под нос:

— Да уж… И как теперь быть? Джон всё понял, но принимать этого не хочет… Черт… Стыдно-то как.

— Ада! Хватит отсиживаться! Займитесь лошадьми, пока я не пустил их на колбасу! — доносится с улицы нарочито сердитый голос Джона.

— Иду! — отзываюсь я.

Вдох. Выдох. Сделаем вид, что ничего не произошло. Провожу ладонью по лицу, смахиваю маску стыда и выхожу во двор.

Холодный воздух бьет в лицо, выдувает из головы лишние мысли.

Мрак стоит у коновязи, мотает головой, фыркает, словно ворчит на всех сразу: и на Джона за его крики, и на меня за то, что слишком долго не выходила. Смоль рядом с ним переступает с ноги на ногу, дергает ушами, прислушивается к каждому шороху.

Кайл идет следом за мной, не спеша. Он молча берёт щётку и идет к Смоли.

Подхожу к Мраку, провожу ладонью по её тёплой шее. Он задирает голову и недовольно ржет.

— Ну, чего ты дёргаешься? — шепчу тихо. — Я тут. Всё в порядке.

Джон стоит у сарая, прислонившись плечом к косяку, и внимательно смотрит на нас. В глазах у него больше нет той вспышки ярости.

— Долго ещё будете стоять и друг на друга не смотреть? — бурчит он. — Лошади не почистятся сами. Да и воды им надо. Ведро там, у колодца.

Кайл хмыкает, проводит щёткой по боку Смоли.

— Есть, сэр! — усмехается он.

Джон не выдерживает — качает головой, пряча улыбку в уголках губ, но тут же снова натягивает на лицо суровую маску.

— Надо же, какой послушный, — бурчит он. — Только смотри, моя доброта до твоего первого косяка. Ослушаешься — я тебе быстро напомню, кто тут главный.

Бросаю косой взгляд на Кайла. Он подмигивает мне. Выпучиваю глаза и тут же отворачиваюсь к Мраку, прячу улыбку в воротнике куртки. От греха подальше… В моём списке желаний отсутствует графа «получить хлыстом по спине» — особенно от Джона, у которого рука тяжелая, а терпение кончается быстрее, чем вода в ведре Мрака.

Мрак косится на меня тёмным глазом, будто понимает всю эту нелепицу: взрослые люди, а ведут себя как подростки, которым лишь бы переглянуться да посмеяться, пока никто не видит. Тянусь к нему, глажу по телу, чувствую под ладонью, как перекатываются мышцы, как дышит это большое, сильное животное — и от этого простого ощущения приходит какое-то тихое, будничное спокойствие.

Джон, чертыхаясь, ловит курицу, кладёт её на пень. Короткий взмах топора — голова пернатой летит в сторону, тело продолжает дёргаться, брызжа алой кровью. Джон держит ее за крылья, идёт к кирпичному сараю. Строение без окон, раньше там зимовали овцы, но потом вроде как туда начали скидывать всякий хлам.

— Дед, ты куда её понёс? — смотрю ему вслед, провожу щёткой по черной шерсти Мрака.

— Курица сама себе не ощиплет, — бросает он, не оборачиваясь, шагает уверенно.

Джон подходит к сараю, снимает с шеи веревку с ключом, отмыкает тяжелый навесной замок и исчезает внутри.

Переглядываемся с Кайлом. Я веду плечом:

— У пенсионеров свои причуды.

— У нас вся семейка с особенностями, — ухмыляется Кайл.