Протягиваю ладонь жеребцу вороной масти. Бархатные губы осторожно забирают два куска сахара — и я чувствую щекотку, от которой невольно улыбаюсь. Его ноздри подрагивают, втягивая запах моих рук. Глажу по шелковистой морде животное, которое само меня выбрало
Все попытки Кайла оседлать коня оказались безуспешными. Мрак с чистым упрямством лягался, кусался, и каждый раз в его движениях было злобное «живым не дамся». Когда Кайлу всё же удалось сесть на него верхом, тот боролся до конца и всё же сбросил его на землю.
А вот кобыла Смоль спокойно приняла нового всадника: она лишь обнюхала его, фыркнула, будто вынесла короткий вердикт, и продолжила невозмутимо жевать морковку.
— Какой же ты красавчик, — веду рукой по мощной шее коня, чувствуя, как под гладкой шкурой перекатываются тугие мышцы.
— Чокнутый придурок, — Кайл косится на Мрака, затягивая ремень седла на кобыле.
— Не слушай его, он просто ревнует, — усаживаюсь в седло.
Мрак переступает с ноги на ногу, дергает головой, явно готовый ринуться в галоп. В нём чистая энергия, которую хочется выпустить, дать ей разгореться в бешеный ритм копыт по земле. И только поводья, туго зажатые в моих пальцах, удерживают его лошадиную силу на месте.
Мне и самой бы хотелось почувствовать эту свободу скорости, когда ветер свистит в волосах, мимо пролетают деревья, а ты несешься по полю, удерживая под собой природную мощь, сливаешься с лошадью воедино, режешь пространство, уносясь вдаль. Но сейчас нужно думать не о свободе, а о безопасности. Всё же есть разница между железным конём и живым существом — начиная от скорости и заканчивая безопасностью. Если наткнемся на стаю тварей, сбежать от них будет сложнее… Хотя, с какой стороны посмотреть: там, где не проедет машина, проскачет лошадь.
Ладно. Хватит размышлять.
Мы покидаем территорию дома.
Оглядываюсь на могилу Санчеса — простую насыпь с грубо сбитым крестом, на котором Кайл вырезал имя неровными буквами.
— Прощайте, мистер Санчес, — тихо говорю я.
— Постереги нашу тачку, я позже за ней вернусь, — Кайл взмахивает рукой в прощальном жесте.
Силуэт пикапа застыл у сарая.
— Поехали, — кивает Кайл.
— Поехали, — прижимаю икры к бокам Мрака, давая сигнал идти вперёд. Под кожей коня тут же пробегает лёгкая волна напряжения.
Лошади, явно довольные поездкой, бодро вышагивают по мокрой листве. Тихий, уверенный цокот копыт, странным образом успокаивает. Седло поскрипывает, автомат на плече покачивается в такт движению, напоминая, что мы не в сказке.
Раннее осеннее утро пахнет свежестью, сырой листвой, к которой теперь добавился густой конский мускус.
Солнце лениво поднимается на горизонте, его лучи ложатся на поле с озимой пшеницей, играют с каплями росы на сочной зелени. Каждая капля вспыхивает на секунду, как крошечный огонек, и тут же гаснет. Легкий туман стелется, как тонкая вуаль, цепляясь за стебли травы, низкие ветки, и скрывает то, что лежит дальше по дороге.
— Что будем делать, если в доме никого не окажется? — Кайл подгоняет кобылу, равняясь со мной.
Цокаю, закатываю глаза:
— Начинается…
— Как бы тебе ни хотелось, но подумать об этом нужно.
— Жить, Кайл. Будем жить дальше. Просто жить, без этих бесконечных планов и раскладов.
— Такой настрой мне нравится. Найдем какую-нибудь базу с выжившими и устроимся там.
— Нет. Мы останемся здесь. С меня хватит. Большие скопления людей — это прямая угроза жизни, — перебираю поводья пальцами, чувствуя, как кожа чуть липнет от влаги. И тут же замечаю, как лицо Кайла недовольно скривилось — будто я не план озвучиваю, а предаю какой-то общий, негласный договор.
— Ты серьёзно? Ты решила, что выжить в одиночку реально?
— Тут реально.
— Бред какой-то, — он дергано поправляет ремень автомата. — Стать отшельниками в такое время? Сейчас мы можем занять выгодные места, а не отсиживаться в жопе мира!
— Какие к чёрту места? — вспыхиваю я. — Места среди трупов или среди рабов? Или среди тех, кто сегодня друг, а завтра воткнет нож в спину, потому что у тебя есть еда и патроны?
Мрак чувствует, что я закипаю: мышцы под шкурой напрягаются, он начинает ускорять шаг, будто хочет унести меня подальше от этого спора. Кайл не отстаёт — Смоль идёт ровно, уверенно, и на её фоне мой взвинченный жеребец кажется нервным как и я.
— У власти, Ада, неужели ты до сих пор не поняла, что сейчас подходящий момент? Нужно лишь найти общину, а дальше…
— Хватит, — взмахиваю рукой. — Мы сейчас окончательно рассоримся, Кайл. Блять, я так и знала… Так и знала, что нам не стоило спать. И зачем я только поддалась… После всего, что произошло… Ведь всё было решено… Мы должны были остаться друзьями…
Он резко обгоняет нас, Смоль преграждает нам дорогу. Тёмный взгляд Кайла обжигает, желваки ходят ходуном, брови сошлись к переносице. Голос становится низким и хлестким:
— Ты мне теперь всю жизнь будешь припоминать мои промахи? Я извинился… Да и вчера тебе явно всё нравилось. А сейчас-то что не так?
Как мы заговорили. А где же тот безумно влюблённый Кайл, который боготворил меня, шептал нежности, смотрел так, будто в мире нет ничего важнее меня? Который не орал, не кидал претензий. Всё это словно растворилось в утреннем тумане.
«Всё, получив желаемое, любовь превращается в привязанность, а затем и привязанность превратится в пепел. Вот же я дура», — мелькает в голове горькая, едкая мысль.
— Да всё нормально, Кайл. Если тебе нужно, ты можешь уехать прямо сейчас. Я тебя не держу, — тихо отвечаю, глядя прямо в его глаза, и стараюсь, чтобы голос не дрогнул. Пусть думает, что я не чувствую, как внутри всё сжимается от одной только мысли, что он может уехать.
— То есть тебе всё равно — на меня, есть я или нет? — закипает он.
— Не всё равно, — спокойно отвечаю, заставляя Мрака объехать их. — Я не хочу сейчас выяснять отношения.
— Ты всегда убегаешь от разговоров, — Кайл разворачивает кобылу и едет чуть впереди. Плечи напряжены, спина прямая.
— А ты всегда начинаешь их не вовремя, — резюмирую я, всматриваюсь в деревья, стараясь отвлечься от неприятных слов.
Вот толстый дуб с рваной корой, вот куст шиповника, цепляющийся за воздух сухими ветками.
Мрак фыркает, навостряет уши в сторону лесополосы, за которой спряталась старая часовня. .Жеребец дёргает головой, жует узду.
— Тише, мальчик, тише, — похлопываю его по шее.
Покосившаяся крыша часовни украшена позолоченным крестом по которому пошли зелёные пятна. Деревянные стены потрескались от дождей и ветров, доски местами просели. В маленьком окне показывается голова. Длинная серая борода дрожит, светлые глаза из-под седых бровей испуганно оценивают нас, худая рука торопливо поправляет горловину чёрной рясы.
— Смотри, — киваю в сторону часовни, не сводя взгляда со старика. По спине пробегают мурашки, от этого чужого, колючего взгляда.
Кайл останавливает лошадь, смотрит на мужчину в окне. Тот начинает креститься, бормотать, и поспешно закрывает ставни.
— Мы так плохо выглядим? — удивленно смотрю на Кайла. — Понятно, что не модели… Но чтобы так шарахаться…
— Старик, видимо, отвык от людей. Отшельник, — Кайл бросает на меня косой взгляд.
— Пошли вон, грешники! — старик орёт через приоткрытую дверь.
— Кайл, поехали, мало ли что у него в голове, — напряжение внутри нарастает, стягивает грудь тугой пружиной. Не хочется получить неожиданную пулю от сумасшедшего.
— Ага, вот причина нервов, — Кайл указывает пальцем за часовню.
Подъезжаю ближе к Смоли, смотрю в указанном направлении. За штакетным заборчиком, топчутся три мертвеца. Женщина в платке с коричневыми пятнами грызёт кроличью лапу. Вторая, в чёрной изорванной рясе, рычит и тянет руки в нашу сторону, пальцы скрючены, ногти черные. У третьего съедено лицо — кожа висит рваными лоскутами, он ходит вокруг своей оси, ловит руками воздух.
Ветер приносит сладковатую, гнилостную вонь, от которой хочется задержать дыхание. Мрак снова фыркает, отворачивает морду, переступает с ноги на ногу.
— Их надо убрать, чтобы спать спокойно, — щёлкаю предохранителем автомата.
Простая необходимость: если оставить их здесь, они придут, когда ты будешь думать, что самое страшное уже позади.
— Ага. Пока они не выбрались и не размножили тут эту заразу, — Кайл прицеливается. — Держу бабку на прицеле…
— Беру ту, что в рясе, — направляю ствол, мир на секунду сужается до цели.
Выстрел грохочет в тишине. Тварь в платке падает навзничь, руки ещё дёргаются пару секунд, а потом замирают.
Лошади нервничают, пятятся назад, но не встают на дыбы, не рвут поводья, не уносят нас в панике по полю. Санчес всегда приучал животных к выстрелу. За что ему огромное спасибо.
— Спокойно, Мрак, спокойно, — тяну повод вправо, выравнивая коня.
— Твоя, — Кайл кивает на тварь в рясе.
Я киваю в ответ. Прицеливаюсь. Мушка ложится ровно. Выстрел. Тварь оседает на прогнившие доски забора, ломая их под собой с сухим треском.
Третий ходит по кругу. Делает шаг, ещё один, и вдруг замирает — словно чувствует, что забор больше не является преградой.
— Этого тоже оставлю тебе, — Кайл чуть наклоняет голову, не сводя глаз с цели.
Задерживаю дыхание, нажимаю на спуск.
Грохот снова бьёт по ушам. Тварь падает. Мрак шумно выдыхает, сбрасывая напряжение.
— Ублюдки! Будьте прокляты! — дверь со скрипом распахивается, и на пороге возникает раскрасневшийся дед. Он направляет в нашу сторону дрожащий ствол винтовки.
— Беги! — выкрикивает мне Кайл, вскидывая автомат.
Разворачиваю коня. В этот момент старый дурак стреляет — пуля бьет в землю прямиком под копытами у Смоли. Земля взлетает мелкими комьями, ударяет по ее ногам и груди.
Лошадь встаёт на дыбы. Кайл на секунду сливается с движением Смоли, мышцы напрягаются, пальцы впиваются в поводья и луку седла. Но перепуганное животное срывается с места в галоп. Он пытается её остановить, осадить, вернуть контроль, но тщетно: Смоль несётся прочь, унося его всё дальше.
Слышу, как дед щёлкает затвором. Секунду думаю — сбежать или убрать потенциальную угрозу. «Убрать!» — решаю я.
Старик стреляет. Я машинально втягиваю голову в плечи. Пуля пролетает мимо — свистит где-то рядом, нагревая воздух. Пальцы сжимают приклад. Мгновенно беру его на прицел и без зазрения совести пускаю пулю в лоб.
Кровь брызгает на деревянные ступени и открытую дверь, стекает густыми каплями, собираясь в тёмные лужи, которые медленно ползут по щелям досок. Тело дергается в предсмертной агонии и замирает.
Вдох. Выдох. Ладони влажные, вытираю их о штаны. Осматриваюсь по сторонам, сканирую каждый куст, каждый пролом в заборе, каждую тень, которая могла бы шевельнуться. Убедившись, что больше никого нет, говорю вороному:
— Готов размяться? Давай догоним твою подружку. Пошёл! — сильно сжимаю бока Мрака, подбиваю пятками.
Он срывается с места не в панике, будто только и ждал этого слова, чтобы выпустить силу, которую держал в себе. Земля летит из-под копыт, воздух бьет в лицо, холодный, острый, выметающий из головы всё лишнее.
Впереди уже мелькает силуэт Смоли — она всё ещё несётся, но уже не так прытко.
Мрак летит вперёд.
Мы своих не бросаем. Даже если ссоримся и говорим друг другу слишком много лишнего.
— Стоять, дура бешеная! — орёт Кайл, натягивая повод так, что жилы на его руках вздуваются, а пальцы белеют от напряжения. Смоль дёргает головой, фыркает, будто сама злится на себя за эту панику, и наконец приходит в себя — сбавляет скорость, переходит на шаг, тяжело дыша, выдыхая густые облака пара, которые тут же растворяются в холодном воздухе.
Я замедляю Мрака, равняюсь с Кайлом. Вороной недовольно мотает головой, пережевывает узду.
— Ты как?
Кайл сплевывает на землю розовую слюну.
— Чуть зубы не выбила, чёртова кляча, — кривит он губы. — А ты? Тебя не зацепил святой падре?
— Я? Лучше всех, — натянуто ухмыляюсь. — Падре отправился к праотцам. Все получили по заслугам.
Впереди маячит зелёный забор дома Джонса. И от одного его вида меня начинает бить мелкая дрожь, не от холода, а от этой проклятой неизвестности: что принесёт мне это строение — радость или боль? Что ждёт за этими стенами: близкие или твари, готовые сожрать с потрохами?
Лошади шумно выдыхают густые облака пара. Я тоже начинаю ускоренно дышать, сама не замечаю, как грызу губу до металлического привкуса, ерзаю в седле.
— Ада, дыши, — Кайл смотрит на меня обеспокоенно. — Ты бледная как мел. Ну-ка успокойся. Или ты решила отдать богу душу прямо перед домом?
— Я в норме, — выдавливаю из себя, делаю глубокий вдох. Потом протяжно выдыхаю, и с этим выдохом из груди уходит часть того ледяного комка, который сжимал лёгкие.
Кайл опускает руку на приклад автомата.
— Мы не входим, пока не поймём, что там. Без геройств и истерик.
Я киваю, постукиваю пальцами по седлу.
Мрак снова фыркает, будто одобряет этот настрой: «Хватит трястись и вибрировать мне в спину». Позволяю себе ещё один короткий вдох, а потом выпрямляюсь, поднимаю подбородок и смотрю прямо на крышу дома выглядывающего из под высокого забора.
Калитка всё ближе, сердце гулко бьёт о рёбра, будто пытается вырваться наружу, чтобы первым добежать до знакомого порога. Пытаюсь проглотить ком, но во рту настолько сухо, что язык прилипает к нёбу.
— Есть кто дома? — выкрикивает Кайл.
От неожиданности я подпрыгиваю всем телом — чуть ли не сваливаюсь с Мрака, только в последний миг успеваю вцепиться в луку седла. Сердце, которое и так колотилось где-то в горле, теперь вообще перестаёт понимать, где ему положено быть.
— Ты вообще нормальный? — выпучив глаза, шиплю как змея.
— Не-а, — улыбается он.
— Конченый… — качаю головой, в которой шумит кровь.
— Кого там, хер принёс? Уходите, пока я вам бошки не посносил! — раздается командирский голос Джона, резкий, грубый, но такой знакомый, что от него внутри всё сжимается и тут же расправляется, будто затянутый узел наконец поддался. И моё сердце, только что метающиеся в груди, вдруг выпускает сотню счастливых бабочек.
— Дед… живой… — шепчу я и, не в силах больше ждать, спешиваюсь.
— Свои, открывай, — Кайл тоже твердо спрыгивает на землю.
Несколько секунд тишины — долгих, тягучих.
— Деда, это мы, — первой решаю подать голос.
— Да ёб вашу мать, кто там играться со мной вздумал?! — замок щёлкает, калитка резко распахивается, и на пороге стоит он — Джон. Высокий, плечистый, с темными глазами и такими же тёмными кругами под ними, будто он не спал с того самого дня, как мир погрузился в ад.
— Привет, — улыбаюсь во весь рот, что даже щеки сводит. Перед этим рослым мужчиной с его вечной строгостью и такой же вечной заботой я снова становлюсь той самой девчонкой, которой всегда хотелось просто уткнуться ему в плечо и выдохнуть: «Всё плохо, помоги».
— А… Ада? Кайл? — Джон задерживает дыхание, явно не веря своим глазам, и на секунду становится похож не на сурового командира, а на человека, который слишком долго боялся услышать плохие новости и теперь не знает, как поверить в хорошие.
Мой подбородок начинает дрожать, и маленькая девочка, которую я прятала внутри себя, больше не хочет сидеть тихо. Она рвётся наружу, рвётся в объятия, к этому человеку, который столько раз вытаскивал нас из беды.
Подбегаю к нему, он сгребает меня в охапку своими ручищами, прижимает к груди так крепко, что становится трудно дышать. От него пахнет табаком, кофе и сливками — странное, но такое родное сочетание.
Вдыхаю этот родной аромат, и с ним приходит то самое чувство безопасности и спокойствия.
Мы сделали это. Мы добрались. Джон жив. Я дома. Наконец я дома.
Кайл делает шаг вперёд, чуть наклоняет голову, будто не хочет мешать этому моменту, но и не хочет оставаться в стороне. Джон на секунду отпускает меня, хлопает его по плечу — крепко, по-мужски, без лишних слов.
Наконец можно опустить оружие, снять тяжёлые ботинки и сказать: «На сегодня бой окончен. Я в безопасности».