Мне всё же удалось отвоевать себе несколько дней отдыха. Логан заботливо выделил маленькую комнату на втором этаже. Здесь я совсем одна, и не нужно переживать, что сосед по комнате решит тобой поужинать.

Комната простая: узкая кровать у стены, старый деревянный стул, большое окно с потертой шторой. Но для меня это — роскошь. Тишина. Никаких стонов, хрипов, галдежа, вопросов и глупых разговор.

Моё психологическое состояние выровнялось в уединении. Сознание перезагрузилось.

Лежу на кровати, смотрю в потолок с мелкими трещинами. В голове медленно крутятся мысли. Было время спокойно всё обдумать, принять решение, куда двигаться дальше.

В какой-то момент мелькнула мысль остаться в Монсе. Здесь есть крыша над головой, охрана (пусть и слабая), запасы еды. Можно набраться сил, дождаться, пока ситуация стабилизируется…

Но я пресекла эту мысль на корню.

Нет.

Я решила: завтра выдвигаюсь в Норг. Пока я не увижу родителей, дедушку — не успокоюсь.

А Кайл?

Кайл пусть поступает, как считает нужным. Он сам сказал, что нам пора взрослеть. Взросление — это не только умение драться и выживать. Это еще и умение принимать решения за себя, брать ответственность за свои действия и ни на кого не рассчитывать.

Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы он поехал со мной. Но интуиция подсказывает: он уже всё решил и останется здесь.

Его совсем не тянет к родным — он весь погрузился в работу. За все эти дни Кайл проведал меня всего один раз. И вместо того, чтобы спросить, как я, он без умолку рассказывал, как с группой выполнял задание, как они выезжали на разведку, как пытались починить линии радиосвязи…

Он весь светится. В глазах — азарт. Ему хорошо здесь, он чувствует себя на своём месте. Он счастлив. И я рада этому — болезненно рада.

Сажусь на узкой кровати, слушаю далёкие звуки базы: шаги в коридоре, гул генераторов, мужские голоса. В голове — образ Кайла: он стоит у пульта связи, что-то объясняет Логану, жестикулирует, улыбается. И в этой улыбке — столько жизни, столько смысла.

Пришлось придушить свою эгоистичную личность, которая орёт, чтобы я уловками взяла Кайла с собой. «Он мой, — вопит она. — Без него мне будет очень плохо, одиноко, сложно, больно…»

Да, без него будет больно. Будет одиноко. Каждый шаг по дороге в Норг будет напоминать, что его нет рядом, что я осталась одна. Но…

Когда любишь, сделаешь многое. В том числе пожертвуешь своим сердцем, счастьем, собой — только бы тот, кого любишь, был счастлив.

Закрываю глаза и представляю, как он стоит на вышке, смотрит вдаль, вдыхает холодный воздух. Ему нравится это — ответственность, цель, чувство, что он нужен. Он нашёл своё место, и я не стану его от этого отрывать.

Улыбаюсь. По-настоящему, хоть и с горечью.

Будь счастлив, Кайл. Я справлюсь. Я доберусь до Норга, найду родителей, дедушку. А ты… оставайся здесь. Делай то, что делает тебя живым.

Беру яблоко, усаживаюсь на широкий подоконник. За окном — серое небо, низкие тучи. Мира играет с детьми: они гоняют мяч, смеются, выкрикивают что-то друг другу.

Крупный мужчина с автоматом наперевес, облокотившись о дерево, наблюдает за ними. Его поза расслаблена, но взгляд — цепкий, внимательный. Он охраняет. В этом взгляде читается отцовская забота. Лицо грубовато, покрыто шрамами.

Дети есть дети. Даже после всего, что им пришлось пережить, они находят место для радости. Один мальчишка падает, тут же вскакивает, хохочет, отряхивает штаны. Девочка подхватывает мяч, кричит: «Моя очередь!» — и бежит вперёд, волосы развеваются на ветру.

Наверное, так задумано создателем — их способность подстраиваться под различные испытания, переживать стресс и не впадать в отчаяние. В них — какая‑то первозданная сила и любовь к жизни. Они не анализируют, не копят горечь, не застревают в травме. Они просто… живут. И этим учат жить остальных.

Откусываю кислое яблоко. Жую медленно, слежу за игрой. Я тоже когда-то так умела. До того, как пришлось учиться бить первым, бежать быстрее, думать жёстче.

Мира замечает меня, машет рукой. Я киваю в ответ, слегка улыбаюсь. Она подмигивает, снова поворачивается к детям. В её движениях легкость, которой мне сейчас так не хватает. Это выбор. Она решила оставаться светлой, несмотря ни на что.

Дверь распахивается с грохотом, бьется о стену. Вмиг спрыгиваю с подоконника, роняю яблоко — оно разбрызгивает сок по полу и улетает под кровать. Сердце колотится как бешеное.

Кайл влетает внутрь:

— Я вспомнил! Я всё вспомнил! — захлопывает дверь, подбегает ко мне, дышит тяжело, будто бежал без остановки несколько километров.

— Что? Ты о чём? — делаю шаг назад, упираюсь задницей в подоконник.

Он притягивает меня ближе, берёт ладонями мое лицо. Его руки дрожат. Голос хриплый, надломленный.

— Прости, Ада… Пожалуйста, прости.

Его глаза мечутся по моему лицу — в них отчаянная мольба, страх и осознание, словно он только что увидел мир заново.

— Кайл… Всё нормально, — выдыхаю сквозь пульсирующее горло, пытаюсь собраться с мыслями.

— Я мудак, Ада… Я идиот… Кретин… Я сотворил глупость… Наговорил тебе гадостей. Я был не в себе. Это было жестоко. Прости.

Проглатываю удушающий ком. Смотрю на него и не понимаю, как себя вести. Что мне сейчас сказать ему? Что сделать? Мысли путаются, в груди всё сжимается.

Он решает за меня. Прижимает сильнее, так, что я чувствую жар от его тела, слышу его дыхание. Запах ударяет в нос: он пахнет мужчиной, металлом, порохом, потом и своим особенным ароматом, который я узнаю из тысячи. Этот запах всегда был для меня сигналом безопасности.

На секунду закрываю глаза. Всё внутри дрожит от страха, от радости, от неверия. Руки сами тянутся к его рубашке, сжимают ткань.

— Что ты вспомнил? — шепчу, боясь, что голос сорвется.

— Что люблю тебя больше жизни! — Кайл затыкает мне рот поцелуем.

Разум визжит — прекратить это, вспомнить о своём решении, об обещании больше не возвращаться в эти больные отношения. В голове мелькают обрывки: его холодные слова, мое внутреннее одиночество, боль, которую я загнала вглубь. «Остановись, — кричит здравый смысл. — Ты же решила идти дальше. Одна».

А тело… тело идёт напролом. Оно так долго грезило об этом, что сейчас каждая клеточка тянет свои невидимые нити к объекту вожделения. Руки сами собой поднимаются, пальцы впиваются в его волосы.

Поцелуй глубокий, отчаянный. Его губы горячие, настойчивые, дыхание сбитое. Я чувствую, как дрожат его руки на моем теле, как он чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, а потом снова прижимается ко мне.

— Ада, — шепчет он, касаясь лбом моего лба. — Я забыл… Как я мог забыть такое?

Его слова бьют прямо в сердце. Я помню его глаза, когда он отворачивался, когда говорил жёсткие вещи. Это была не жестокость. Это было беспамятство.

— Хватит ныть, — беру его за подбородок, поворачиваю к себе. — Ты же знаешь, я не люблю нытиков. Или решил таким способом от меня избавиться?

Он замирает на мгновение — и тут же его лицо озаряется обворожительной улыбкой. Искры в черных глазах вспыхивают ярче, взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, снова встречается с моим. В нем — похоть с примесью нежности.

— Иди ко мне, — шепчет он.

Молниеносно разворачивает меня и укладывает на кровать. Я едва успеваю выдохнуть — его руки уже на моей талии. Он лежит сверху опершись на локти.

Смотрю на него снизу вверх. В груди — вихрь: страх, сомнение, желание. Всё смешивается в один клубок, от которого перехватывает горло.

— Кайл… — начинаю я, но он мягко касается пальцем моих губ.

— Тише, — его голос звучит низко. — Скажи «нет» — и я отступлю. Но если скажешь «да»…

Глаза — зеркало души. И вот сейчас я вижу всех демонов, что прячутся за этим пронзительным взором: они устроили шабаш, жгут кострища и пляшут вокруг с факелами.

Под гипнотическим воздействием змея-искусителя моя планка падает. Я не хочу сопротивляться. Хочу отдаться ему. Слиться с ним в единое целое — и будь что будет… Сейчас мне это необходимо как воздух.

Моя рука скользит к его ширинке, пальцы проскальзывают под ремень, натыкаются на пульсирующий, горячий член. Кайл приподнимает брови, слегка склоняет голову набок.

Провожу языком по его губам и, трепеща, выдыхаю:

— Хочу тебя, Кайл Скар. Возьми меня здесь и сейчас.

Он замирает на долю секунды, а потом его глаза темнеют. Он живо притягивает меня к себе, его губы жадно находят мои.

Кайл больше не медлит. Руки скользят по моей спине, сжимают ягодицы, притягивают ближе. Чувствую, как его дыхание учащается, как его пальцы путаются в моих волосах, как он проводит губами по моей шее, оставляя след, который, кажется, останется со мной навечно.

Запускаю пальцы в его волосы, притягиваю его ближе, отвечаю на поцелуй с той же страстью, с тем же голодом. Всё остальное перестаёт существовать. Есть только мы, этот миг, это биение двух сердец, которые вдруг начинают стучать в унисон.

— Я не отпущу тебя, — шепчет он. — Больше никогда.

Просто улыбаюсь, протягиваю руку, провожу пальцами по его щеке:

— Хватит болтать, ближе к телу.

Кайл тихо смеётся. Он нежно прикусывает мою шею. Сильные руки скользят под футболку, сжимают грудь, и я невольно выгибаюсь навстречу его прикосновениям.

Приподнимаюсь, наспех снимаю её с себя — ткань цепляется за волосы, нетерпеливо распутываю её и отбрасываю в сторону. Рывком сдираю рубашку с Кайла, пуговицы летят в разные стороны.

— Ты такая… — начинает он, но я прикладываю палец к его губам.

Ладони скользят по моей спине, очерчивают изгибы, пальцы пробегают вдоль позвоночника — от этого прикосновения кожа покрывается мурашками. Я запускаю руки в его волосы, слегка оттягиваю, заставляя его чуть запрокинуть голову, и целую в шею.

Кайл шумно выдыхает, пальцы впиваются в мои бёдра.

— Ты прекрасна, — хрипло произносит он.

Спускается языком по моему животу, покрывая кожу горячим воздухом. Всё моё тело напряжено до предела, оно горит от сексуальной жажды, требует разрядки, удовольствия. Сейчас мной управляют первобытные инстинкты — всё остальное отступило, растворилось в этом мгновении.

— Какого хера ты творишь?! — громогласный голос разносится по комнате.

Мужская рука хватает Кайла за плечо, сдёргивает в сторону. Каменею, видя перед нами Логана. Он взъерошенный, смотрит на Кайла безумными глазами, хватает его за горло и рычит:

— Ну ты и мразь! Насиловать сестру…

— Логан, ты не так понял! — тараторю наспех, натягивая футболку. Руки дрожат, ткань путается, но я кое-как справляюсь.

— Да что тут понимать?! — Логан замахивается и бьет Кайла в лицо. Кровь брызжет из разбитой губы. Он заносит кулак для нового удара, но Кайл его опережает — резко бьет прикладом пистолета в висок.

Логан тут же валится на бок, глаза закатываются, грузное тело, как мешок, падает на пол. Руки и ноги вытягиваются, пальцы скрючиваются, из сомкнутых зубов раздается хриплое рычание, из уголка губ течет слюна.

— Что с ним? — выпучив глаза, смотрю на Кайла. Сердце выпрыгивает, в ушах шумит кровь.

Кайл проводит рукой по лицу, на щеке наливается красным след от удара. Он встаёт, хватает с пола рубашку, торопливо надевает её.

— Не знаю, — смотрит на бьющегося в судорогах Логана. — Чёрт…

Вскакиваю с кровати, выглядываю в коридор — никого. Быстро закрываю дверь на щеколду. Логан обмяк, развалился по полу. Кайл присаживается рядом, щупает пульс на шее. Хлопает ладонью себе по лбу:

— Блять…

Поднимается, подходит к окну, нервно теребит край рубашки.

— Только не говори мне, что он мёртв, — наклоняюсь к Логану, подставляю ладонь в попытках уловить дуновение дыхания. Щупаю пульс. — Чёрт, точно мёртв.

— Нам конец, — Кайл разворачивается ко мне, на нем нет лица. — Нас убьют за это. Здесь за такое расстреливают без разбирательств.

— Какого хрена ты бил его прикладом?! Да ещё и в висок! — убираю надоедливую прядь со лба. — Твою ж мать…

— А что мне, по-твоему, нужно было лежать и терпеть? Или ты хотела, чтобы я дал ему меня вырубить, а потом он занялся тобой?

— Кулаки тебе на кой? Мог бы просто оттолкнуть, вырубить!

— Дело дрянь, Ада, — Кайл растерянно смотрит то на меня, то на труп. — Очень дрянь. Логан — не какой-то там рядовой. Он тут власть. Его все знают. Его все любят и уважают.

— Нужно сматываться, — резюмирую я. — Пока никто ничего не обнаружил, нужно бежать. Немедленно.

Кайл коротко кивает, поднимает стул и вонзает ножку в глаз Логана. Влажный хруст. Цепенею, кровища льётся на пол, растекается багровой лужей под телом.

— Чтобы не обратился, — комментирует Кайл, перешагивая через разрастающуюся лужу.

— Мы чудовища, — сморщившись, говорю я, отворачиваясь.

— Знаю. Значит, слушай, как поступим. Я сейчас иду за тачкой, по минимуму стащу в дорогу припасов…

— А как же Мира? — перебиваю, вспоминая о ребёнке.

— Ей тут хорошо, и ничего не грозит. Пусть остаётся здесь.

Он прав. Девочке действительно лучше остаться тут — под защитой, в тепле, заботе. Здесь есть всё для жизни: еда, крыша над головой, взрослые, которые о ней позаботятся. А с нами что её ждёт? Неизвестность. Да и, честно говоря, передвигаться среди монстров с ребёнком — тот ещё квест. Тут бы свою задницу спасти, а приходится ещё о ком-то думать, подстраиваться и рисковать.

— Ты прав. Так будет лучше, — выдыхаю я.

Кайл проводит тыльной стороной ладони по моей щеке:

— Вечно мы с тобой куда-то вляпаемся.

— И вечно кто-то нам мешает потрахаться, — говорю вслух и сама себе удивляюсь. Слова вырываются сами, нелепые, неуместные, но в них — попытка снять напряжение, не дать страху поглотить нас целиком.

— Неожиданно, — тёмные брови Кайла ползут на лоб, он хмыкает, и на губах появляется тень улыбки.

Отмахиваюсь:

— Давай дальше свой план.

— Короче, я быстро всё собираю, ты сидишь здесь. Как только я подъеду под окна — сразу выходи.

— Не слишком подозрительно? — хмурюсь я, оценивая план.

— Скажем, тебе не терпится попасть в Норг, и ты закатила истерику, а я не смог отказать.

— По-твоему, я похожа на истеричку? — приподнимаю бровь.

— Почему бы и нет? — Кайл криво ухмыляется и добавляет: — Тебя тут никто не знает. Да и вообще всем по барабану — тут никого не держат насильно.

Стираю испарину под носом. Комната наполняется металлическим запахом смерти, вызывая подкатывающую тошноту. Стараюсь не смотреть на тело у шкафа, на багровую лужу, которая уже добралась до ножек кровати.

— Что стоишь? Беги! — развожу руки в стороны. — Надеюсь, в твоё отсутствие никто не решит меня проведать…

Кайл целует меня в лоб:

— Максимум полчаса, и я вернусь за тобой.

— Уж постарайся… И главное, память по дороге не потеряй, — язвительно бросаю ему вслед.

— Не волнуйся, — он оборачивается в дверях. — Если что, вали все на меня.

Дверь тихо щёлкает за ним. Остаюсь одна. Тишина давит на уши, каждый шорох кажется угрозой. Подхожу к окну, оттягиваю край шторы — во дворе всё как обычно: люди идут, кто-то чинит забор, дети играют у столовой. Мир живет своей жизнью, не зная, что в одной из комнат только что оборвалась жизнь их главнокомандующего и началась новая, опасная игра.

Оборачиваюсь на тело Логана. Чувство вины сжимает грудь. Он ведь один из лучших друзей отца… Сам виноват. Нечего лезть к возбужденным людям. Какая же я все-таки тварь…

Прислушиваюсь к звукам коридора. Шаги. Замираю. Проходят мимо. Выдыхаю.

Беру рюкзак, кидаю в него предметы гигиены, сменное бельё, лекарства, назначенные мне доктором. Впопыхах наступаю в лужу — подошва скользит по крови, с трудом удерживаю равновесие, упираясь в стену.

— Вот зараза, — смотрю на ботинок, с которого капает алая кровь. — Так не пойдёт, по моим следам меня сразу вычислят.

Сдергиваю с матраса простынь, кидаю на пол и тщательно стираю всё с обуви.

— Вроде всё, — кручу ногой из стороны в сторону, рассматривая ботинок.

Шаги по коридору. Перестаю дышать. Вслушиваюсь. Интуиция пульсирует красной табличкой: «Осторожно! Идут сюда!» Шаги всё ближе и ближе.

— Твою же мать! — хватаю рюкзак, перекидываю через плечо, на ходу снимаю куртку с вешалки.

Ручка щёлкает, полотно начинает открываться. Моё сердце падает вниз, а мозг хочет выключить сознание, чтобы не столкнуться один на один с предстоящей ситуацией.