В царстве сатаны темнее всего там, где нет Церкви Божией.

Помимо Головы спаслись еще двенадцать человек, которые выжили, закрывшись на кухне, и все они были здоровы, хотя и встревожены и скверно одеты. Голова немедленно раздал им поручения, готовя дом к прибытию жильцов. Шансы на то, что Тристен останется здесь, были крайне малы, но Гэвин решил, что говорить об этом Голове было бы жестоко, поэтому промолчал. Его удивило то, что и Мэллори не стал поднимать эту тему.

Они попытались накормить Мэллори, но некромант отказался и попросил немедленно проводить его к центральным биосистемам. У Головы были ключи и коды от всего дома, и он сам их принес. Гэвин нашел самый короткий маршрут – по служебной лестнице, – и Мэллори настоял, чтобы выбрать именно его, хотя Голова и заспорил о том, что так делать не подобает.

Пока они шли, Мэллори расспросил общительного, но осторожного Голову про его заточение.

– Я надеялся на принца Бенедика, – признался Голова. – Он бы не позволил Ариан всех нас убить. Нет, достопочтенный, я не хочу сказать, что ваше появление не было весьма своевременным и что мы ему не обрадовались!

– Да уж, – сказал Мэллори. – Вы проявили немалую находчивость. Когда Ариан принесла в Дом Власти свое биологическое оружие, у нее на поводке был ангел. Кто придумал применить электростазис? Ведь вас спас именно он. И каким образом вы возвысились? Ведь оставшись плебеями, вы бы не выжили.

Голова потрясенно посмотрел на Мэллори.

– Но, достопочтенный, это придумали не мы, а другой ангел.

♦ ♦ ♦

Подъем по лестнице, которая вела в Дом Власти, стал для Тристена одним из самых сюрреалистических переживаний в его долгой, наполненной событиями жизни. Одной рукой он держался за перила – не потому, что не мог идти без посторонней помощи, а потому, что ему хотелось, чтобы под ладонью было что-то прочное, прохладное и осязаемое.

Когда он в последний раз ушел отсюда, то не думал, что вернется лишь через несколько десятилетий. Он не ожидал, что все это время проведет во тьме – но, с другой стороны, кто вообще на это рассчитывает? А когда он попал в ловушку, когда ему пришлось спать на слое из помета и тараканов и питаться сырым мясом, он и не надеялся снова попасть домой. Он вернулся в свой звериный облик, который едва помнил.

Он намеренно почти забыл его. Ведь если бы он захотел, то в памяти его симбионта каждый миг того бесконечного и изматывающего потока часов стал бы кристально четким. Все эти воспоминания хранил тот же самый симбионт, ресурсы которого он использовал, чтобы изменить свою нейрохимию, унять постоянную волну тревоги и притупить острые края, которые двигались, словно куски разбитого стекла, под фальшполом, который уложил сам Тристен. Рано или поздно с этим придется разобраться.

Рано или поздно, да. Когда-нибудь. Когда будет время.

Возможно, тогда, по прошествии дней (или, что еще лучше, лет), острые края притупятся. Например, боль, которую он терпел столько лет, не надеясь даже вернуться в Дом Власти, и тем более – стать его повелителем.

Но все-таки этот день настал, и лестница никуда не делась, и перила тоже; на месте были и белые, золотые и бурые каскады грибов, которые тянулись по стенам, словно застывшие водопады. Запах был сильным и знакомым. Воодушевляющим.

Левой рукой Тристен отломил кусочек от шиитаке и засунул его в рот. Жевать его он не стал, а просто зажал между зубами и щекой и почувствовал вкус сладкой ароматной жидкости. Это был вкус детства, вкус мест, где можно спрятаться от отца. Это был вкус мест, где даже ребенок правителя мог обрести некое подобие свободы.

Тристен проглотил кусочек гриба и зашел в Дом Власти.

♦ ♦ ♦

Где-то среди всех украденных Мэллори воспоминаний, похоже, лежали воспоминания об этом доме и рае: Гэвин удивился, когда они повернули не туда, куда следовало бы – если верить его внутренней карте, – а в противоположную сторону. Ненадежные знания Гэвина о Доме Власти говорили о том, что доступ в центральные биосистемы находится не внутри каюты Командора. Но сама каюта Командора находилась там, где и должна была быть, поэтому изменения в плане, скорее всего, были лишь косметическими.

Гэвин не участвовал в сеансе связи, но ровно в тот момент, когда Голова отпер дверь каюты Командора, Мэллори сказал:

– Тристен на лестнице.

Голова изогнулся, все еще держась одной рукой за ручку, и чуть приоткрыл панель, которую, похоже, уже не раз ремонтировали. Он бросил взгляд назад, туда, откуда они пришли, и превратился в живое воплощение внутреннего конфликта. Изгиб мощной, словно у мастифа, шеи, страстный взгляд… Этот образ, такой знакомый, но ускользающий, вспыхнул в памяти Гэвина.

Произошедшее его встревожило. Он – компьютерный интеллект. Он – не органическая память, для которой характерны пробелы, склонная к пробелам и повторяющимся ошибкам. В его жизненном опыте не должно быть ничего, что он не мог бы вспомнить с четкостью и точностью голографической записи.

Он уже был здесь. Он это знал. Он знал Голову.

И все же он никогда здесь не был. И по тому, с какой осторожностью Голова взаимодействовал с ним, Голова его не знал.

– Иди, – сказал Мэллори, легко коснувшись запястья Головы. – Все остальное сделаем мы. Принц возвращается домой, организуй ему прием.

Явная неохота, с которой Голова подчинился, могла бы вызвать смех, если бы Гэвин не видел, с какой мрачной решимостью он защищал жизни своих подчиненных.

– Мне следует…

– Принц простит тебя за то, что ты оставил нас без сопровождения, – мягко сказал Мэллори. – Он примет во внимание чрезвычайные обстоятельства и то, что тебе не хватает персонала. Полагаю, он будет благодарен тебе за то, что тут вообще кто-то выжил. Голова, ты оказал ему огромную услугу.

Трижды взмахнув крыльями, Гэвин уложил их так, что кончики перьев скрестились в противоположном направлении, а затем прислонился плечом к уху Мэллори.

– Ну… – сказал Голова, раскачиваясь на ногах, словно нерешительный маятник. – Вы – слуги принца и выполняете его поручения…

Мэллори не стал его поправлять и даже положил ладонь на лапы Гэвина, предупреждая его, хотя это и было совершенно напрасно.

– Мы найдем дорогу.

Голова стиснул руки перед фартуком.

– Только ничего не двигайте. Возможно, там есть вещи старого Командора или леди Ариан, которые понадобятся принцу.

– Безусловно, добрый Голова, – отозвался Мэллори и отправил его в путь, поклонившись на прощанье так, что коренастый домоправитель захихикал, словно ребенок.

Только когда Голова исчез в дальней части коридора, а Мэллори и Гэвин зашли в комнату, василиск очень тихо спросил:

– Ангел?

Мэллори пощекотал его перья.

– Я слышал.

– Думаешь, что-то удержалось внутри статического поля? То, что не является нашим ангелом?

Стремительно двигаясь по роскошно обставленной комнате, некромант уклончиво хмыкнул.

– Думаешь, здесь?

– Если да, тогда понятно, почему с отдельными частями мира пропала связь, – сказал Гэвин и добавил: – Нова сожрет эту штуку, если найдет ее.

– Тогда, возможно, Нова не должен ее найти. Ой, смотри, потайная дверь. Она не может быть закодирована на конкретного человека; после смерти старого Командора новый тоже должен иметь возможность попасть, поэтому создания такого замка мир бы не допустил. Что, по-твоему, Аласдер выбрал бы в качестве кода?

Вход не был особенно тщательно замаскирован. Он находился позади завесы из зеленых побегов и панелей, но ускорение разломало растения и заставило панели треснуть, и в результате бронированную дверь можно было заметить даже при поверхностном осмотре.

Наклонив голову, Гэвин вгляделся в замок. Нет, раньше его здесь не было – по крайней мере, если верить фрагментированной памяти. Но Аласдер Конн был по-своему предсказуем.

– Сесилия, – уверенно сказал Гэвин. – Открой дверь.

Если бы его слуховой аппарат был сделан из перепонки и костей, он бы, как и Мэллори, резко скривился, услышав скрежет, который последовал за этими словами. Структура, очевидно, перекосилась, но сервоприводы храбро сражались, пытаясь преодолеть нанесенный ей урон. Дверь дернулась, приоткрылась на полметра и, наконец, крепко застряла. За ней Гэвин увидел вторую дверь – старомодную, с одной-единственной ручкой-рычагом, потускневшей от прикосновения множества рук.

Мэллори выгнул шею, чтобы увидеть то же самое, а затем уважительно взглянул на Гэвина.

– Это не твое воспоминание, зазнавшийся электроинструмент.

– Теперь – мое.

– Сесилия? Вторая жена Аласдера?

Гэвин замахал светлыми крыльями, пытаясь удержать равновесие.

– Скверная была история.

Мэллори толкнул скрытую дверь. Ее много раз ремонтировали, и она уже не открывалась автоматически, однако благодаря превосходной системе противовесов распахнулась от легкого прикосновения Мэллори.

За дверью оказалась маленькая комната, убежище, в котором стояло своего рода «кресло», созданное из земли. У кресла были горбатые подлокотники, высокая спинка, наклонная, словно грань пирамиды, и подушка, обтянутая густой упругой травой. Сверху на кресло падал мягкий луч света, отфильтрованный так, словно он прошел через листья. Над креслом висело зеркало, по поверхности которого в ответ на каждую вибрацию шли небольшие волны. Комната напоминала тронный зал какого-то божества природы.

Это не был комплекс лабораторий и резервуаров для клонирования, изображение которого висело в заимствованных воспоминаниях Гэвина.

Вытянув шею, он посмотрел через плечо, жалея о том, что не может задать вопрос Голове. Однако Головы здесь уже не было.

Поэтому Гэвин просто прыгнул на спинку кресла и повернулся к Мэллори. Его слегка удивило то, что некромант не сел, а закружил по крошечной комнате, проводя пальцами по стенам.

– Она тоже изолирована?

– Если закрыть дверь, то да, – ответил Гэвин. – Это не опасно – запереться здесь?

– А в жизни есть что-то безопасное? – Мэллори подошел к двери, взялся за ручку и тянул до тех пор, пока не щелкнул замок. Скрестив руки на груди, он прислонился к панели, которая теперь слилась со стеной. – Можешь выходить. Мы не причиним тебе вреда.

Ответом ему стало молчание.

Вздохнув, некромант развел руки в стороны, словно волшебник из пьесы, и выгнул пальцы так, что хрустнули суставы.

– Выходи, выходи, не прячься.

– В защищенных уголках мира могут таиться десятки фрагментов ангелов, – сказал Гэвин. – Возможно, у них нет особого сознания. Возможно, они лишились всего, кроме цели, кусочка личности или…

– Призраки ангелов, – сказал Мэллори. – Привидения.

– Мусорная ДНК, – продолжил Гэвин. – Фрагменты собранных заново вирусов. – Гэвин почувствовал, как земля трона расходится в стороны под его когтями. Колония внутри спинки немедленно сместилась, чтобы ликвидировать урон, и над разрезами начала расти трава. – Какая удача, что мы догадались взять с собой некроманта, – сказал он и самодовольно уселся, сложив шею в S-образную фигуру. – Он внутри трона.

– Значит, нужно просто его выманить. – Мэллори шагнул вперед и погладил покрытый травой подлокотник.

– Фрагментарный ангел? Думаешь, тот самый?

– Какой-то фрагментарный ангел. Вытащив его, мы сможем спросить, тот же ангел поселился на кухне или нет. – Мэллори присел перед троном и, скорчив гримасу, погрузил пальцы обеих рук в землю. – Выходи, выходи, не прячься…

Когда некромант вытащил ладони, сложенные лодочками, обратно, между ними что-то блеснуло. Завиток нанотека, крошечный фрагмент колонии. Возможно – только возможно, – осколок ангела.

Напряженно, словно контролируя дыхание, чтобы не сдуть прочь крошечный объект, Мэллори сказал:

– Гэвин? Внутри меня он потеряется.

Гэвин недовольно затряс крыльями, сворачивая хвост в кольца на задней поверхности спинки. Мэллори просил его принять сломанную колонию, укрыть ее в своем симбионте, дать ей силу и место, где она будет расти до тех пор, пока они не смогут перекомпилировать и снова загрузить ее.

– Тебе кажется, ты знаешь, кто это.

– Мне кажется, что если оно победило чуму, то это, скорее всего, Самаэль. Мне кажется, что мы должны забрать и спрятать все, что от него осталось, и притом раньше, чем Тристен сядет в это кресло.

– Ты надеешься, что это Самаэль.

– Кто еще придумал бы создать последнее убежище на кухне в Доме Власти и в центре защищенной биосистемы?

Гэвин прыгнул к Мэллори, однако крыло за колонией не протянул.

– А если это Азрафил?

Мэллори поднял ладони, в которых лежал ангел.

– Тогда, мой милый, ты его съешь.

♦ ♦ ♦

Во дворе Дома Власти Тристену Конну пришлось остановиться и прислониться к оливковому дереву. Он мог бы сделать вид, что опереться о потрескавшийся ствол его заставила ноющая боль в таких же треснувших костях, но на самом деле его душа сейчас болела больше, чем тело, поврежденное в резервуаре.

Отчасти боль была вызвана тишиной и тем, как несобранные маслины вминались в выздоравливающую землю под его ногами. И отчасти эта боль была связана с тем, что он – столько потеряв и потратив столько лет – вернулся домой. Ни то, ни другое, похоже, невозможно вылечить лекарствами и медитацией, симбиотической и психической дисциплиной, которые позволили ему в течение многих лет выживать во тьме. Он почувствовал, как его колония пытается стремительно вернуть в норму нейрохимическую нагрузку, поддержать лимбическую систему и уровень сахара в крови, а также регулировать кровяное давление и частоту пульса. Это была электрохимическая маска безмятежности, пелена поверх ярости и горя, которую он бы чувствовал в другой обстановке.

Тристен присел; его длинные ноющие ноги неуклюже сложились. Он провел пальцами по траве; спутанные стебли окружили его ладонь, они вытягивались и разделялись, когда он тянул за них. Трава оставалась идеально подстриженной – призрачные садовники-машины исправляли все недостатки, даже если рядом не было кураторов, наблюдавших за их работой.

Колония, занимавшаяся техобслуживанием Власти, – та, которой должен был завладеть Нова, но по необъяснимой причине этого не сделал, – щекотала края колонии Тристена. Он нашел в траве два упругих овала – спелые, серебристо-черные маслины – и покатал их в пальцах.

Если он положит их в рот в таком состоянии, когда они только что упали с дерева, их щелочной сок обожжет его язык и слизистую рта. В сыром виде маслины несъедобны… ну, то есть нет, для возвышенного, быть может, и съедобны, но сейчас Тристен не был в столь отчаянной ситуации – и все же олива оставалась символом жизни. Кто-то когда-то придумал, как превратить эти крошечные отвратительные фрукты во вкуснейшее, жизненно важное масло и мякоть. Оливу, далеко не вредоносное дерево, технологии и человеческая изобретательность превратили в ресурс столь необходимый, что древние цивилизации считали ее священной.

Он снова прислонился к стволу оливы и смял ногтем мякоть ее плода. В молодости он и Эфре подзуживали друг друга, призывали брать необработанные маслины с этих же деревьев и жевать их до тех пор, пока горечь не станет невыносимой. Первый раз она поцеловала его не под этим деревом, а в коридоре рядом с кухнями, и затем забрала его локон в качестве трофея. Но именно здесь, под пристальным взглядом своего отца, они поженились, и отсюда стартовала процессия, которая понесла ее тело на кладбище. И именно здесь, на этом самом месте, Бенедик казнил Кинрик и ее кровь пропитала траву под его ногами.

Возможно, призрак ее колонии все еще живет здесь – в почве, в мякоти плода в его руке.

Совсем скоро Тристен соберется с мыслями, возьмет себя в руки и пойдет вперед, в Дом Власти. Он пройдет по коридору, мимо портретов его братьев и сестер, живых и мертвых – в том числе трех, которых по приказу его отца прибили лицом к стене. И он столкнется с тем, чего боялся больше всего, – украшенным черной тканью портретом Эфре, на котором она опирается на меч в ножнах, почти такой же высокий, как и она, и кудри падают на ее лоб, словно желтые ленты, которыми обмотан клинок.

Он точно не знал, как посмотрит на нее, проходя мимо. С этим ему придется разобраться чуть позже – как только боль в ногах чуть утихнет.

Тристен все еще стоял, прислонившись к оливе – просто собираясь с силами, разумеется, ничего больше, – когда навстречу ему вышел Голова. Как и во многих других случаях, Тристен мог точно предсказать, как все выйдет. Голова ничуть не изменился – он остался практически таким же, каким был на изображениях, хранящихся в памяти симбионта, – только слегка располнел, а его кожа покрылась морщинами. Кроме того, Тристену показалось, что теперь у Головы новый фартук. Но этого следовало ожидать: плебей, которого хозяева ценили так же высоко, как Голову, мог рассчитывать на столь же бесконечно долгую жизнь, как и у любого возвышенного. А Голова никогда не был обычным плебеем, ведь Кинрик – в то время, когда она создала великое множество всего – сделала его идеально подходящим для работы, которой он занимался.

Голова, как и всегда, суетился. Подпрыгивая, он сначала спустился по короткой лестнице, а затем пересек лужайку. Словно грузовой буксир, Голова подошел к Тристену и остановился так резко, что пальцы на его ногах вспахали борозды в земле. Уткнув руки в боки, он посмотрел на него снизу вверх столь свирепо, что Тристену показалось, будто Голова сейчас встанет на цыпочки и схватит его за ухо.

– Привет, Голова, – сказал он и протянул ему правую руку.

Возникла долгая пауза. Затем Голова буркнул:

– Да иди ты в космос! – и бросился в его объятия.

Эта сцена могла бы показаться нелепой – Тристен был на полметра выше Головы, но в слезах, которые намочили его нагрудник, ничего смешного не было. Поэтому он обхватил руками голову и крепкие плечи Головы и со вздохом сказал:

– Ну, тише, тише.

Когда он терял что-то, и, как ему казалось, терял навсегда, он понимал, что иногда легче просто обо всем забыть. Помнить только о том, что было жутким или ужасным, чтобы потеря не ощущалась такой болезненной. Из всего, что произошло в Доме Власти, Тристен очень долго разрешал себе помнить только про ураганы страстей, припадки ярости, которые случались у его отца, про сломанные кости, дикие методы ведения политической борьбы и про похороны. И еще он помнил, как кровь родных течет по костяшкам его пальцев.

Но это было не все, и сейчас, стоя под сломанным деревом, Тристен внезапно вспомнил часть того, что пытался забыть.

Он уже сделал вдох, чтобы сказать об этом Голове, когда вдруг он посмотрел куда-то ему за спину (его глаза покраснели от слез) и четко сказал:

– Я думал, что эта сука тебя убила.

Тристен погладил его по голове.

– Она пыталась. Она не знала, что ее силы ограничены, вот и все, – затем он выпрямил руку, отстраняя от себя Голову. – Голова, теперь я Первый помощник.

– Знаю, об этом сказал ваш некромант, – сказал Голова. Медленно моргая, Тристен задумался о том, когда именно он успел вырастить личного некроманта. – Идем. Ты, наверное, умираешь от голода. Пошли внутрь.

Заходя в дом, Тристен, как и ожидал, почувствовал себя странно. Возвращение домой. Если Власть вообще можно было назвать домом.

Но, с другой стороны, он – в отличие от Бенедика – другого дома не нашел.

Голова взял себя в руки, и хотя Тристен достаточно хорошо читал все микродвижения Головы и мог сказать, что он борется с растущим в нем желанием, Голова все-таки не стал брать его под локоть.

– Господин, в доме беспорядок. Пожалуйста, не думайте, что так здесь было всегда. По сравнению с тем, к чему вы привыкли, все изменилось не очень сильно. – Голова помедлил, словно думая о том, как заговорить на щекотливую тему.

– Голова, – сказал Тристен, – когда разговариваешь со мной, не нужно дожидаться подходящего момента.

– Нас двенадцать, – сказал Голова после еще одной тяжелой паузы. – На кухне со мной спаслись двадцать человек, но…

– Травмы, полученные в ходе ускорения?

Голова кивнул.

– Все произошло внезапно, господин. И даже если бы меня кто-то предупредил, у нас не было резервуаров.

Тристен коснулся бы его плеча, но момент для этого уже был упущен. Сделав это сейчас, он оскорбил бы Голову, намекнул, что не верит в его силу и профессионализм. Ведь сейчас он – повелитель, а Голова – слуга.

И все же Тристен никак не мог понять, почему Голова просит прощения за то, что в столь невероятных обстоятельствах спас лишь двенадцать жизней из двадцати одной.

– Голова.

Голова повернулся к нему, широко раскрыв глаза, и Тристен – и уже не в первый раз – задумался о том, как он одновременно может быть для Головы и Тристеном, свадьбу которого он организовывал, и принцем Тристеном, повелителем Дома Власти.

– Повелитель?

Он так много мог бы сказать Голове, но только один вариант был бы лучшим. Если он будет слишком долго обдумывать ответ, Голова еще больше встревожится.

– Когда сделаешь то, за что нужно извиняться, я потребую от тебя извинений. Ясно?

Руки Головы стиснули новый фиолетовый фартук, который очень ему шел. Губы Головы зашевелились – возможно, оформляя слова извинения. Сглотнув, Голова ответил:

– Да, командор. Предельно ясно.

Он подтолкнул Голову локтем – не удержавшись от соблазна и потому что знал, что не сможет долго терпеть его раболепие. Он подумал, что, как и Бенедик, предпочел бы слуг-воскрешенных. А это был бы ужас.

– Голова, на мостике теперь есть Капитан, – напомнил он. – Называй меня «Первый помощник».

Голова побледнел. Тристен предполагал, что именно так и произойдет, и поэтому предложил компромисс:

– Или просто «лорд».

– Да, лорд, – ответил Голова. – Я думал, что сначала провожу вас в ваши покои. Там вы бы смогли встретиться со своими слугами.

«Они мои?» – подумал Тристен, но промолчал. Если Мэллори решил прибегнуть к обману, то Тристен заявит некроманту о своем неудовольствии в какой-нибудь другой, более подходящий момент, и данный вопрос не должен превращаться в проблему для Головы. Голова и так настрадался за последнее время, и поэтому Тристен решил слегка его защитить.

Как и думал Тристен, главный коридор Дома Власти стал для него сложным испытанием. Коридор был длинный и мрачный, по нему летело эхо шагов. Его стены были обшиты темными деревянными панелями, увезенными с легендарной Земли, и он не обеспечивал никакого укрытия – ни физического, ни эмоционального. Его покои – так сказал Голова.

Но он имел в виду комнаты его отца.

Он прошел мимо портретов своих убитых братьев и сестер, мимо портрета Эфре, мимо трех портретов, повернутых к стене, ни разу не взглянув на них, хотя для этого ему пришлось так напрячь шею, что задрожали мышцы. «Почему старик до сих пор наводит на меня такой ужас?» – подумал он. Голова из вежливости притворился несведущим, и Тристен был благодарен ему за это, но они оба знали, что он сделал так из сострадания.

Его симбионт точно запомнил бы, что изображено на трех повернутых к стене портретах, но Аласдер заставил всех своих детей это забыть, вот почему у Тристена остались только размытые, эфемерные воспоминания, хранившиеся в его биологическом теле. Хуже того, недавно он видел Кейтлин, и поэтому ее взрослое лицо, постаревшее от ответственности и уже не похожее на маску дерзкой рыжеволосой феи, наложилось на его воспоминания о портрете.

Аласдер умер, и его съели. В конце коридора Тристен помедлил, а затем развернулся и зашагал обратно.

Он остановился перед первым из повернутых к стене портретов и попытался вспомнить, что на нем. Женщина, высокая и широкоплечая, в доспехах, окрашенных в угольно-черный, лавандовый и фиолетовый цвета; над сердцем ее нагрудник был украшен изображением серебристо-лиловой лилии. В одной руке Кейтнесс держала антимеч, а вторую положила на бедро; ее брови были такого же насыщенного каштанового цвета, как и ее волосы. На втором портрете тоже были очертания женщины, но Тристен не мог представить себе женщину, которая так сильно отличалась бы от сестры, как Кинрик – от Кейтнесс. Кинрик, как и Персеваль, добровольно стала асексуальной. Она была высокой и худощавой, с узким подбородком; волосы обрамляли ее лицо, словно хотели подчеркнуть его угловатость. Она любила костюмы с ниспадающими складками, которые так не подходили для микрогравитации.

Тристен остановил руку до того, как она коснулась обратной стороны портрета; он прекрасно понимал, что Голова наблюдает за ним. Он отвернулся и вместе с Головой пошел дальше по коридору, мимо смотрящих на него братьев и сестер, как живых, так и мертвых.

Когда они «прошли сквозь строй», ладони Тристена покрылись потом, а пряди волос прилипли к шее. Когда Голова открыл замок в дальнем конце коридора, Тристен смотрел на свои руки.

– Многое из того, что произошло в этом доме, мне не нравится, – сказал он. – Но я рад, что он умер.

Голова коснулся плечом рукава Тристена.

– Я тоже. И знаете что, принц Тристен?

Тристен не стал требовать от Головы, чтобы он использовал менее официальный титул. Один раз он уже заявил о своем недовольстве и знал, что настаивать не надо.

– Что, Голова?

Он открыл дверь и зашел в комнату.

– Мне приятно, что она тоже умерла.

Тристен кивнул. Они нашли еще одну точку сближения. Ни один из них не будет скучать по Ариан.

Он думал, что ему будет тяжело в коридоре, где столько призраков и воспоминаний. Когда он думал про Дом Власти, то вспоминал именно коридор, звенящие шаги Аласдера и Кинрик-Волшебницу в бело-золотой одежде, то, как инкрустированный информацией зеленый сапфир поблескивал на крыле носа и как тянулся за ней шлейф из наноцепей, когда она шла вперед в окружении охранников. Тристен вспомнил, как отец вернулся из боя, в котором убил свою старшую дочь; на его плече лежал «Невинность», черный антимеч Кейтнесс. Какая-то жуткая ирония заключалась в том, что этот меч в конце концов достался Ариан, и именно им она лишила жизни Аласдера, словно на мече лежало смертельное проклятие Кейтнесс. Да. Тристен предполагал, что сложнее всего ему будет в коридоре.

Но он ошибся – и понял это, как только Голова отпер дверь, за которой начинались комнаты семьи Коннов. Потому что в его памяти эти стены и коридоры хранили все редкие счастливые воспоминания о доме. Они были до краев наполнены семьей – его отцом, женщинами отца, братьями и сестрами самого Тристена, а также всеми их любимыми людьми и детьми.

А теперь здесь остались только он и Голова. И все двери в коридоре были заперты.

Каким-то образом он прошел и мимо них. Здесь он разрешил себе смотреть, увидеть то, что было утрачено. Если честно, то он вряд ли сумел бы себе это запретить.

Наконец они подошли к двери его отца.

Его собственной двери. Теперь он – глава Дома Конн. И все, что находится перед ним, и все, что его окружает, принадлежит ему – по крайней мере, пока он служит своему Капитану Персеваль.

– Спасибо, Голова, – сказал он и переступил через порог. По крайней мере, именно так он намеревался сделать, но в реальности он замер, покачиваясь, наполовину внутри комнаты и наполовину снаружи. Потому что перед Тристеном, расслабленно откинувшись в кресле, без рубашки, в архаичных синих джинсах и сапогах сидел светловолосый Самаэль с лицом, напоминавшим морду гончей.

Тристен помнил его немного другим. Самаэль, похоже, был собран из частиц; его волосы – выцветшее сено и кусочки перьев, левый глаз – раковина улитки, правый – яркие цветные крапинки, радужность которых подсказала Тристену, что они – фрагменты крыла бабочки. Широкие крылья, которые развернулись за спиной Самаэля, жужжали, касаясь друг друга при каждом его движении. Они состояли из клочков листьев и увядших лепестков, но спутать с чем-то его мозаичное лицо было невозможно.

По правую руку от Самаэля, сложив руки на груди, стоял Мэллори – как всегда, с василиском на плече. На лице некроманта была смесь довольства и детской тревоги за то, что его шутку могут неправильно понять.

– Привет, Тристен, – сказал Мэллори. – Я сделал тебе ангела.

– Сделал? – Тристен бы захлопнул дверь перед Головой, но он уже зашел внутрь и прижался к ней спиной.

– Собрал, – сказал Самаэль. Он встал, и сквозь кусочки и детали, из которых он состоял, пробился свет. Тристен мог разглядеть очертания кресла позади ангела, а также изгиб бедра Мэллори. – Как видишь, от меня мало что осталось.

Так вот почему Нова утратил контакт с Властью. И, вероятно, именно поэтому мир начал разваливаться вокруг Тристена, пока тот шел сюда. Тристен шагнул вперед и вбок, поворачиваясь, чтобы держать всех остальных в поле зрения. Доверие – чудесная штука, если она тебе по карману. Он подготовился к бою, жалея о том, что его старый антимеч погиб. Было бы здорово иметь его под рукой, особенно в поединке с таким врагом.

– Самаэль, – сказал он, – я – Первый помощник этого корабля и глава Дома Конн. Это ты пытался уничтожить меня на пути сюда?

Самаэль стряхнул тощие локоны с еще более тощих плеч, и с него покатился рой органических частиц.

– Впервые об этом слышу.

Сгорбившись, Голова шагнул вперед.

– Мой повелитель, он нас спас.

– Спас вас?

– От болезни леди Ариан. И от ускорения.

Тристен не собирался терять бдительность и отводить взгляд от ангела. Броня давала ему панорамный обзор, благодаря чему он увидел ответ Головы.

– Поясни, – потребовал он.

Призрак Самаэля развел в сторону руки, словно фокусник, и поклонился – и при этом даже провел ногой по земле. Блестящие панцири жуков и брюшки муравьев полетели с его сапог.

– Первый помощник, я – Ангел систем жизнеобеспечения. Я прежде всего служу миру и всему живому в нем.

– И как ты выжил?

– Я нашел в мире островки, запечатанные с помощью электричества. – Самаэль пожал плечами; хотя они и стали прозрачными, его жест не утратил выразительности. – И спрятался в них, словно улитка. И прежде чем ты, Первый помощник, рассердишься на своих союзников, подумай вот о чем. То, что могу сделать я, может сделать и другой ангел.

Холод, который пробежал по спине Тристена, в другом случае заставил бы его содрогнуться, но сейчас он был предельно сосредоточен. Ровным голосом, не выдавая своих эмоций, он спросил:

– Прах?

Самаэль сложил руки на груди.

– Азрафил.

Не худшая новость, но достаточно плохая. Эти два ангела противостояли друг другу, и оба пытались выбрать следующего Капитана. Если Прах заключил альянс с Персеваль и даже похитил ее, то Азрафил поддержал Арианрод и Ариан. Тристен предпочел бы Азрафила Праху только потому, что Прах, состоявший из останков библиотеки мира, был более умным и хитрым из них. Однако и Азрафил, Ангел боевых систем, был достаточно сильным противником. И это если исходить из того, что Самаэлю можно доверять – правда, всем было известно, что обычно ангелы не лгут. Прикусив нижнюю губу, Тристен повернулся к Голове. Он должен как-то заявить о своих правах на эту территорию, и притом немедленно, по возможности без церемоний, словно возвращая какую-то вещь на ее законное место.

– Голова? – сказал Тристен, постепенно набираясь смелости.

Голова, как настоящий друг, подыграл ему.

– Да, принц Тристен?

– Прежде всего поверни портреты моих сестер к свету.

– Слушаюсь, принц Тристен.

Даже не поворачивая головы, Тристен знал, что Голова улыбается. Он услышал, как он резко втягивает в себя воздух.

– А что делать с Ариан? – спросил Голова.

– У вас траурный креп есть?

– Есть.

Тристен кивнул.

– Тогда мы почтим ее память как подобает. А пока что мне кажется, что вон тот ангел хочет поручить мне какое-то дело.

– Прошу прощения, – сказал Самаэль. – Мои способности – хотя они временно ослаблены – в вашем распоряжении. Можете мной повелевать.

– Я так и сделаю, – ответил Тристен. – Ты понимаешь, что прежде всего я сообщу об этом Персеваль.

– И ее ангелу, – добавил Мэллори, широко раскрыв глаза.

Самаэль пожал плечами.

– Это фактически одно и то же, некромант.