Кто может отворить двери лица его? круг зубов его – ужас;

крепкие щиты его – великолепие; они скреплены как бы твердою печатью;

один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними.

Поначалу след был четким. Облачившись в броню, Бенедик двинулся по краю огромной перемычки, которая соединяла Двигатель с остальным миром. Это было совсем не похоже на то, как он, Тристен и Риан вошли в рай Двигателя на краю мира. Они бежали сломя голову по берегу отравленной реки, в которой жил – или которой владел – Крупица, услужливый демон-фамилиар. Но теперь река умерла, а Крупицу, как и всех его братьев, поглотил новый ангел мира.

Бенедик вдруг понял, что скучает по Крупице – несмотря на то, что река едва не убила его дочь, его брата и его самого. Вытекший из реактора охладитель не виновен в том, что он ядовит, как и змея не виновата в том, что она – змея, а Враг – в том, что он Враг. Уважать можно не только тех, кого ты боишься или в чем-то обвиняешь.

Бенедик попытался запомнить, что этот принцип распространяется и на ангела. Ангел не виноват в том, что Риан умерла, чтобы он стал реальностью. А теперь – при вмешательстве ангела, с контролируемым выбросом изолирующих радиацию микробов – ядовитую реку можно будет очистить и даже вернуть воду себе.

Вернуть себе что-нибудь было бы приятно.

Но сейчас было не самое подходящее время, чтобы думать о таких вещах. Сейчас над его головой висела арка металлического неба. Часть панелей-щитов была закрыта, чтобы защитить мир от холодного Врага, но другая часть застряла в открытом положении, поэтому ледяной зеленый свет туманности пробивался внутрь, а за ним виднелось несколько самых ярких звезд. Под ногами Бенедика раскинулся густой ковер из одуванчиков и клевера, который еще не окончательно восстановился после травматического ускорения. Кое-где трава была примята: здесь явно кто-то прошел. Воздух здесь был холодный, разреженный; он плохо циркулировал, и поэтому в нем, возможно, все еще сохранился запах жертвы.

В распоряжении Бенедика был пятнисто-полосатый любознательный набор инструментов; его пушистый хвост подергивался, словно кнут, которым кто-то беспечно размахивал. Набор инструментов осторожно обнюхивал траву, отгибал листья дрожащими пальцами, отлитыми из ударопрочной керамики. Под шкурой зверька двигались жилы из углеродного моноволокна.

Вполглаза следя за своими датчиками, Бенедик активировал все системы вооружений, встроенные в броню. Набор инструментов время от времени поворачивался к нему и негромко урчал, словно убеждая самого себя в том, что Бенедик идет рядом и не отвлекается.

Набор не был предназначен для того, чтобы выслеживать цель, но его обонятельные, тактильные и зрительные рецепторы, оптимизированные для поиска крошечных дефектов в сложных машинах, вполне подходили для данной задачи. Сейчас в нем возникла необходимость, ведь тот, кто забрал Арианрод, почти не оставлял следов. Бенедик знал, что Арианрод, как рыцарь, ни в чем не уступала ему, и если сейчас она двигалась без посторонней помощи, то ее навыки, похоже, ни в коей степени не ослабли.

Значит, тот, кто освободил ее, был равным ей и либо носил доспехи, либо применял какие-то другие контрмеры, поскольку обнаружить запах этого человека набор инструментов не мог. Бенедик двигался по следу – настороженно, задумчиво, и чем дальше он шел, тем хуже выглядела окружающая среда. Когда они добрались до того места, где набор уже не мог пройти, Бенедик поднял его и позволил ему обхватить себя за шею. Здесь он перешел на бег трусцой, который позволял быстро уменьшать расстояние, но не мешал замечать лучи сигнализации и ловушки. В конце концов проход разделился на пять больших тоннелей, которые расходились словно пальцы на руке.

По опыту Бенедик знал, что как только он пройдет пару шагов по любому выбранному пути, относительная сила тяжести будет восстановлена. Каждая перемычка изгибалась, уходя в сторону: одна – вверх, по одной – влево и вправо, одна вела вниз и еще одна – прямо вперед. Но прежде чем войти в зал, где они объединялись, Бенедик помедлил, так как не забывал об осторожности. Не все Конны в этом мире были мертвы, а история альянсов Арианрод с его семьей была… сложной и многолетней. А его семья, несомненно, представляла большую опасность.

Бенедик задумчиво сложил губы трубочкой. Большой зал перед ним предназначался не для обороны и не для тайных операций, а для церемоний. Некогда величественные пальмы теперь были сломаны. Повсюду лежали горы почвы, которую пальмы помогали стабилизировать. От сорванных растений исходил запах гниения. Но хотя края пальмовых листьев загнулись и высохли, зеленая дымка – такая бледная, что казалась почти серебристой – уже покрывала разрыхленные холмики; тонкие, словно волоски, стебли травы тянулись к свету.

Когда-то здесь были водопады, водоемы под пальмами, и рукав Реки, свежий и чистый, который встречал прибывших в Двигатель. Бенедик подумал, что теперь вода этого потока сейчас где-то накапливается, размывая почву, – если только под землей не образовалось отверстие, через которое драгоценная вода испаряется в космос. А может, ангел уже выделил ресурсы на ремонт: заделывание отверстий в корпусе должно быть его первоочередной задачей.

Он окинул взглядом пространство, пытаясь обнаружить удары сердца, шум механизмов, а также тепло тел. Здесь были насекомые, птицы – например, стайка зеленых серощеких попугайчиков, которые, шелестя крыльями, перелетали с одного сломанного дерева на другое. Их пронзительные крики вызывали в памяти древнюю речь; некоторые из этих крошечных птиц возвысились уже давно, и на языке, которому они подражали, когда-то говорили Строители.

Бенедик ненадолго замер и прислушался, радуясь, что эти птицы выжили. Он осторожно снял с шеи набор инструментов, погладил его по кремово-белой заостренной мордочке, а затем поставил на землю. Набор неуверенно двинулся вперед, словно стараясь побороть в себе страх. Бенедик подумал, что набор, возможно, в самом деле боится.

Набор остановился на пороге, навострив уши и подергивая хвостом, поводил носом, нюхая воздух, и лишь затем рискнул выйти на открытое пространство.

Бенедик прикрывал его, но никаких угроз не появилось. Набор инструментов мелкими шажками выбрался в разрушенное фойе; его усы нервно подергивались. Пройдя около двадцати метров, он замер у сломанного дерева и, сопя, обнюхал основание пня, разыскивая запах, который привел его туда.

Бенедик, сидевший на корточках у входа, не удивился тому, что набор ничего не нашел. Ни одна нога не повредила здесь нежные побеги и не вдавила влажную почву. Возможно, Арианрод пересекла эту местность на летательном аппарате или на какой-то другой машине. Это было уже не важно. Бенедик потерял след.

Вытянув руку, он зацокал языком, подзывая набор инструментов, но тот на что-то отвлекся. Набор сел, балансируя при помощи пушистого хвоста. Бенедик зацокал снова и щелкнул пальцами – броня сделала этот звук резким и ярким.

– Набор, – настойчиво сказал Бенедик.

Набор инструментов запрыгал вперед, прячась в полосах и пятнах теней, которые отбрасывали пальмовые листья. Вдруг он встревоженно пискнул и резко оглянулся; его глаза блеснули. Когда он снова отвернулся, Бенедик проследил за его взглядом; то, что привлекло внимание набора, вероятно, спускается к ним по коридору, который вел наверх. По тому коридору, который рано или поздно – и после многих приключений – привел бы их в Дом Власти.

Левой рукой Бенедик закрыл свой шлем.

Долго ждать ему не пришлось. Из-за поворота появилась женская фигура в доспехах – стопы, голени и бедра, пояс и руки, грудь и лицо. Бенедик почти сразу узнал ее по походке и опустил оружие. Он снова открыл шлем, чтобы показать свое лицо – в знак того, что не собирается провоцировать бой, – но не стал деактивировать броню и оружие.

Затем он широким шагом пошел по фойе навстречу сестре, окликая ее по имени.

Челси Конн остановилась у основания извилистого изгиба коридора, положив руку на рукоять меча. Это не был антимеч – их сделали очень мало и, насколько знал Бенедик, все были уничтожены в ходе создания ангела. Но это тоже было великолепное оружие, мощное и достаточно овеянное славой, чтобы его назвали в честь добродетели – «Смирение». Челси вгляделась в Бенедика – так, как это делала всегда. На ее узком лице не отразилось ничего.

Бенедик всегда представлял себе, что в такие моменты она решает, какие именно чувства она должна испытывать. И когда чуть более секунды спустя на лице Челси появилась яркая улыбка, на его гипотезу она никак не повлияла.

– Брат! – смело вскричала Челси. Встряхнув головой так, что косички вылетели за пределы доспехов, она энергичным шагом направилась к нему.

Они обнялись, громко стуча прочной керамикой; броня лязгала о броню, грохотали кулаки, ударяя о пластины на спинах. Оба издавали то, что, по их мнению, было радостным боевым кличем. Это не было притворством – по крайней мере, со стороны Бенедика.

На Челси была серо-фиолетовая рубашка, поэтому полосы лавандового и сливового цвета поблескивали на поверхности ее брони, словно свет, отражающийся от опала. Челси Конн вызывала у Бенедика очень много мыслей. Она была закрыта, словно бутон, и он не мог понять, что находится внутри – листья или лепестки. Он думал о том, что ей нужно, и о том, чего она боится, – но в данный момент его больше всего занимала мысль, не выбрала ли она этот цвет для того, чтобы поиграть с чувствами их отца.

Хотя вполне возможно, что она вообще не знает о том, что эти цвета носила и Кейтнесс. Аласдер Конн приложил все силы для того, чтобы вычеркнуть своих старших дочерей из семейной истории, и Бенедик не удивился бы, узнав о том, что Челси даже не слышала это имя.

Возможно, теперь, когда их отец умер, он, Бенедик, найдет время и спросит ее об этом.

Бенедик отодвинул ее на расстояние вытянутой руки – он был значительно выше нее – и сказал:

– Ты пришла из Дома Власти.

Челси кивнула. На этот раз ему показалось, что крошечная, размером с отпечаток большого пальца, тень между ее бровями появилась намеренно, но она была слишком мимолетной, и поэтому Бенедик не мог точно определить, что именно она означает.

– Его больше нет, – со вздохом ответила Челси.

Бенедик обдумал ответы и выбрал вариант.

– Знаю. Что ты там увидела? – Он поднял руку, останавливая ее, и исправил вопрос: – Ты узнала бы инженера Арианрод Калликос, если бы увидела ее?

– Если она не изменила свое лицо, то да, – пожала плечами Челси.

– Ты видела ее на пути из Власти сюда?

– Брат мой, на пути из Власти сюда я видела великое множество всего. Я видела картины разрушения, я видела пирующих крыс. Я видела возвращенцев, которые бегают, обезумев от страха, и охотятся стаями, словно дикие звери. – Она коснулась морщинистого следа от ожога на своем плече. – Я видела разбитые капсулы для гибернации и трюмы, в которые проник космос, я видела замороженные трупы и машины, которые оплакивают своих хозяев. Но Арианрод Калликос я не видела. – Челси помолчала, задумавшись. – По крайней мере, в ее собственном обличье и цветах.

Бенедик позволил ей увидеть, как он хмурится.

– А Дом Власти?

– Пуст. – Челси покачала головой. – Там все опустело. Земли отца – там. Дом не пострадал. Но все люди… – Она глотнула воздуха и снова гневно отбросила в сторону косичку. – Ну, в общем, я пыталась их найти. И там были комнаты, в которые я войти не смогла. Возможно, кто-то выжил, но если так, то я этих людей не нашла – и не придумала ничего лучше, чем добраться до Двигателя и объявить о себе.

– Ариан и Арианрод, – жестко и холодно сказал он, – убили всех, кто был во Власти. И Ариан их съела.

Челси вырвала свою руку из его руки и шагнула влево. Он позволил ей отойти. Она пошла прочь; на земле оставались идеальные отпечатки ее сапог. При взгляде в профиль ее нелепый, наклоненный набок нос почти не был виден.

– Значит, ты ищешь Арианрод, – сказала она. – А где Ариан?

– Мои дочери отомстили за семью.

Бенедик хотел сказать это с гордостью, словно убеждая себя в своих чувствах. Однако слова вышли бесцветными, скукоженными – плоской декларацией бескомпромиссной правды.

Но они заставили Челси обернуться. Она пожевала губами.

– Твои дочери.

– Персеваль, – ответил он. – И Риан. Персеваль теперь Капитан. Именно так мы пережили рождение сверхновой.

– Я знала – что-то произошло. Капитан… Серьезно?

Он не мог говорить и просто кивнул, заставляя свое лицо оставаться бесстрастным.

А Челси – как он и предполагал – спросила:

– Риан? Это же не та Риан, которая служила в Доме Власти…

– Она самая.

– О, Бенедик. Ее не было там, когда…

– Нет. – Чей это голос? Точно не его, плоский и бесцветный. – Она преобразовалась. Она объединила ангелов и спасла мир. – Бенедику удалось бросить взгляд на Челси. Она посмотрела на него, и кровь отлила от ее щек. – Свидетелем этому был Тристен.

Челси была из семьи Коннов и поэтому не задала вопрос, ответ на который подразумевался, а спросила:

– А что стало с Ариан?

– Она вступила в поединок с Персеваль. И Персеваль ее поглотила.

Не в воображении Бенедика, а наяву Челси вздернула верхнюю губу, и на бесстрастной маске ее лица появилась еле заметная улыбка.

– Ну что ж… Молодчина Персеваль.

♦ ♦ ♦

– Капитан, – сказал ангел. – Вы отказываетесь разговаривать со мной?

Персеваль стиснула зубы. Она почувствовала, как растянулась кожа, как натянулись мышцы, как зубы вжались друг в друга. Каждое движение тела казалось новым и резким, словно она шла по обуху ножа.

Ненавидеть ангела несправедливо.

Но она все-таки его ненавидела – и то, что собой представлял, и то, что он с ней сделал, и все то, чем он стал. Персеваль ненавидела его так, что ее ладони вспотели, а язык пересох. Ей пришлось прибегнуть к помощи своей колонии, чтобы взять под контроль нейрохимическую систему – иначе бы ее руки задрожали от выплеснувшегося адреналина.

Прошлое в сознании Персеваль не было стабильным. Это оказалось для нее чем-то новым. Она рассчитывала, что колония будет помнить все за нее – во всех подробностях, с абсолютной четкостью, как и всегда. Но теперь ее память исказилась, словно объективная реальность каким-то образом накренилась. Внутри самой Персеваль появились другие люди, и они давили на нее, что-то от нее требовали, словно у них было право на ее разум, на ее время.

Или словно она вспоминала события так, как будто их восприняли сразу несколько наборов синапсов. События, которые, в определенных случаях, произошли за несколько веков до ее рождения. События, которые произошли в другом мире. События, свидетелем которых она стала, но теперь она видела их другими глазами. Персеваль вспомнила, каким невесомым, безынерционным, ни теплым, ни холодным казался ей антимеч в ее руке. Она вспомнила солено-металлический вкус брызнувшей крови. Это воспоминание, как и связанная с ним волна удовлетворения, было не ее собственным. Однако тошнота и всплывший из глубин памяти шок от боли, который заставил обрубки ее крыльев надавить на шрамы, точно принадлежали ей, Персеваль, и она уцепилась за них, словно за спасательный круг.

– Это ты.

Персеваль видела ангела боковым зрением – темный силуэт в темной одежде; его серебристые волосы резко выделялись на фоне затемненного мостика. Казалось, он стал выше и изящнее, а его глаза были такими же черными, как и Враг. Он протянул к ней длинные согнутые пальцы, но положил их не на плечо Персеваль, а на переборку рядом с ней. Персеваль прикусила губу, но не отошла.

– Это я, – ответил ангел извиняющимся тоном, словно он бы все изменил, будь у него такая возможность. – Отчасти. Отчасти это Ариан и Аласдер, и Конны, которые были до них, – Джеральд, Феликс, Сара, Эммануэль.

И все те из Дома Власти, кого Ариан убила и съела и которую, в свою очередь, съела Персеваль. Хотя она не сомневалась в том, что Ариан нужно было ликвидировать, Персеваль тем не менее не была вне себя от радости от того, что ее кровожадная сводная сестра постоянно что-то ей шепчет.

– Вы – мой Капитан. Мои мысли принадлежат вам, и вы можете использовать их так, как сочтете нужным.

Его мысли…. Это слово, несомненно, было слишком примитивным описанием многоуровневого потока данных, который тек на периферии сознания Персеваль: функции мира, воспоминания, эхо слов, произнесенных уже умолкшими голосами… все это заставляло ее содрогаться. В нем было слишком много всего – того, что она любила и потеряла или боялась. Персеваль сжала кулаки под складками платья-наноколонии; на ее шее платье крепилось с помощью лямки, и поэтому ничто не мешало обрубкам крыльев Персеваль двигаться в горьком воздухе. Она знала, что на мостике холодно, но холода не чувствовала.

– Капитан, – сказал ангел с таким отчаянием, что Персеваль повернулась и посмотрела ему в глаза. – Просто сообщите мне свое желание, и я его исполню. Просто дайте мне имя, и я отзовусь, как только оно всплывет в ваших мыслях.

Прах никогда бы не стал говорить с таким отчаянием. И Самаэль тоже. Ангелы не умоляют.

Риан умоляла бы.

Персеваль прикусила эту мысль и почувствовала вкус машинного масла и серы. Под давлением треснул зуб. Не важно. Он восстановится.

– Я не вправе давать тебе имя, – сказала она.

– Право есть только у тебя, – настаивал ангел. – Капитан, имя мне необходимо. Я должен стать тем, кем вы пожелаете.

Желала она, чтобы ее жизнь стала такой, как раньше, чтобы ее сестра Риан вернулась, чтобы ее душа снова обрела спокойствие. Она желала быть странствующим рыцарем, а не королевой в башне. Она желала, чтобы ангел умолк, а мир стал таким, как прежде, – знакомым, стабильным и безопасным, вращающимся по известной орбите. Она мечтала о доме своей матери, в котором всегда царило оживление, и о тихой силе своего отца.

Принимая на себя роль Капитана, она думала, что Риан – источник комфорта и силы – будет рядом с ней. Она не понимала, что будет и одинока, и осаждена множеством голосов одновременно.

Она мечтала о чем угодно, но только не об ответственности, которая легла на ее плечи, и не о тяжелом взгляде ангела. Его потребность в ней грызла края ее души, и его голод Персеваль ощущала, словно свой собственный. Этот голод выскребал, разъедал те места в ее душе, где обитали ее собственные утраты. Она желала, чтобы он тоже исчез.

Окончательный анализ показал, что все это недостижимо. Но хотя она сама понимала, что это глупые детские мечты, и собиралась действовать так, словно ей нужно только то, что у нее есть, эти желания никуда не девались.

Получить то, что ей нужно, она не могла. А поделиться этими сведениями с ангелом – значит повредить ему; хотя если он знает ее так же хорошо, как она – его, то скрыть что-то от него она тоже не в силах. Это не важно. Персеваль – Капитан, и у нее есть работа.

Она заставит себя работать, и рано или поздно ей станет легче – или, по крайней мере, не так горько. Так устроен мир.

Персеваль вздернула голову.

– Тебе нужно имя, – сказала она.

– Риан обещала дать мне его.

Ангел помедлил, прежде чем произнести это имя, – так, как это сделала бы сама Персеваль. Казалось, оно причиняет ему слишком сильную боль, но при этом вызывает яркие воспоминания, которые позволяют выговорить его быстро.

Заглянув в сложное, похожее на сеть сознание ангела, Персеваль увидела, что его слова – лишь упрощение. Потому что ангел и сам Риан. А Риан обещала дать имя новой, только что выкованной броне – личности, у которой еще не было очертаний.

И сейчас она здесь, невинная и яркая, словно серебряная нить на гобелене. Длинная нота в симфонии. В том, что ангел существует, он виноват не больше, чем Персеваль. Персеваль может дать то, что ему нужно, тем самым проявив к нему сострадание. Миру так не хватает сострадания…

Персеваль вспомнила, какие имена бывают у ангелов, и ни одно из них ей не понравилось.

– Как ты хочешь, чтобы тебя звали?

Ангел покачал головой.

– С таким вариантом я согласиться не могу.

Персеваль почувствовала, что в его словах скрыта истина – и недосказанность. Она пососала ранку, снова залечивая зуб.

– Нова[2], – сказала она.

Ангел склонил голову.

– Таково мое имя.

♦ ♦ ♦

Ты лежишь в кандалах, в этой жуткой тьме, в хвосте этой блестящей конструкции, которую паразиты называют «мир». Твои безупречные бока проткнули шипами. Паразиты проникли в твои нервные кластеры, заразили тебя машинными вирусами. Ты висишь здесь, в темноте; тебя лишили зрения, слуха, всех остальных чувств. За то время, что ты находишься здесь – в полном сознании, – теленок давно превратился бы в быка.

Ты не спишь – по крайней мере, с точки зрения паразитов, – хотя части твоей нервной системы по очереди отдыхают, погружаясь в прохладные сны. Ты не спишь. Ты думаешь, строишь планы, фантазируешь. Ты вспоминаешь тот день, когда они схватили тебя, когда они убили и съели твоего партнера. Ты представляешь себе, как отомстишь. Ты видишь эту месть во сне.

Ты воплощаешь этот сон в реальности, придаешь форму будущему миру, делаешь ее более прочной, раздвигаешь ее границы. Ты придаешь форму будущему, словно скользя к горизонту событий.

По мере того как ты представляешь себе будущее, оно становится реальностью.

Тебя, который не должен останавливаться, заставили быть неподвижным.

Тебя, который не должен быть один, заставили пребывать в одиночестве.

У них есть имена для тебя – для того, кто никогда не нуждался в имени. Они придумали имена для тебя – словно ты объект, неразумное животное, для тебя, который должен быть сыном, партнером, братом, отцом, отцом капсулы. Сеть отношений. Модель семьи.

Они называют тебя «демон». «Чудище». «Дьявол». «Левиафан».

Они пытаются подогнать тебя под свою метафору, но твои грезы о реальности обладают великой силой. И поэтому ты точно знаешь, что грядет, так как ты – пребывающий в сознании, замороженный, питающийся гневом и страданиями – видел это во сне. Твой сон делает будущее неизбежным. Ты, находящийся в глубоком параличе, будешь потрясен. Стена огня заставит шипы покрыться трещинами и сломаться. Нервные проводящие пути проснутся – медленно, мучительно. Ты напряжешься. Ты изогнешься. Ты покараешь своих тюремщиков.

Время пришло.

Удар нанесен.

Трещины уже появились.