Сердце его твердо, как мир, и жестко, как размалывающий жернов.

Когда он поднимается, силачи в страхе, совсем теряются от ужаса.

Перебросив через руку халат, Тристен возвращался на «ферму резервуаров». Он уже не хромал: сломанная кость, которую лечил симбионт, болела, но боль снизилась до того уровня, когда дисциплина и технологии делали ее терпимой. Гордость заставляла его держаться прямо, хотя он и не очень понимал, чем именно будет ее подпитывать.

Его шаги грохотали по решетке; раньше, когда он упал, она оставила отметины на его руках. Стремясь опередить надвигающуюся ударную волну, он поспешно уложил сверток в ближайший свободный резервуар, а сам нырнул в соседний. Резервуар закрылся до того, как Тристен понял, что должен был выбрать другой маршрут, чтобы защититься от аварии, которая может убить их обоих.

Он остановился перед резервуаром Персеваль и сделал глубокий вдох. Возможно, иногда тебе просто везет.

Лампочки индикаторов уверенно светились синим и зеленым; он знал, что так и будет. Это дело он откладывал гораздо дольше, чем было необходимо, но ему казалось, что Персеваль должна отдохнуть, каким бы хрупким ни был ее сон.

– Ангел, я готов.

Жидкость в резервуаре, побулькивая, начала уходить в слив. Крышка скользнула в сторону, и густая, похожая на сироп жидкость потекла через решетку. Персеваль в резервуаре обмякла на ремнях; из-под кожи исхудавшего тела торчали кости. Студенистые перепонки ушли вбок, и Тристен протянул руки, чтобы поддержать ее. Он подумал, что она рухнет, и приготовился подхватить ее тело, но когда ее ноги опустились на пол, она подняла голову. Персеваль оперлась одной рукой о край резервуара и поморгала, разлепляя слипшиеся ресницы.

– Дядя Тристен, – сказала она.

Она наклонила голову набок, безмолвно задавая ему вопрос. Мышцы его губ задергались от слов, которые он подавлял в себе. Теперь она – его Капитан. Ангел уже рассказал ей все, что Тристен мог ей сообщить, и притом рассказал более быстро и четко. Поэтому Тристен просто кивнул и протянул руку, чтобы Персеваль могла опереться о нее, переступая через стенку капсулы.

Но она обошлась без его поддержки.

– Ты уходишь, – сказала Персеваль.

– Я иду ловить Арианрод.

Персеваль это знала, но ему было важно это сказать.

Задумчиво моргая, она посмотрела на него. Увидев, как она крепко обхватила себя руками, он запоздало вспомнил про халат и завернул ее в него, а затем потянул за края ткани, пока тепло не заставило плечи Персеваль расслабиться. Если бы волосы на ее голове не были просто колючей щетиной, он бы поднял их над воротником халата.

Но вместо этого Тристен беспомощно отступил и сказал то, что мог:

– Она тоже была мне дорога.

– Ну, конечно. В этом я никогда не сомневалась, и я не буду утверждать, что твое горе – ничто по сравнению с моим. Так мог бы сказать ребенок или человек, лишенный сострадания.

Персеваль выпрямила руки, с трудом засунула их в широкие и длинные рукава и одним движением застегнула халат.

Тристен видел, как поднимается и опадает ее грудь; Персеваль глубоко дышала – либо собираясь с духом, либо подавляя рыдания. Он положил руку ей на плечо – другого способа утешить ее у него не было. Она снова подняла взгляд на него и сделала ему подарок – подарок, который был еще и бременем.

– Дядя, убей Арианрод.

Объяснять ей, о чем именно она просит, было бы жестоко, а в дополнительной жестокости она сейчас не нуждалась. Возможно, Персеваль думала, что это будет доброе дело, отпущение грехов и возмездие одновременно. Произнести нужные слова он не мог и поэтому просто прижал к ее щеке тыльную сторону ладони.

♦ ♦ ♦

Удерживая одной рукой голову остававшегося без сознания воскрешенного юноши, Бенедик разломил у него под носом капсулу со стимулятором. Юноша дернулся, но Бенедик удержал его, мешая нанести себе дополнительный урон. Холодной, словно рыба, рукой воскрешенный схватил его за кисть.

– Джустьен, – сказал Бенедик.

Знакомое лицо, но чужое имя.

Тем не менее глаза Джустьена открылись. Глаза Конна с еле заметным эпикантусом – знак того, что его отцом был Аласдер. Однако в них не было холода Коннов. Правда, Оливер никогда не был таким же суровым, как его старшие братья и сестры.

Если бы не Риан, то именно эта потеря стала бы для Бенедика особенно тяжелой. Вот почему он выбрал именно этого воскрешенного, когда ему понадобился помощник. То, что нужно что-то делать, лучше всего отбросит сомнения прочь. Лучший способ научиться терпеть боль – это испытать ее.

Бенедик отвел руку, осторожно отнимая ее у Оливера.

– Расскажи мне обо всем, что произошло.

– Арианрод, – сказал Джустьен.

Он заморгал и осторожно потрогал нанобинт на голове.

Бенедик превратил свое лицо в маску невозмутимости. Не давай допрашиваемому никакой информации.

– Расскажи все, что ты помнишь.

– Инженеры оставили меня на посту. – Юноша приподнялся, чтобы сесть, но Бенедик прижал кончик пальца к его груди, приказывая Джустьену лежать на носилках. Мягкий меховой набор инструментов пощекотал горло Бенедика, выглядывая между локонами, но Джустьен лишь мельком взглянул на маленький конструкт и отвернулся. – Инженер завершил обслуживание резервуара, – продолжил он, – и приказал мне проследить за тем, чтобы программа отключения работала без сбоев, – он помолчал и снова прижал руку к виску. – После этого ничего нет.

– Удар ты помнишь?

– Удар, – не убирая пальцы с повязки, Джустьен нахмурился, – нет. Я помню, как смотрю на то, как индикаторы становятся красными, и помню, что произошло только что. Между этими периодами нет ничего, даже временнóй шкалы. Словно кто-то провел очистку.

Должно быть, Бенедик нажал слишком сильно: юноша поморщился и заморгал. Под нелепыми черными кудряшками у него оказались карие глаза. Идеальный младший брат. Вот только он уже не брат.

Воскрешенный и немой – это одно; Бенедик всю жизнь видел друзей, которые возвращались в виде молчаливых мертвецов, и к ним привык. Тело – это не разум. Но вот это новое существо – воскрешенный, внутри которого находится чей-то чужой опыт или, по крайней мере, его упрощенная, оцифрованная версия – пугало Бенедика. Лицо Джустьена не было бесстрастным, как у воскрешенного, и поэтому Бенедик реагировал на этого юношу так же, как отреагировал бы на Оливера.

Но Джустьен – не Оливер. Он создан из восстановленного тела мертвого Конна и электрических импульсов, извлеченных из мозга мертвого инженера. И хотя ни один из этих объектов не был человеком, когда подобная аморфная запись проникала в застывший разум и прорастала в нем, в результате получался человек, который не похож на любой из его компонентов.

Постаравшись, Бенедик мог бы сравнить данный процесс с чем-то вроде размножения. Два родителя объединяются в ребенке, который и похож, и не похож на каждого из них.

Но обычное размножение не приводит к уничтожению родителей.

– Ты же понимаешь, что Кейтлин придется тебя просканировать, – сказал Бенедик.

Джустьен нахмурился и после паузы кивнул.

– После этого вторжения… если оно было… в моей голове, возможно, что-то осталось.

Добрый знак. Вместо того чтобы задавать глупые вопросы, Джустьен потратил время на анализ имеющейся информации и сделал определенные выводы.

– Да, – сказал Бенедик и, пошарив под носилками, достал серебристые наноцепи. – А пока что я вынужден заковать тебя в кандалы.

Джустьен молча выставил руки вперед.

♦ ♦ ♦

Покинув мостик, Тристен двинулся по холодным и темным служебным тоннелям. В них не было ни силы тяжести, ни давления атмосферы, и через несколько часов он забеспокоился о том, хватит ли ему запасов кислорода. Яркие микролампы на его шлеме и наплечниках рассекали тьму между изогнувшимися переборками и напольными покрытиями, подсвечивая их и создавая резкие тени, которые приводили Тристена в замешательство. В атмосфере броня помогала бы прокладывать курс: с помощью эхолокации она бы создала сонографическую карту коридора, однако в вакууме пришлось использовать другие виды томографии. И все же, шагая по смятым, разорванным и открытым бездне коридорам, было полезно знать, где могут находиться потенциальные источники опасности.

Эти края давно захватил и колонизировал Враг, а Иаков Прах так и не счел нужным решить эту проблему. Для возвышенного, особенно для того, у кого такая броня, как у Тристена, вакуум не стал препятствием, однако со времен кораблекрушения он не давал менее продвинутым формам жизни проникнуть в центр управления миром.

Тристен подумал, что время для подобных мер прошло.

– Ангел?

Он почувствовал, как ангел сфокусировал на нем свое внимание. У брони Тристен раньше был характер, имя; она фактически была его собственным оруженосцем. А теперь это существо поглотил страж мира, и Тристен вдруг обнаружил, что скучает по нему.

– Я едва не назвал тебя «Джордж», – сказал он.

– Часть данных Джорджа сохранена в архиве, – ответил ангел. – Со временем, если у меня появится возможность выделить больше ресурсов для некритичных функций, я создам подпрограммы и персоналии, оптимизированные для взаимодействия с командой. Мне жаль, что я не могу предложить этот сервис прямо сейчас.

Если тон мог служить гарантией искренности, то ангел действительно сожалел о данной ситуации. Ангел не мог унаследовать кротость и радость от служения от Иакова Праха или Самаэля, и Тристен старался не думать о том, откуда взялись эти качества.

– Я не могу и дальше называть тебя «ангел».

– Мой Капитан пока не сочла нужным снабдить меня именем.

Придумать имя – сложная задача, ведь, решая ее, придется признать, что утерянное уже никогда не вернется. Тристен покачал головой. Он не завидовал Персеваль, понимая, какая ответственность легла на нее.

– Я поговорю с ней, когда будет возможность, – сказал он.

Что означало молчание ангела – благодарность или обиду?

– Как скоро мы сможем сделать это пространство пригодным для жизни? – спросил Тристен, прервав неловкое молчание.

– В данный момент мы восполняем атмосферу в неповрежденных частях мира, – сказал ангел. – Следующей приоритетной задачей станет ремонт несущих конструкций, а также восстановление связи и телеметрии по всему миру. Кроме того, биосфера корабля критически дестабилизирована, и накопившиеся продукты ферментации и гниения уже представляют собой серьезную угрозу. Однако часть из них нам может пригодиться – правда, от метана пользы больше, чем от кадаверина.

Тристен фыркнул.

– На мостике ты неплохо поработал.

– Создать приятное пространство для человеческих компонентов – это важно, – строго сказал ангел.

Тристен улыбнулся за щитком шлема.

– Признаваться в теплых чувствах – не преступление.

Ответом ему стало молчание; ангел словно ждал, чтобы Тристен завершил мысль. Однако следующая часть коридора оказалась сложной, и Тристену пришлось активно работать руками и ногами и внимательно прокладывать курс, проплывая мимо острых препятствий. Сознательная, вынужденная неторопливость бесила его. Где-то там, вдали, была Арианрод, и с каждой потерянной им секундой она сохраняла или увеличивала свой отрыв. Он прижал пальцы к внутренней поверхности перчаток и заставил себя сосредоточиться. Вот так: выставить руку влево, слегка оттолкнуться. Сделав полуоборот, он доберется до противоположной стены и сможет провести ногой по стене, чтобы скорректировать свое вращение. А если нога пробьет уставший материал, то за стеной никаких опасностей быть не должно.

Он мог бы использовать струйные рули или позволить броне самой заниматься маневрированием. Если бы возникла необходимость преодолеть этот коридор на высокой скорости, то, возможно, ему пришлось бы поступить именно так. В таких условиях даже возвышенный не мог бы конкурировать с высокоспециализированной техникой. Воздуха ему хватит, чтобы добраться до противоположного конца коридора, а все остальное не важно. Да, возможно, встроенные в костюм обогреватели заноют, сражаясь с холодом, но сейчас он никак не мог помешать потоку ресурсов утекать к Врагу.

Будь он помоложе, то, скорее всего, ускорился бы. В былые годы он не раз предпочитал скорость надежности. И в отдельных случаях подобный риск приносил свои плоды.

И, по крайней мере в одном случае, за этот риск пришлось дорого заплатить.

Поэтому сейчас он решил действовать аккуратно – и молился Строителям о том, чтобы этот выбор был правильным.

– Скоро мне понадобится восстановить запасы расходников, – сказал Тристен.

Выбрав личность брони Тристена, ангел ответил:

– Слева от вас, на расстоянии семи с половиной метров, находится пробоина, которая ведет Наружу. Вам не следует проходить мимо нее, поскольку шлюз впереди поврежден, и поэтому дверь, отделяющая этот коридор от следующего домена, заблокирована, чтобы защитить мир от декомпрессии. Однако если вы выйдете Наружу, вам будет относительно легко перепрыгнуть к шлюзу слегка поврежденного трюма. Оттуда вы сможете пробраться внутрь.

– Далеко ли отсюда до биосистем?

Ангел мгновенно предоставил ему схему.

– Возможно, информация устарела, – добавил он.

Цветные ленты на карте обозначали вероятные маршруты и подсвечивали время в пути. Стартуя с мостика, Тристен должен был пройти меньше, чем Арианрод, если она действительно шла в эту сторону. Ему нужно было всего лишь пройти длину одной «спицы» из центра мира. Затем, в зависимости от того, где он окажется относительно Дома Власти, он мог двигаться по короткой внутренней дуге. Если у Арианрод нет транспорта, то путь через весь мир займет у нее несколько сотен часов.

Ангел продолжил:

– Данная зона – один из очагов, в которых за последние двенадцать часов произошло затемнение.

– Это подозрительно.

– В самом деле, – ангел помолчал. – Но, конечно, может быть и так, что нас намеренно направляют к центральным биосистемам, а у Арианрод другие планы, которые мы не разгадали.

– Я на это рассчитываю, – сказал Тристен.

Он ухватился за изгиб стены; его рука в бронированной перчатке пробила переборку и погрузилась в стену по плечо. Когда же он вытащил руку обратно, то увидел, что ее окружила туманная колония – симбионты вели войну, словно муравьи из разных муравейников. Верхний, блестящий слой белого керамического покрытия на его броне начал исчезать.

– Ангел?

– Секунду, – отозвался ангел. – Что случилось, лорд Тристен?

– На мою колонию напал мятежный симбионт. Разве ты его не видишь?

– Я обнаружил структурную слабость в переборке и вашей броне. Но я не вижу ни колонии, ни даже одной отдельной единицы.

– Он поедает мою броню. Мне нужно решение.

– Я бы рекомендовал отделить пораженную секцию и бежать, – ответил ангел. – Когда окажетесь в безопасности, я стерилизую данную область с помощью электромагнитного импульса. Если в ней находится симбионт, который сошел с ума, то он, возможно, просто ест все, к чему прикасается.

– Черт, – сказал Тристен и подчинился.

Броня всегда сможет вырастить еще один наруч, как только он ее покормит. И все же он ощутил легкий укол сожаления, глядя на то, как часть доспехов растворяется, превращаясь в завитки пара.

Брешь мерцала перед ним; ее было легко заметить по свечению, которое проникало сквозь нее. Легким касанием он погасил свой поступательный импульс. Когда разломанная переборка внезапно сместилась, часть импульса превратилась во вращение, и, чтобы погасить его, Тристен распластался – насколько это вообще было возможно в ограниченном пространстве. Замедлившись, он смог остановиться, касаясь поверхностей кончиками пальцев. Наконец он остановился точно внутри двухметровой бреши в корпусе и выглянул из нее, словно краб из укрытия.

Его счетчики затрещали, указывая на максимальный уровень излучения, от которого Тристена частично защищали стены мира. За зубчатым краем бреши, на фоне призрачного серебристо-зеленого пятна новорожденной туманности – надгробного камня звезд, которые так долго охраняли «Лестницу Иакова», – возвышался суровый черный скелет мира.

Тристен почувствовал, как основание его позвоночника сжали тиски паники; на миг он позволил себе погрузиться в волну страха. «Открытый космос, – сказал он себе. – Бояться нечего. Здесь ничто не причинит тебе вреда».

В отличие от внутренностей мира, где есть мятежные колонии и плывущие по воздуху обломки.

Опасность таилась в щелях, в узких пространствах, где можно попасть в ловушку. А если задержаться в ловушке надолго, она станет похожей на убежище.

Ариан заперла его в ужасной дыре, и он оставался там, пока Риан, Персеваль и Гэвин не спасли его. Даже по стандартам Коннов он просидел в своей ловушке очень долго.

Но его нервная система это не понимала. Она знала только то, что привыкла к теплой темноте, к безопасности тесного логова. Его инстинкты считали, что разверзшуюся пустоту Врага нужно бояться.

Забавно думать о том, что и он, и мир, и все в мире мчат сквозь пустоту на гребне ударной волны, двигаясь со скоростью, равной значительной доле скорости света. И что все это ничего не значит. Важна лишь относительная скорость. Как только Тристен выйдет за пределы корпуса, то будет плыть вместе с ним – но корпус будет и дальше вращаться, уже без него.

Когда Тристен был молод, и командование, и инженеры гордились тем, что могут добраться до противоположной стороны мира, не используя струйные рули.

– Здесь? – спросил Тристен, отмечая на экране место, где мог бы находиться шлюз.

– Траектория не слишком сложная, – согласился ангел.

Тристен, внимательно следивший за тем, чтобы броня не задевала за острые края отверстия, усмехнулся.

– Тебе легко говорить.

Он вытащил ноги из пролома и на мгновение замер на шкуре мира. Перед ним, за пеленой радиоактивного газа, закружилась бескрайняя пустота. Его желудок сжался; желчь обожгла ему горло. Это был самый простой и примитивный из всех инстинктов. Не упади.

Оттолкнуться от мира – все равно что от стены. Раньше он никогда не боялся глубины – остерегался, да, но сейчас перед ним было нечто совсем другое.

«Насколько я сломлен?» – подумал он и на миг с горечью и гневом вспомнил про Ариан Конн, которая его и сломила. Он закрыл глаза и подправил химию своего организма, залив рецепторы нейронов успокаивающими молекулами. Этот трюк Тристен ненавидел, но если он не может найти храбрость внутри себя, тогда ее придется взять взаймы.

Мощно оттолкнувшись, Тристен прыгнул в холод.