Кто предварил Меня, чтобы Мне воздавать ему? под всем небом все Мое.

Гэвин был готов и даже ждал того момента, когда Тристен под его лапами упадет, словно капля воды. Он не посмел крепко сжать когти – они могли бы проткнуть броню принца, и поэтому не мог смягчить его падение. Но он мог развернуть крылья, захватить ими воздух и взлететь над извивающейся массой черно-белых змей, которая поглотила упавшего рыцаря. Выводок кобр поднялся, содрогаясь, и Гэвин понял, что придавленный змеями Тристен корчится в судорогах от яда.

Василиск завис, взбивая крыльями воздух, и вытянул шею, чтобы обрушить свой гнев на шипящую змею, которая была в десять раз крупнее его. Он бы сделал это и в одиночку, но Мэллори – со сверкающими глазами, с облаком черных, словно буря, волос встал рядом с ним – союзник, который внезапно стал жутким.

– Жрица, – сказал Мэллори. – Повелительница эдемцев. Отзови своих существ, иначе сей некромант позаботится о том, чтобы никто не вышел из этого рая живым.

Доркас продолжала стоять перед ними, пряча руки в складках платья – бесстрастная, словно королева.

Гэвин распушил хохолок.

– Госпожа, на твоем месте я бы послушался волшебника.

Она наклонила голову набок; казалось, все эти слова ее не пугают.

– От чьего имени ты говоришь, зверь-фамилиар?

– От своего собственного, – ответил Гэвин. – От имени света.

Всего лишь тонкая щелочка. Крошечный осколок зрения – такой, чтобы мельком заметить ее лицо, ее фигуру, чтобы отличить ее от тени. Этого было достаточно, чтобы шкварчащий фрагмент света ускользнул и подпалил помост под ее ногами.

Он надеялся, что Доркас взвизгнет и помчится прочь. Вместо этого на него бросилась змея. Он чувствовал, как она приближается, услышал механический скрежет чешуек, ощутил почти невидимую скорость клыков, которые режут броню, словно масло. Гэвин скользнул вбок, повернул голову и поджарил змею в тот момент, когда она уже начала атаку. Он взлетел, разрезая воздух, пропитанный вонью горящих механизмов, а кобра тем временем вяло шлепнулась обратно на своих сородичей, закрывших собой тело Тристена.

«Мой принц, – подумал Гэвин, – я сомневаюсь в разумности ваших решений».

– Волшебник не шутит, – сказал Гэвин Доркас. – Отзови их.

Она сглотнула комок. Он почувствовал, как атмосфера вокруг ее глотки сократилась, как ускорилось ее сердцебиение. Но ни жесты Доркас, ни ее поза не свидетельствовали о страхе.

– Неужели ты так легко нарушил приказ своего хозяина?

– Он не мой хозяин, – ответил Гэвин и почувствовал, как сзади к ним подходит Самаэль.

Мэллори шагнул вперед, изящно и боевито, словно кот, временно уступив контроль над телом какому-то давно умершему бойцу. Кольцо змей рухнуло; ничто сейчас не могло бы остановить Мэллори.

– Это третье предупреждение, – сказал Мэллори, словно он и Гэвин мыслили одинаково.

Она вздернула голову.

– Ну хорошо, – сказала она и снова подняла руку.

Кобры поднялись вместе с ней, словно марионетки на ниточках – чужое единое движение. Они раскачивались одновременно вперед и назад, словно стебли пшеницы, попавшие в круговое течение, а затем, шипя, потекли обратно в водоем, находившийся у ног Доркас.

Доркас пожала плечами, словно ей все равно.

– Как бы то ни было, мы сделали все необходимое. Я прикажу принести угощение, и вы пока можете остаться с ним. Или, если предпочтете оставить его и продолжить свой путь – насколько я понимаю, у вас срочное дело, – мы позволим вам покинуть наши земли. Если вы останетесь и если он выйдет из своего судебного процесса, мы продолжим этот разговор.

Доркас уже повернулась и сделала первый шаг, но голос Мэллори остановил ее.

– Если он выйдет из своего судебного процесса?

Жрица помедлила.

– Увидев то, что их ждет, многие принимают решение не возвращаться.

Гэвин замахал крыльями, усаживаясь на плечо Мэллори, и почувствовал, как Мэллори напрягся под ним. Гэвин бы предпочел опуститься рядом с Тристеном и уделить внимание пострадавшему Первому помощнику, но ему показалось, что сейчас не то время, чтобы жертвовать преимуществом в высоте.

– Принимают решение? – спросил Мэллори.

Тристен у разномастных ног Самаэля снова содрогнулся; его ноги и позвоночник жутко вытянулись. Самаэль присел на корточки, и его бесплотные руки прошли сквозь броню Тристена, словно через голограмму.

– Конечно, – улыбнулась Доркас. – Мы, эдемцы – лесники этого мира. Мы не палачи, мы просто следуем истинному пути. Мы – не бог. Нам неведомо, что в сердце человека: об этом знает только он сам и божество. Как ты думаешь, кто его сейчас судит, если не он сам?

Она посмотрела на них сверху вниз, но Гэвин демонстративно отвернулся. Это не имело значения, ведь он следил за ней не глазами, но сообщение было вполне четким. Секунду спустя Доркас подняла капюшон и шагнула прочь, растворившись среди своих сторонников.

– Он жив, – сказал Самаэль, сидя на земляном полу. Его руки были по-прежнему погружены в грудь Тристена; там, где должны были находиться кости запястий, кружились хлопья не поддающегося идентификации вещества. – Но это чертовски мощный вирус-индуктор. Психотропный нанотоксин.

– Вирус-индуктор? – спросил Мэллори. – А что он индуцирует? Неужели призрачную личность?

Ангел биосистем покачал головой.

– По-моему, нечто ровно противоположное. Это персонализированный триггер воспоминаний с функцией самоуничтожения.

Гэвин наложил один кончик крыла на другой, затем еще раз; но эти движения, словно у лезвий ножниц, не избавляли его от дискомфорта. Возвращенцы, окружавшие их, отступили к внешним стенам павильона, однако они продолжали наблюдать.

– Ты хочешь сказать, что он подавляет функции его колонии, которые продлевают жизнь? Что он сейчас превратится в прах какого-то плебея, который умер пятьсот лет назад?

– Нет, – ответил Самаэль. – Я хочу сказать, что вирус позволяет Тристену пожелать себе смерти.

Последовала пауза, в течение которой они встревоженно переглянулись. Самаэль вынул руки и вытер их о свои бесплотные брюки.

– Она не лгала.

– Да, – сказал Мэллори. – Это мы уяснили. И что теперь?

– Идите без меня, – сказал Гэвин. – Вы вдвоем. Я останусь здесь, с Первым помощником. Вы продолжайте выслеживать Арианрод, а когда Тристен выздоровеет, мы вас догоним.

– Если он выздоровеет, – мягко возразил Мэллори. – Нет, это слишком рискованно. Птичка, я не могу сражаться с Арианрод. И Самаэль в его текущем состоянии точно не может.

Некромант бросил взгляд на ангела, словно извиняясь; в ответ ангел лишь развел руки и пожал плечами, принимая извинения.

– Это просто правда. Ты нужен нам, Гэвин. И нам нужен принц Тристен.

– Так что мы будем делать?

Мэллори нежно погладил василиска по крылу, а затем почесал его под хохолком. Наслаждаясь лаской, Гэвин поднял перья, чтобы Мэллори было легче дотянуться.

– Будем ждать, – сказал некромант.

♦ ♦ ♦

«Каждый вдох Тристена, – говорил себе Гэвин, – это еще один вдох, за который можно не беспокоиться. Еще на один вдох ближе к выживанию. Еще на один вдох ближе к тому, чтобы продолжить поход».

Еще на один вдох дальше от Арианрод.

♦ ♦ ♦

Десятки клыков кобр пробили броню, проткнули кожу, пронзили плоть и впрыснули яд в кровь Тристена. Когда яд атаковал центральную нервную систему Тристена, содержавшиеся в яде колонии напали на его симбионта.

И вызвали воспоминание о запахе цветов лимона.

Цветы лимона и прикосновение холодного ветра к его шее. Запах – сахарный, густой, совсем не похожий на аромат лимонов, – до сих пор заставлял его желудок сжиматься, не от тошноты, но от ярких воспоминаний о голоде.

Времена тогда были суровые. И сейчас тоже будут не легче.

Тристен знал – той частью мозга, которая знала такие вещи, – что он упал на ковры в павильоне и его окружило кольцо шипящих кобр. Но он чувствовал лишь ледяной ветер, запах лимонного дерева, голод, эмоциональное давление, которое оказывала на него Эфре, находившаяся слева от него, и Спэрроу – слева от нее, – и напряжение отряда, собирающегося идти в бой на заре революции. Он не проживал это заново. Его не удивляло происхождение, но пока он узнавал, где он и что он помнит, в нем возникало ощущение неизбежности.

Ужас был в том, что Тристен знал все заранее.

Эфре была такой золотой – с темно-желтой гривой, как у льва, и с темно-желтыми, как у орла, глазами. Ее броня тоже была золотой, но это было золото не металла, а пшеницы, и такой же была бы ее кожа, если бы клеймо возвышенных не окрасило ее в присыпанный пыльцой оттенок голубого. Меч у нее на поясе сверкал от долгого использования и тщательного ухода, и Тристену хотелось наклониться и поцеловать ее в лоб, чтобы исчезла суровая морщина между ее бровями. Но генерала, когда он стоит перед войсками, целовать нельзя.

Она была старшей дочерью Аласдера Конна, принцессой «Лестницы Иакова». Она была яростной и прекрасной, и он никогда не узнает, почему она выбрала именно его.

Слишком много воспоминаний. Память никогда не была другом Тристена, особенно в то время, когда его правнучка обманом посадила его в темницу, из которой Персеваль и Риан (тоже его правнучка, хотя тогда он этого не знал) так недавно его освободили.

Тристен выжил, отказываясь накапливать опыт. Те дни он вспоминал с помощью своего симбионта, машинной памяти, где все, что произошло, было холодным, отдаленным и тщательно вычищенным.

Гэвин был прав. Знания – не идентичность.

То, что нельзя вылечить, нужно перетерпеть, а терпеть Тристен умел прекрасно. Но когда идеальная память вела его из Дома Власти в авангарде армии, он не был уверен, что сможет вынести это.

Они шли сплоченными рядами и стремительно – лифты и транспортные шахты в те дни еще работали, а в военное время материалов на транспорты не жалели. Поэтому они набивались, словно морпехи, в анкоры и ждали, когда распахнутся люки и начнется кровопролитие. Он, Спэрроу и Эфре оказались в разных транспортах – командиры не ездят вместе, – но они оставались на связи, и хотя он слышал не больше, чем должен – то есть короткие зашифрованные приказы, – некоторые из них были произнесены голосом Эфре или голосом Спэрроу.

Время споров давно прошло, закончилось еще прошлой ночью.

– Я пойду, – сказала Спэрроу. – Таков приказ Командора. Если мы не защитим мир от развала, никто этого не сделает.

Тристен посмотрел в глаза Эфре через плечо Спэрроу и нахмурился. Но Эфре покачала головой, словно соглашаясь, хотя на самом деле она была против.

– Я сражаюсь не за Аласдера, – продолжала Спэрроу. – Я сражаюсь, потому что, кроме этого, есть только один вариант – ничего не делать, а так мы наше уничтожение не остановим.

– А если возвращенцы правы? – спросила Эфре. – А если твой генерал не согласится с твоим Командором, что тогда?

Тристен покачал головой.

– Даже если они правы, у нас нет средств, чтобы воплотить в жизнь их план. А убеждать их нет времени. – Он коснулся рукояти своего антимеча, надеясь, что смысл его слов ясен. – Война, – сказал он жене, – дело несложное.

Эфре нахмурилась, задумавшись, а затем кивнула.

– Ладно, – сказала она. – Ненавижу осложнения. Будем драться.

Поэтому Тристен отправился в поход вместе со всеми и проиграл вместе со всеми. Они встретили армию возвращенцев на берегу Реки и отбросили ее так же легко, как он и предполагал. Всего через несколько часов он смотрел на плечи Эфре, когда она пошла принимать капитуляцию их командиров. И еще он увидел, как они, нарушив перемирие, убили ее: один из возвращенцев активировал оружие самоубийства, которое взорвало его, Эфре и еще двух ни в чем не повинных людей.

Должно быть, они думали, что могут воевать с ним, что после смерти генерала солдаты Власти лишатся мужества и навыков.

Тристен и Спэрроу позаботились о том, чтобы возвращенцы осознали свою ошибку. Когда он вернулся в Дом Власти, рядом с ним была Спэрроу, а на поясе у нее все еще висел меч «Веселье», который Эфре оставила у него, отправляясь на переговоры, – на их головы снова падали цветы.

И это был не худший из тех случаев, когда он подвел свою дочь.

«Нет», – решил он, а затем подумал, станет ли эта мысль последней в его жизни. Он не мог утверждать, что она не вправе его судить.

♦ ♦ ♦

– Какое преступление он совершил, чтобы заслужить подобное наказание? – задумчиво произнес Мэллори – голос из тишины и прохладной темноты, которая окружила Тристена.

– Самое подлое убийство родича, – ответил Тристен и открыл глаза, чтобы увидеть склонившегося над собой призрачного ангела. – Виновен, конечно. Не тупи.

Самаэль резко отстранился, и это было весьма кстати, потому что иначе Тристен, поднимаясь, прошел бы сквозь него. Вместо этого он оказался нос к носу с ангелом; поле зрения Тристена заполнили точки и кусочки, но затем ангел отступил, а Тристен приподнялся. Он окинул взглядом свою белую броню, заметил те места, где ее запачкали парные дырочки, вокруг которых были синие разводы. Со временем они затянутся. Колония об этом позаботится, и броня будет как новая.

В отличие от Тристена.

– Где Доркас? – Тристен сел на корточки, почувствовал, как ноги закачались под ним, а затем встал. Он совсем не шатался, и это его удивило. Он ощущал себя чистым, сильным и слегка истощенным, словно от голода. Настороженным и готовым выйти на охоту.

Очистившийся. Вот слово, которое он пытался найти.

Самаэль поднялся рядом с ним, словно столб дыма.

– Она где-то там.

Горький изгиб губ ангела сказал обо всем без слов. Самаэль знал, какая из фигур в грубой одежде – она, он точно это знал. Однако из вежливости он будет притворяться, что не знает, – до тех пор, пока Тристен не даст прямой приказ отказаться от этой вежливости.

Жест Самаэля привлек взгляд Тристена к Мэллори и Гэвину; они стояли рядом со столбом и, очевидно, ушли в себя.

– Они не пошли дальше?

– Они решили, что им нужны вы, – ответил Самаэль, пожимая плечами.

– Возможно, они меня не получат. Кажется, меня осудили за преступления против человечности.

– У вас суровый судья, – сказал Самаэль. – И тяжелая жизнь. Пойдемте, я провожу вас на эшафот.

Тристен шутил лишь отчасти. Выражение лица Самаэля намекало на то, что ангел эту шутку поддержал. Тристен подумал, что у них на двоих одно целое чувство юмора. Как бы то ни было, они вместе пошли к группе из трех-четырех фермеров, которые стояли у стены павильона.

Ощущение легкости, того, что Тристен состоит из чего-то сухого и сильного, не покидало его. Более того, оно усиливалось, словно почва под ногами сама толкала его вперед.

– Доркас, – сказал Тристен. Она повернулась к нему и сбросила с головы капюшон; он посмотрел, как темно-янтарные пряди обрамляют ее лицо. – Свою часть сделки я исполнил.

Ее рот забавно скривился; сейчас она была совсем не похожа на его дочь. Тристен не мог понять, выражало ли лицо Доркас облегчение, похвалу или что-то еще, но довольно быстро оно снова стало бесстрастным.

– Вижу. И каков вердикт, принц Тристен?

– Виновен, – ответил он. – Ты знала, что так и будет. Виновен в убийстве родича – по неосторожности и легкомыслию. Виновен в трусости и в том, что не защитил все, что должно было быть для меня святым. И я точно виновен в смерти моей жены и дочери.

Хотя Тристен предполагал, что именно этот ответ она хотела услышать, его слова, похоже, ее не удовлетворили.

– И все-таки ты стоишь передо мной. Значит, правосудие не свершилось?

Он вспомнил тьму, влажное тепло, ослепляющую, бесконечную аммиачную вонь и сжал влажные кулаки.

– Смерть – не единственный вид правосудия. Я заплатил за свои грехи до того, как ты встретила меня, Повелительница эдемцев. Страшные дела, которые я совершил, мне прекрасно известны. И я давно научился жить с ними, что еще сложнее.

Судя по тому, как Доркас смотрела свысока на Тристена, он подумал, что она будет возражать. Он приготовился к тому, что она нарушит свое слово, и к бойне, которая должна за этим последовать.

Но Доркас наконец втянула в себя воздух и вздохнула, а затем скрестила руки на груди.

– Этого будет достаточно, – сказала она, – хотя результат и не принес мне удовлетворения.

Тристен почувствовал, что за спиной у него стоят Мэллори и Гэвин. Присутствия Самаэля он не ощущал, но он не мог себе представить, что ангела рядом нет. Это придало ему сил.

– Ты знаешь, что Спэрроу Конн, чей облик ты носишь, была моей дочерью.

Доркас кивнула.

– Да, ты об этом намекнул.

Он позволил пальцам сжать навершие «Веселья», но не схватился за рукоять и не начал выхватывать меч. Прохладный прочный полимер рукояти успокаивал. Тристен мог представить себе, как его пальцы утопают в эфесе, как меч становится продолжением его руки.

Когда-то это его бы утешило. Раньше он с удовольствием достал бы меч. Он мечтал бы о кровопролитии, о доблести и подвигах, о песне битвы в его нервах.

Но тот человек уже умер, и Тристен вдруг испытал шок, поняв, что совсем не скучает по тому ублюдку.

Сознание меча зашевелилось, он прижался к ладони Тристена, словно любопытный кот. Меч был голоден – в том смысле, как голодны все клинки. Но это не означало, что Тристен должен его кормить.

Тристен сказал:

– Если ты – не она, то почему так мечтаешь отомстить за нее?

– Твое неправильное руководство привело ее к смерти, – ответила Доркас и заговорила тише. – А ее смерть привела к тому, что я живу в этой оболочке далеко от объятий Матери Геи, и это бремя, от которого я бы с радостью избавилась. Что ты ответишь на это, Тристен Конн?

– Я подвел тебя, – сказал Тристен и удивился, что сильная боль в его груди вызвана не стыдом или унижением, но простым горем. «Для смерти эго требуется пятьсот лет», – подумал он и удивленно покачал головой. – Подвел тебя как отец, как соратник и как старший член Дома Власти.

– Это была не я…

– Не важно. – А может, в том человеке, который прервал ее, все-таки осталось немного от того мужчины, которым он был раньше. Но даже от сброшенной кожи остается отпечаток. – Если ты – не она, то я – не он. И поскольку ты уже решила, что я должен ответить за свои преступления против нее, то, клянусь богом, ты выслушаешь мой ответ.

Это заставило ее подняться, и трое или четверо возвращенцев поспешили встать рядом с ней в знак поддержки. Тристен подумал, что верховная жрица эдемцев не привыкла к тому, что ее выводят из равновесия. Где-то позади Тристена находились Мэллори, Самаэль и Гэвин. Он притворится, что они его не видят.

Тристен отстегнул ножны от пояса и положил меч на ладони.

– Осталось довести до конца вторую половину сделки.

Он был уверен, что ее губы на миг скривились в усмешке.

– Да, это так.

Доркас протянула руку, но он на миг отвел меч назад.

– В твоем яде были не только галлюциногены, верно?

– Вирус-индуктор, – подтвердила она. – Ты его чувствуешь?

Он чувствовал себя легким, сильным, словно сплетенным из углеволокна и керамики высокого качества. Его разум словно ехал на шасси симбионта, а совсем не на теле Тристена. В результате он чувствовал себя в равной мере лишенным основания и всемогущим.

Мэллори коснулся его локтя. Тристен его проигнорировал.

– Управление поведением?

– Не совсем. Но если бы ты в самом деле верил, что заслуживаешь смерти, он бы привел приговор в исполнение.

– Разумеется, – сказал Тристен. – Зачем оставлять такие дела на волю случая?

Они улыбнулись друг другу. Он ожидал чего-то другого, но и то, что сейчас произошло, ему было приятно. Когда она выставила руки, Тристен положил на них меч, словно на поднос.

– Достань его, – сказал он, отступая, чтобы дать ей больше свободного места.

Он не знал, какое знание и элементы личности сохранились в ее мозге, но у тела был собственный интеллект. И тело Спэрроу Конн не разучилось обращаться с оружием.

Одним плавным движением она обнажила клинок.

Тристен затаил дыхание; он чувствовал, что за спиной его спутники и что Мэллори подбирается все ближе. Плечо некроманта коснулось брони Тристена, и она передала это ощущение его руке.

Доркас взвесила «Веселье» в руке так непринужденно, словно это был антимеч. Она наклонила голову набок и прищурилась, глядя вдоль клинка, а затем нахмурилась.

– И после всего этого ты передаешь мне свое оружие?

– Если я сужу себя недостаточно сурово, то кто исправит это лучше всего?

Когда Доркас посмотрела на него из-за меча, он с трудом прогнал от себя мысль о том, что у нее такие же зеленые глаза, как у ее матери. На лезвии меча расплылось отражение ее лица. Она повернула меч в руке, позволила ему скользнуть по предплечью.

– Я не палач.

– А я им был, – сказал Тристен. – Я был псом своего отца и поначалу верил в него – на это он и рассчитывал, воспитывая меня. Затем, когда Эфре умерла, а Аласдер обратил свое внимание на Арианрод, ей хватило ума уйти из семьи – из-за горя и потому что это было проще, чем противостоять ему. Если бы я держал свою внучку подальше от моего отца, то Спэрроу, возможно, никогда бы не покинула Дом Власти.

Он вздохнул. Арианрод представляла собой совершенно отдельную проблему. Ее никто не мог контролировать.

– И затем твоя предшественница погибла в Двигателе… – (Она умерла в ходе восстания возвращенцев, когда Кейтлин и ее сестры пытались лишить Аласдера власти над миром, но Тристену показалось, что сейчас не самое подходящее время упоминать об этом), – и если бы я встал на ее сторону, то, возможно, сейчас она была бы жива.

Доркас подняла брови, но он не чувствовал себя виноватым за то, что сказал это. Может, она и живет теперь в теле Спэрроу, но скудные ресурсы по традиции выделялись памяти, а не воскрешенной плоти. Сделать людей было легко. Мертвецов всегда было больше, чем останков, которых можно ими наполнить.

– Ты – не тот брат, который отправился воевать за него против дочерей Сесилии. Ты – не тот брат, чей меч отрубил голову Кинрик.

– И не я поддержал их мятеж, – сказал Тристен. – Подумай о том, какие злые дела я мог бы предотвратить, если бы тогда сверг своего отца. Апатия – не оправдание. Любовь к сражениям – тоже.

Она улыбнулась и позволила мечу скользнуть обратно в ножны.

– Тогда ты был грозен.

– Ты помнишь?

– В Эпоху полета я не была эдемцем, Тристен Конн, – сказала она. – Возвращенцы не хранят свои данные и не впускают в себя колонии, – она помолчала. – По крайней мере, до сих пор. Я служила под началом твоей жены. Я была солдатом. Знаешь, как мы тебя называли?

Она протянула ему меч. Тристен медленно взял у нее клинок. Лицо Доркас оставалось бесстрастным, но когда меч покинул ее, она задрожала, и Тристан понял, что ее это встревожило. Он подумал о том, что меч сказал ей – если он вообще умеет говорить.

Конечно, Тристен помнил. В его памяти всплыли политические карикатуры – белый воротник, клыки, полосы, когти. Дьявольские глаза. Тогда он даже этим гордился.

– Тристен-Тигр, – ответил он. – Людоед. Ручной убийца. Ты действительно помнишь?

Он коснулся своего виска. Колония вспомнила за него.

– Тристен-Тигр не пережил бы воздействие яда, знаешь ли. Вероятно, ты изменился больше, чем я, – она пожала плечами. – Полтысячи лет – долгий срок, если живешь в теле чудовища.

Все произошло не так уж давно. Точнее, он действительно жил так долго, но только за годы, которые он провел в подземелье Ариан, в грязи, он понял, что все-таки был чудовищем.

Тысячи мыслей закружились в его голове, но ни одна не желала быть очищенной до понятного состояния. Поэтому Тристен прицепил «Веселье» к поясу и сказал:

– Я рад, что ты обрела покой. Даже если ты не та, кем была раньше.

– А я рада, что ты уже не тот, кем был раньше. И я надеюсь, что скоро ты тоже обретешь покой.

Доркас выпятила губы и вытянула шею, чтобы бросить взгляд через его плечо на Самаэля и Мэллори – и на Гэвина. Помедлив, она с озадаченным видом посмотрела на свои пальцы, которые сгибались и разгибались, словно она рассеянно боролась с судорогой.

Собравшись, она продолжила:

– Ты прошел испытание. Мы проводим тебя и покажем самый короткий путь к твоему месту назначения.

– Ты знаешь, куда я иду?

– Мы сами построили это место. – Должно быть, глаза Тристена расширились от удивления и недоверия, потому что она ухмыльнулась, бросила взгляд на Мэллори и Самаэля и сказала: – Кем, по-твоему, были возвращенцы, Тристен-Тигр?

Тристен посмотрел на Мэллори, и некромант кивнул. Правда, это было не важно – он подозревал, что Доркас интересна его точка зрения, а не мнение его спутников.

Он мог бы выпалить первое, что пришло в голову, отмахнуться. И еще совсем недавно он, возможно, так бы и сделал. Сделать врага чуждым себе – хороший метод защиты. Но теперь он вспомнил древнюю историю, тонкие идеальные воспоминания его колонии, доминирующие над более богатыми, химическими и органическими. Возвращенцы были инженерами, убежденными в том, что лучший шанс выжить – это израсходовать все, что можно выжать из мира, и вернуться на Землю на маленьком «голом» корабле, бросив бесполезный балласт – все, что нужно для колонизации и терраформирования. Многие из них также были еретиками другого рода: они верили, что человеческое тело идеально, потому что является отражением божьей воли. Именно поэтому они отказались вколоть в себя колонии, на тот момент совсем недавнее изобретение Кинрик. Кроме того, они отвергали любые физические модификации своих тел.

Аласдер Конн – Командор – им противостоял.

Аласдер искренне верил в цели и указы Строителей: в то, что люди созданы богом для того, чтобы бросить вызов суровым средам обитания, овладеть ими и эволюционировать, чтобы справиться с любым испытанием. Он верил в то, что идеальное проявление веры – в том, чтобы подвергать себя и свое потомство все более суровым испытаниям, и заботиться о том, чтобы умерщвление плоти способствовало выживанию сильнейших. Из всех видов божьих тварей только человек обладал возможностью изменить себя по облику бога, и Аласдер при всех его недостатках не был лицемером. Он, глубоко религиозный человек, моральный и духовный лидер своего народа, всем сердцем верил в эту обязанность людей.

И, как в свое время указывал Бенедик, не было никаких гарантий того, что в то время, когда Строители покинули Землю, планета не только не превратилась в дымящийся уголек, но и осталась пригодной для жизни.

Тристен – верный сын и верный солдат – отправился на войну, чтобы изгнать возвращенцев из Двигателя. Он делал то, что ему приказывали, и преуспел во всем, что его отец считал важным. И если Спэрроу погибла в бою – что ж, такова была цена, которую пришлось платить за отбор. В любом случае она уже передала свои гены Арианрод, поэтому Аласдеру было легко исправить фамильное древо. Тот факт, что в результате на свет появилась Ариан, которая впоследствии убила Аласдера, стал для Тристена кусочком горького, вызывающего дрожь сложного удовольствия – и на него никак не влияла история взаимоотношений Тристена с правнучкой.

Слова, которые Тристен собирался бездумно произнести, умерли у него на языке. Он повел плечами под броней, расслабляя их, почувствовал, как доспехи сопротивляются и приспосабливаются к нему, ощутив давление на внутренний слой геля.

– Кажется, ты была права, – сказал Тристен.

♦ ♦ ♦

Доркас повела их по раю, словно женщина, которая показывает свой дом гостям. Ее змеи в основном уползли прочь, а приспешники вернулись к работе на почти вертикальных рисовых полях. Мэллори шел рядом с Тристеном и Доркас, а Самаэль тянулся следом, словно струйка дыма. Доркас кивнула Мэллори, но затем продолжила разговаривать с Тристеном. Судя по ухмылке Мэллори, это его скорее позабавило, чем оскорбило.

– Утоли мое любопытство, – сказал Тристен. – Почему ты вообще нам помогаешь?

– Разве не так должна поступать почтительная дочь?

Должно быть, Доркас заметила его гримасу, потому что она отвела взгляд, словно для того, чтобы как следует рассмотреть поросшие мхом ветви, и тем самым дала ему время взять себя в руки. Ни Спэрроу, ни Эфре не заботились о нормах этикета, поэтому ее жест стал тяжелым напоминанием о том, что Доркас – не Спэрроу.

Еще одним напоминанием.

Тристен все еще пытался сглотнуть комок, когда она сказала:

– Знаешь, у нас, как у секты, больше нет причин существовать. Мы снова отправились в полет. Решение было воплощено в жизнь, и в любом случае у нас больше нет возможности покинуть мир и вернуться домой. Нас против нашей воли заразили вашим симбионтом; нас осквернили.

У Тристена возникло сильное искушение заметить, что сама Доркас вот уже пятьсот лет пользуется преимуществами, которые дал ей симбионт, и это, похоже, никак не помешало ей продвинуться наверх в иерархии ее церкви, но он подумал, что в данной ситуации следует проявить осторожность, и поэтому прикусил язык.

Она продолжила:

– А это значит, что, если мы хотим выжить в мире, в котором окажемся, нам придется принимать непростые решения. Если предположить, что мы когда-нибудь доживем до момента высадки на планету, то нам всем, скорее всего, придется сотрудничать. И мне кажется, что Первый помощник будет не самым худшим союзником, – она помолчала. – Короче говоря, ты прошел мое испытание. И если сегодня я сделала что-то, чтобы заслужить твою вражду, я надеюсь, что все это уравновесит помощь, которую я предлагаю сейчас.

– Ясно, – ответил Тристен. – Поймешь ли ты меня, если я не стану ничего обещать?

Она улыбнулась и отвела взгляд.

– Как ты поступишь с Арианрод, когда найдешь ее?

– Свершу над ней правосудие, – ответил Тристен. Не в силах удержаться, он поднял брови и добавил: – Уж ты-то знаешь, как это бывает.

Возможно, он слишком рано начал над ней подшучивать – ведь она, в конце концов, сама начала. А может, и нет, потому что в ее взгляде раздражение плавно сменилось лукавством. Тристен предположил, что Доркас – одна из тех людей, которые гордятся своей невозмутимостью.

– Ты вряд ли знаешь, куда мы идем, – сказала она.

Над кудряшками Мэллори приподнялась голова Гэвина на длинной шее.

– На юг, – сказал он. – В чрево зверя.

Доркас усмехнулась.

– Возможно, в твоих словах больше истины, чем тебе кажется. Я могу доставить вас на дно мира, в Разрушенные Трюмы. Сумеете ли вы найти дорогу оттуда?

– Если мы вообще будем знать, куда идем, – ответил Тристен. – То, что находится там, повредило сенсорный аппарат ангела мира, и мы лишь предполагаем, основываясь на информации, поступившей от другого поискового отряда, что она движется куда-то туда, в нуль-островок.

О том, сколько времени прошло с тех пор, как его отряд в последний раз вышел на связь с Бенедиком и Челси или с Новой и Персеваль, Тристен сейчас ей не скажет.

– В нуль-островок, – повторила Доркас. – Ты понятия не имеешь, что там живет, да?

Самаэль изобразил, что делает несколько быстрых шагов, и подошел к ним.

– А ты знаешь?

– Мы много чего знаем, – ответила Доркас. – Многие из нас были инженерами, помнишь? А я из солдата превратилась в инженера – меня вдохновил пример героя Ынга, – она понизила голос и заговорила заговорщическим тоном: – Когда речь идет о божьей воле, некоторые из нас более циничны, чем другие.

Тристен по очереди взглянул на Самаэля, Гэвина и Мэллори. Все трое отвели взгляды.

– Кое-кто из нас научился цинизму на своем горьком опыте, – ответил он. – Так что там, в нуль-зоне?

– Последнее оружие Кинрик, – сказала она. – Монстр в клетке. Демон настолько ужасный, что, когда она его поймала, Капитан Джеральд сообщил об этом лишь горстке людей. А когда Аласдер стал Командором, он скрыл существование монстра даже от своих детей – он боялся, что они применят эту информацию против него.

– То есть он боялся тех, кого создал.

– Может, и так, – улыбнулась она. – В любом случае Кинрик поймала двоих. Одного она разобрала на части, которые превратила в самые разные вещи. Второго она посадила в клетку – он должен был стать ее резервом.

– Она его использовала, – сказал Гэвин и изогнул шею, чтобы посмотреть на Самаэля. – Ангел яда, ты в самом деле готов поклясться в том, что не знаешь об этом творении твоей хозяйки?

– Мои воспоминания неполны, – сухо ответил Самаэль. – Просвети нас.

Тристен задумался о том, означал ли взгляд василиска, устремленный на Доркас, просьбу. Она не стала прерывать Гэвина, и он продолжил:

– Она модифицировала его так же, как и все, к чему прикасалась, как и все, что она знала. Как сказала Доркас, она превратила его в оружие.

– В то, что можно применить в войне с отцом, – сказал Тристен. – Ну, если кто-то и может помнить об этом…

Гэвин взмахнул крыльями. Глядя на то, как хвост василиска то скручивается, то вытягивается вдоль позвоночника Мэллори, Тристен задумался о том, как выглядит дискомфорт у электроинструмента.

– Это не мои воспоминания, – сказал Гэвин. – И они… также неполны. Значит, у тебя есть путь, который приведет нас туда, Повелительница эдемцев?

– И даже больше, – ответила Доркас. – Мы отчасти восстановили контроль над мускулатурой мира. Я могу поместить вас туда.

– Мускулатурой? – хором воскликнули Мэллори и Самаэль, и Тристен чуть порадовался тому, что не только он ничего не знает.

Доркас прижала ладони к глазам.

– Клянусь священной спиралью! Вы знаете, как мир создает электричество?

Ответом ей стало молчание.

Она вздохнула, а затем принялась объяснять, оживленно жестикулируя.

– В этом участвуют не только реакторы и солнечные панели. Я дам вам подсказку: внешняя поверхность мира покрыта самоисцеляющимися «мускулами» из карбоновых нанотрубок, с помощью которых можно двигать части структуры относительно друг друга.

– Это гениально, – сказал Самаэль.

– Это же не ракетостроение, – скривилась Доркас. – Ну, в каком-то смысле это ракетостроение. Когда мускулатура не задействована, она использует эффекты сокращения и инерции, чтобы генерировать электричество. Тем самым… – она щелкнула пальцами, – позволяя нам освещать мир. А также держать постоянную температуру, хотя в нынешних обстоятельствах я не удивлюсь, если у нас есть проблемы и на этом фронте.

Тристен заморгал, пытаясь совместить автократическую жрицу, с которой, как ему казалось, он общался, с ученым, который появился только что.

На выручку ему пришел Мэллори.

– По нашим данным, несколько систем отказало, и отказы стали причиной катастроф. Когда мы вошли в ваш рай, ангел и инженерный отдел работали над тем, чтобы остановить каскад отказов. Возможно, что теперь ущерб уже удалось устранить.

– Ты доверяешь своим хозяевам… Это так трогательно.

– Доркас, меня по-прежнему тревожит один вопрос, – сказал Тристен. – Прибыв сюда, мы увидели в шлюзе царапины. Словно вы выбрасывали мусор.

Она скорчила гримасу.

– Жертвоприношения, – сказала она. – Кое-кто из нас верит, что Врага нужно задабривать.

– А, понятно, – сказал Тристен и, отчаянно мечтая сменить тему, добавил: – Так когда мы доберемся до вашего транспорта?

– Мы уже в нем, – ответила Доркас. – Более того, если ты посмотришь вперед и вверх, то увидишь, что мы уже почти прибыли.

Тристен изогнул шею. За тоннелем из деревьев он разглядел четкий овал шлюза.

– Мы движемся.

– По крайней мере, по отношению к остальному миру, – сказала Доркас и помедлила, поднеся руку к замку, распознающему ДНК. Она прижала к нему ладонь, и дверь скользнула вбок. За дверью оказалась стандартная пустая кабинка.

В голове Тристена мелькнула мысль: Доркас вполне может просто заманить их туда и отправить в космос, но ведь в любом случае он и Мэллори вполне могут продержаться в объятиях Врага в течение нескольких секунд.

Он повернулся к Доркас и сказал:

– Спасибо. Если мы выживем…

– Ты будешь на связи, – закончила она и, коснувшись его правого плеча, встретилась с ним взглядом. – Удачи тебе. Думаю, ты еще долго будешь горевать, Тристен-Тигр. Но, надеюсь, что не слишком сильно.

♦ ♦ ♦

Когда они прошли через шлюз и лицо Доркас исчезло за дверью, Гэвин обнаружил, что стал жертвой эмоций, которые слишком сложны для незамысловатого электроинструмента. Горе, сожаление, чувство вины, отрешенность.

Это были не его чувства. В данный момент его эмоции включали в себя тревогу и предвкушение того, с чем они могут столкнуться, раздражение, связанное с задержкой, беспокойство хищника. Другие были не поддающимися описанию, болезненными – он знал, что не стоит даже пытаться сделать их своими. Они принадлежали кому-то другому, тому, на кого он похож не больше, чем Нова на Риан или Доркас на Спэрроу. Но вместе с этим знанием пришел и неприятный вывод: за тем, что было до него, тянулся след.

Когда щиты над окнами скользнули вверх, он заметил сетчатые конструкции, которые скользили мимо со всех сторон, а также возвышающуюся над ними стену их места назначения. Это был старый мир, покрытый шрамами и ожогами, выжженный радиацией и частицами туманности. Его сделали чистым и новым. Но внутри было столько историй, столько предательства.

Действительно ли Доркас была таким «чистым листом», каким она хотела себя представить?

Тристен выглядел бесстрастным, и это заставило Гэвина предположить, что его буря эмоций является зеркальным отражением бури чувств, которая разыгралась внутри самого Гэвина. У Гэвина не возникало иррациональных желаний, связанных с всплеском гормонов (и он постоянно благодарил своих создателей за это проявление доброты), но чувства у него все-таки были. Первые исследователи пришли к выводу, что не бывает интеллекта без желаний, и доказали, что бесстрастный искусственный мозг – это конструкт из мифов двадцатого века. Возможно, по человеческим стандартам, симбионты и были холодными и отстраненными, но эмоции у них все-таки были. Без эмоций разум не мог бы существовать.

Гэвин сочувствовал Тристену, и это лишь отчасти было связано с его программой эмпатии. Поскольку каскады скрытых воспоминаний продолжали активироваться, он вспомнил, как много значила Спэрроу для Кинрик. Спэрроу была не просто дочерью сердца Кинрик – Кинрик, как и Персеваль, решила остаться асексуальной, – но также дочерью, которую она сама создала. Предки Спэрроу были скрыты завесой тайны; нужную информацию и навыки Кинрик лично отобрала и заложила в геном.

Затем она скрыла все это от Гэвина, сознательно забыла их, когда решила умереть от руки ее брата Бенедика.

Теперь Гэвин ощущал ее присутствие; она нависала, словно тень за его плечом – человек, которого он не знал, но о котором у него почему-то сохранились обрывочные воспоминания. Он подумал, что она была странным человеком, манипулятором, даже по стандартам семьи Коннов, и что у нее были планы и обязательства, о которых она никому не рассказывала – ни Кейтнесс, ни Кейтлин, и уж точно не ему.

Он не сомневался в том, что сознание убитого инженера не случайно пересадили в воскрешенное тело Спэрроу. И это заставило Гэвина задуматься о том, почему после смерти Спэрроу сохранилось ее тело, но не осталось ни сохраненной копии ее разума, ни даже зачатка личности – и притом сразу после Эпохи перелета, когда такие технологии еще были широко распространены.

Вероятно, она получила такой урон, что память ее колонии отказала. А может, она все-таки создала «семя», но его очистили – либо чтобы разместить в нем фрагмент ангела мира, либо чтобы убить ее.

Несмотря на всю ценность ретроспективного взгляда, сейчас, оглядываясь назад, Гэвин обнаружил, что Кинрик – и даже ее память – не очень ему нравится. Тем не менее его заразили ее теплые чувства по отношению к Спэрроу.

Когда заработал замок внешнего шлюза, василиск устроился на плече Мэллори и решил, что будет помалкивать.

То, что оказалось за шлюзом, выглядело довольно невинно. Гэвин увидел сад – древние каштаны и замшелые камни стен, окружавших двор. Часть картинки занимал угол здания, и когда отряд осторожно вышел из шлюза, органы чувств Гэвина сообщили ему о том, что площадь этого пространства чуть больше полутора акров – крошечный рай, если его вообще можно было квалифицировать как рай. Деревья все еще восстанавливались: по их стволам тянулись широкие извивающиеся трещины. На ликвидацию этого ущерба уйдут годы. У основания деревьев лежали обломки разбившихся трутовиков; как только Тристен и его спутники выбрались из шлюза, им стало ясно, что задняя часть каменного здания тоже обрушилась.

Однако фасад, который был ближе к ним, еще стоял – и через пустые глазницы окон виднелась зеленая листва. Рядом с домом в траве сверкали разноцветные осколки.

Тристен открыл шлем и ускорился, почти перейдя на бег. Самаэль от него не отставал. Мэллори двигался более осторожно, поэтому Гэвину пришлось лишь развести крылья в стороны, чтобы сохранить равновесие.

– Это часовня, – сказал Гэвин.

– Это камень, добытый в шахте, – поправил его Тристен, опускаясь на колени рядом с домом. – Камень, добытый в шахте.

– С Земли? – спросил Гэвин. С силой замахав крыльями, он оттолкнулся от плеча Мэллори и сделал круг над стеной часовни. Да, он видел следы долота, но их довольно часто подделывали. Но когда он приземлился и его когти зацарапали по камню, он почувствовал его мертвенность, его внутренний вес и понял, что ни одна колония не прикасалась к этой штуке. – Его привезли с планеты?

– Представляешь, сколько энергии на это потратили? – В голосе Мэллори было столько благоговения, что Гэвин перегнул шею и посмотрел вниз, но некромант просто опустился на колени рядом с Тристеном и провел длинными пальцами по густой траве. – Ой!

– Осторожно, – услужливо сказал Гэвин. – У разбитого стекла острые края.

– Я заметил, – ответил Мэллори, хмуро разглядывая синие точки на пальцах. – А что такое «стекло»?

– Расплавленный оксид кремния, – пояснил Гэвин. – Очень твердый. Очень хрупкий.

– Очень тяжелый, – заметил Самаэль, выбрав кусок и проводя сквозь него призрачные пальцы.

– Здесь его поставили Строители.

– Это точно изготовили до того, как мир покинул родную систему. – Тристен протянул руку и коснулся камня. Он погладил стену часовни с благоговейной неуверенностью, а затем скорчил гримасу, глядя на свои пальцы. – Это похоже на камень.

– Неудивительно, что у возвращенцев был способ попасть сюда.

– Точно. – Его броня создала бы для него сенсорную сферу, такую же полную, как у Гэвина, но Тристен тем не менее бросил взгляд через плечо, словно ожидая увидеть того, кто за ним наблюдает. – Это частица того, чем мы были. Она выглядит такой…

– Примитивной? – спросил Гэвин.

– Хрупкой, – возразил Самаэль. – Кому-то нужно попробовать выйти на связь с Новой.

– Я уже пытался, – ответил Тристен, и Гэвин почувствовал, как границы его сознания щекочет внимание со стороны другой колонии. – Контакта по-прежнему нет. Пошли. Времени мало.

– Времени мало, – согласился Гэвин. – И что-то идет сюда.

♦ ♦ ♦

«Что-то» оказалось знакомой лохмато-горбатой фигурой размером чуть больше мастифа. Когда они подошли к ней, Тристен легко узнал мамонтенка, которого по его настоянию освободили из ловушки. Мамонтенок ждал их у дальнего шлюза, за брешью в стене сада. Он поднял хобот, словно нюхая воздух; под завесой из длинной шерсти мигали его маленькие глазки.

– Он увязался за мной и шел до самого дома, – сказал Самаэль. – Можно я оставлю его себе?

Тристен свирепо взглянул на ангела.

– Скажи мне правду. Ты в самом деле не знаешь, как это существо попало сюда и как оно обогнало нас?

– Не знаю, – ответил Самаэль, и по всем признакам было видно, что он говорит серьезно и искренне. Хотя солгать своему Первому помощнику ангел не мог. В теории. – Но мамонт – возвышенный, и даже более чем. Я даже отсюда ощущаю границы его колонии.

– Именно это я почувствовал там, у часовни, – подтвердил Гэвин. – Он ждет нас.

– Мы живем в странном мире, – сказал Тристен. Это была одна из любимых фраз его матери. – Давайте посмотрим, что ему нужно.

Они пробрались через пролом в стене. Тристен шел впереди, положив ладонь на рукоять меча. Он пытался двигаться изящно, но теперь, когда эйфория слабела, он чувствовал, что его руки и ноги становятся жесткими. Он ощущал нанесенный кобрами урон, который его колония еще не ликвидировала.

Тристен остановился в нескольких шагах от мамонтенка и протянул к нему раскрытую ладонь. Мамонтенок постучал по ладони хоботом; похожие на пальцы выступы задвигались по ладони. Руку Тристена обдул теплый влажный воздух.

– Привет, – сказал Тристен.

Юная самка мамонта открыла рот и сказала:

– …

Мэллори заморгал и, повернувшись к мамонтенку, поднял руку.

– Тристен.

– Что это за звук?

– Язык, – ответил Мэллори. – Тот самый Язык. Ты его не понял?

Быть может…

– Да, – ответил Тристен, понимая, что означали эти слова. Сам не зная как, он это понял.

– Откуда ты это знаешь?

– Я наполнен мертвецами, – сказал Мэллори.

Ой.

Некромант продолжил:

– Книга Иова, сорок первая глава. Стихи тридцать два и тридцать четыре[7]. Ты их знаешь.

– Наизусть, – согласился Тристен, но все-таки позволил Мэллори прочитать их.

– Он оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным.

Самаэль, который стоял молча, наклонив голову набок, резко распрямился, словно плохо управляемая марионетка.

– Это ключ. Запомни его.

– Ключ? – Тристен посмотрел на ангела и нахмурился – так сильно, что его лицу стало неприятно. – От чего?

Ангел развел руки в стороны; его жидкие светлые локоны зашевелились, словно своим движением он поднял ветер.

– Эта информация еще не разблокирована в моей программе, – сказал он. – Но я готов биться об заклад, что это знает мамонт.

– Супер, – сказал Гэвин. – Но что нам, черт побери, делать с мамонтом?