«Только как же, спрашиваю, после того человек-то? Без Бога-то и без будущей жизни? Ведь это, стало быть, теперь все позволено, все можно делать?» «А ты и не знал?» – говорит. Смеется. «Умному, говорит, человеку все можно…»

Шагая рядом с Самаэлем в окружении змей и их опекунов, Мэллори наклонил голову и шепнул на ухо Тристену:

– Вам не кажется, что мы не случайно встретили именно этих людей здесь, и именно сейчас?

– Провидение, – шепнул Самаэль с другой стороны.

Тристен опустил руку на рукоять «Веселья» и издал негромкий сдавленный звук. Змеи были глухими, поэтому фокус заключался в том, чтобы говорить настолько тихо, чтобы не привлечь внимание Доркас и ее людей, но так, чтобы слышал Самаэль. К счастью, у ангелов превосходный слух.

– Или вмешательство менее божественной силы. – Меч что-то забурчал про себя – довольный, словно кот. Неужели он намеренно привел Тристена к Доркас? Он настолько разумен? Тристен вздохнул. – Мэллори был прав, – признал он.

– Я пытался об этом не упоминать, – фыркнул Мэллори.

Самаэль выразительно поднял брови и наклонил голову, словно признавая, что Тристен одержал крошечную победу.

– Возможно, что божественность – в глазах смотрящего, Тристен Конн. На сколько процентов бог должен изменить ход событий, чтобы люди признали это божественным вмешательством? Кстати, мне кажется, что вы не очень нравитесь этим людям.

Тристен мог не смотреть по сторонам: он и так знал, как напряженно следят за ним фермеры.

– Если они – возвращенцы, то на это у них есть причина, – ответил он.

– А если они – не эдемцы? – спросил Мэллори, подойдя поближе.

Тристен удивленно поднял брови, глядя на некроманта.

– Этот термин я не слышал уже несколько веков.

Губы Мэллори изогнулись и сжались.

– Вы мало тусовались с возвращенцами. Вам стоит побольше узнать о том, что вы презираете. Возможно, это окажется познавательным.

– По-моему, я уже достаточно познал.

– Вы не ответили на вопрос. Если они – не эдемцы, то почему они считают вас врагом? – спросил Мэллори.

Тристен посмотрел на негнущуюся спину шедшей впереди Спэрроу – Доркас – и заставил себя не отворачиваться и не отводить взгляд.

– Я старый.

Мэллори, возможно, и не понял, но Самаэль одобрительно хмыкнул. Потому что это Самаэль, а Самаэль тоже старый, и ему не нужно ничего объяснять. Время идет, и, если его прошло слишком много, враги могут появиться у каждого. Даже – особенно – у Конна.

Уголок рта Самаэля, закрытый волосами, изогнулся вверх.

– Пусть враги ваши будут интересными.

– Так говорил мой отец.

– Ваш отец… – улыбка стала явной, – был интересным врагом.

– Да, – Тристен потер ладони кончиками пальцев, заставляя броню скрежетать. – Я помню.

Их вели словно осужденных на казнь. Это не было пустое сравнение; однажды Тристен уже шел на казнь, хотя и не играл главную роль в том представлении. Более того, сейчас с ним были и те, кто составил ему компанию в прошлый раз.

Но эта процессия длилась дольше, и они прошли по всей долине между высокими, разорванными в клочья и покрытыми мхом стенами. Дыхание тумана окутывало сцену пеленой нереальности, особенно когда они добрались до поднимавшегося над долиной поселения, окруженного персиково-золотыми стенами. На нижних уровнях росли изящные лаймы и лимоны с зеленой корой, и Тристен затаил дыхание, вдохнув их запах. Отдельные постройки уходили вверх на десять метров и даже больше, и самая большая из них заканчивалась тем огромным блестящим сине-зеленым шаром, слабо подсвеченным изнутри. Потоки воздуха создавали рябь на стенах, а кое-где заставляли клапаны приподниматься над отверстиями, и становились видны мужчины и женщины, работающие за ткацкими станками или у кухонных плит. Они поднимали взгляд на процессию, и каждый, кто мог бросить работу, подходил, чтобы немного пройти рядом с извивающимся ковром из змей.

Звук хлопающих крыльев предупредил Тристена за миг до того, как тяжелое тело Гэвина ударило в его плечо, поэтому Тристен успел подготовиться. Василиск легко обвил хвост вокруг его шеи, чтобы сохранить равновесие, и уселся; зашуршали перья, а под хохолком блеснуло что-то голубое.

– Влажный тропический лес, – сказал Гэвин. – Как думаешь, плантации кофе у них есть?

– По-твоему, они торгуют с внешним миром?

Василиск пожал плечами; твердые теплые перья коснулись уха Тристена. Разговаривая с ним, Гэвин использовал связь между колониями – через физический контакт, который казался невинным.

– Думаешь, без него они бы выжили? – Когти с силой сжали бронированное плечо Тристена – настолько крепко, что Тристен испугался, выдержит ли броня. За прикосновением последовало быстрое движение клювом сквозь прядь волос, которая выбилась из косички.

– Трис, ты идешь так, словно все еще несешь ее гроб.

Тристен пошатнулся и едва не упал, но удержался на ногах, неуклюже взмахнув руками. Он повернул голову, и если бы веки Гэвина не были крепко зажмурены, то посмотрел бы прямо в глаза василиска.

– Что? И чей же это гроб?

Гэвин вытянул шею и покачал головой, словно хотел стряхнуть воду с перьев.

– Я просто… знал это.

Ну, конечно, знал.

Копить злость на мертвецов не было смысла, и к тому же Гэвин не виноват в том, что в него что-то вложили. Тристен потянул за кончик хвоста василиска и заставил себя говорить легко, беззаботно – так, как говорил бы с отцом, не показывая своих слабых мест.

– Если учесть тот факт, что цель данного задания – вернуть труп моей внучки…

Арианрод. Он должен был произнести это имя, но это слишком личное. Это было бы слишком важным признанием.

И все же. Арианрод. Тристен думал, что в ее случае Аласдер приложил особенно много усилий, чтобы сделать из нее своего слугу-чудовище. Отец вполне мог отомстить за мелкую обиду, а контролировать родителей с помощью детей было в традициях семьи.

Но это знание не помогало унять боль.

Тристен прикусил щеку, чтобы местные не видели, как он трясет головой, словно упрямый пес. Они по-прежнему молчали, даже когда к ним присоединились другие, поэтому он слышал только свои и их шаги по засыпанной гравием дорожке.

– Ну что, мы снова в похоронной процессии, – сказал он, потому что они приближались к сделанной из ткани часовне с высоким минаретом.

Гэвин фыркнул.

– Снова?

– В тебе просыпаются воспоминания, верно? Машинные воспоминания?

– Машинные воспоминания – это все, что у меня есть, – ответил василиск. – Не знаю, кого ты узнал, но это был не совсем я.

– Это был не совсем не ты, – сказал Тристен. Но он не вставил имя – Кинрик, которое проплывало по его сознанию. Только две сестры называли его «Трис», и только одна из них решила бы сохранить свой призрак в машине.

– Знания – не идентичность, – сказал Гэвин. – Особенно если знание расколото, словно армия ангелов, и нет ни одного человека, который мог бы добавить к нему контекст. Это было в другой стране, и к тому же девка уже умерла.[5]

– Что?

– Не важно, – сказал василиск, когда их завели в павильон. – Это текст, который я однажды прочел – в ту пору, когда у нас была библиотека.

♦ ♦ ♦

Внутри павильон был освещен прохладным разноцветным светом, который падал сверху и лежал, не отбрасывая тени, на коврах и подушках, размещенных на земле так, чтобы это было похоже на пол.

– Они – кочевники, – сказал Мэллори за спиной Тристена.

Тристен позволил себе кивнуть, давая понять, что он услышал.

– Бери то, что нужно, сажай то, что понадобится позже, и иди дальше. Так их сложнее найти.

– Молчи, – сказала Доркас.

Она отошла от них, пружинисто ступая по ковру, и забралась по наклонным плоскостям на платформу. Кобры, которые вползли за ними в павильон, не последовали за ней, а сомкнули кольцо перед Тристеном и поднялись на длинных телах. Они выглядели заинтересованными, но их грозные капюшоны были плотно свернуты. За кольцом змей выросло более крупное кольцо из фермеров.

Зайдя под сине-зеленый балдахин, украшенный золотистыми шнурами, Доркас повернулась и посмотрела сверху вниз на Тристена.

– Тристен Конн, – сказала она, – подойди.

Тристен шагнул вперед, но не стал подходить слишком близко к Доркас и ее змеям. Его броня, возможно, и справится с холодом Врага, но он не хотел испытывать ее на прочность в поединке с клыками модифицированных кобр. Он остановился в нескольких метрах от помоста.

Он почувствовал, как Гэвин, сидевший на его плече, развел белые крылья, чтобы сохранить равновесие; перья коснулись головы Тристена. Он положил ладонь на рукоять «Веселья». Меч так сильно хотел идти к Доркас, что почти тащил его вперед. Тристен крепче сжал навершие. Возможно, какой-то атавистичной частью мозга Доркас помнила, что, когда была Спэрроу, владела этим клинком.

Нейронные проводящие пути поизносились в процессе использования. Если она коснется меча рукой, вспомнит ли та часть, которая когда-то была его дочерью – ее физическая часть, – о том, какие ощущения вызывал у нее этот клинок? Вспомнит ли ее тело, как она пользовалась им, она – не знавшая себе равных в фехтовальном искусстве, которая превзошла даже свою мать, учившую ее?

Тристен подумал о том, хочется ли ему услышать ответ «да» или «нет». Он также подумал о том, не ждет ли Доркас, что он заговорит. Но даже если так, он понятия не имел, что ему нужно сказать.

Позади него по ковру заскребла чешуя. Броня сообщила ему то, что он уже знал: кобры отрезают его от остальных. Они не могли причинить вреда Самаэлю, и Мэллори тоже не был беззащитным, но это было слабое утешение.

Доркас по-прежнему разглядывала его, позволяя молчанию затянуться, и ее лицо было невозмутимой маской, словно у жрицы. Тристен задрал голову, словно подставляя лицо свету корабельных звезд.

На Доркас была только просторная блуза и заляпанные грязью рабочие штаны, закатанные вверх так, что виднелись ее тощие лодыжки.

Этот вид причинил Тристен такую же боль, как если бы перед ним появилась Царица небесная. И все-таки он выжидал, цепляясь за сделанный вдох и успокаивающий мысленный образ тусклого зеленого света, словно они могли его защитить. Но ничто не могло исправить прошлое.

Доркас сделала вдох и от этого, казалось, увеличилась в размерах. Молчание распространялось вокруг нее, словно волна на поверхности пруда, и даже змеи, похоже, шуршали тише. И когда тишина стала давящей, когда все остальные тоже затаили дыхание, голос Доркас покатился вперед, звеня, словно у проповедника или государственного деятеля.

– Тристен Конн, – повторила она. – Что ты ответишь на обвинение?

Именно таких слов он и ждал от нее, но эта игра ему была знакома.

– Какое обвинение?

– Измена, – сказала она. – Тайный сговор. И самое подлое – убийство родича.

Он не подарит ей победу, кивнув или поморщившись. Это не Спэрроу. Изменить это восприятие довольно легко, отредактировать своего симбионта так, чтобы он видел ее – по-настоящему видел ее, – как нового, чужого человека. Но это означало, что Тристен навсегда отказывается от возможности снова увидеть Спэрроу.

Мэллори двинулся вперед; Тристен узнал бы об этом и без брони: он услышал, как в ответ раздалось громкое шипение. Тристен вытянул левую руку, оставляя правую на рукояти меча, и жестом приказал некроманту отступить.

– Тристен, – сказал Мэллори.

Он бросил взгляд через плечо, подавляя все возражения.

– Невиновен. Какое право у тебя предъявлять обвинения?

– Это право выжившего, – ответила она. – Сложи оружие, сэр Тристен, и оставь позади своего зверя-фамилиара. Знай: если он будет действовать от твоего имени, мы уничтожим и его, и твоих спутников.

– Этот меч принадлежал твоей матери, – сказал Тристен. – И тебе – в прошлой жизни. Если мы предположим, что я признаю твое право судить меня, неужели ты заставишь меня бросить его, словно мусор?

– Так отдай его своему фавориту.

Властным кивком она указала на Мэллори. Тристен не мог понять, что прозвучало более драматично – насмешливое фырканье Мэллори или Самаэля. Фырканье Гэвина прозвучало громче всего – просто потому, что он был ближе.

Тристен не убрал ладонь с рукояти меча и не стряхнул василиска с плеча. Они могли бы дать бой, если нужно, но он бы предпочел обойтись переговорами. Где бой, там есть риск потерпеть поражение, и от успешного завершения миссии Тристена зависела судьба всего мира. И если он правильно оценил язык тела Доркас, она чувствовала себя вполне уверенно, угрожая ему.

– Мы – странствующие рыцари, выполняем приказ Капитана, – сказал Тристен. – Ты дашь нам пройти.

– Какое нам дело до Капитанов? – горько улыбнулась она. – Надеюсь, ты понимаешь, что Командоры интересуют нас еще меньше. Мы исполняем волю Божью.

Учитывая свой личный опыт общения с Командорами, Тристену не очень-то нравились моральные принципы, на которых строилась его позиция. Однако других у него не было.

– Но для тех из нас, для кого Капитаны – или Командоры, если угодно – важны, измена заключается в неповиновении их законным приказам, – его зубы заскрежетали, и он намеренно расслабил мышцы лица. – А по вкусу нам эти приказы или нет, не важно.

– Значит, хороший солдат выполняет плохие приказы? Любой преступник выберет свободу.

– Задерживать меня – не самое мудрое решение. Судьба самого мира зависит от того, пройдем ли мы или нет, Повелительница эдемцев.

Она наклонила голову набок и пожала плечами.

– Судьба этого космического корабля волнует меня очень мало, – сказала она. – Он – не мир, и называть его «миром» – значит оскорбить дух всех настоящих, живых миров. Назовешь ли ты жестянку своей матерью?

Тристену показалось, что он не потер виски от разочарования только потому, что ему бы помешали латные перчатки.

– Я настаиваю на том, чтобы ты отпустила моих спутников.

– Разве над правителями нет высших сил? – спросила она. – Разве нет моральных авторитетов, которые главнее плохого короля?

Мэллори пошевелился, заставив змей предупреждающе зашипеть. Самаэль перебросил свои наполовину материальные волосы себе за спину; клочки сухой травы зашуршали.

– Госпожа, возможно, такие высшие силы существуют. Но ты простишь меня, если я скажу, что для меня ты – не одна из них. Человек должен руководствоваться собственной совестью.

Она вздрогнула, и он подумал о том, не ранили ли его слова слишком сильно. Но она вытянула руку вперед, и этот жест заставил змей между ней и Тристеном подняться. А затем ровным голосом она произнесла:

– И ты, сэр Тристен, слушал голос собственной совести?

Тристен посмотрел на мертвое, чужое, воскрешенное лицо своей дочери и покачал головой.

– Мои отношения с собственной совестью никого не касаются. Я не признаю твоей власти. Я не предстану перед твоим судом.

Она выпятила губы. Ему показалось, что ее лицо было скорее расстроенным. Она сказала:

– О, как будто у тебя есть выбор, сэр рыцарь. Не бойся. Твоим спутникам не причинят вреда.

Он коснулся рукояти меча, который все еще висел на его поясе. Змеи качнулись вперед, но он не убрал руку. Это была не угроза, а предложение. Кто бы ни жил сейчас в ней, но Тристен узнал это лицо, этот твердый взгляд. Он не думал, что сможет сражаться с ней.

– Я сказал, что когда-то этот меч был твоим.

– Не моим, – неужели она покачала головой с легкой печалью? Сложно сказать, когда ты хочешь верить, что в самом деле уловил эту печаль.

– Предлагаю сделку, – сказал Тристен. – Я предстану перед твоим судом, если ты примешь эту вещь из моих рук.

– Тристен! – воскликнул Мэллори.

Тристен позволил протесту скатиться по броне и улететь прочь. Все это время он смотрел прямо в глаза Доркас.

– Мы могли бы сразиться, – сказал Тристен. – Да, у тебя много ресурсов, Повелительница эдемцев, но легко тебе не будет.

Конечно, это была ловушка, и она это знала. Ее брови поползли вверх, ее зрачки сузились. Но это была ловушка и для него.

Она медленно кивнула.

Тристен повернул голову к Мэллори и Самаэлю, которые стояли бок о бок. Гэвин закачался на его плече; большая птица сгорбилась и переступила с ноги на ногу.

– Не нападайте на них, – сказал Тристен, не сводя взгляда с Мэллори. Ему вдруг показалось, что по-настоящему нужно беспокоиться именно за Гэвина, поэтому он поднял перчатку и коснулся крыла василиска. – Не нападайте на них. Не убивайте ее. Я сам разберусь.

Мэллори, стиснувший зубы, мрачно кивнул.

Тристен повернулся к женщине, которая облачилась в кожу его дочери.

– Покажи все, на что способна.

Когда она махнула рукой, змеи бросились в атаку.

♦ ♦ ♦

Персеваль погрузила ноги в фиалки, откинулась на спинку капитанского кресла и посмотрела на небо, словно могла разглядеть за ним ночь.

Не «словно». Она могла бы увидеть эту ночь, если бы захотела.

Ей нужно было просто раздвинуть свои границы обзора, переместить их туда, где ее физические глаза уже не работали, погрузиться в сеть сознания ангела. В медленно сокращавшееся сознание ангела, которое, насколько было известно Персеваль, уничтожала волна расширяющихся нуль-зон.

Она бы предпочла пройти по канализации. Не потому, что содержала эта сеть, но кого. Допустить такой уровень близости с чужим человеком, с машиной и так сложно – а с машиной, которая содержит в себе мечты и воспоминания такого близкого ей человека, как Риан…

Каждый контакт с матрицей требовал огромного усилия воли, напряжения такого рода, которое она могла поддерживать лишь периодически. Она никогда не нуждалась в любовниках. Ей никогда не хотелось впустить кого-то в свои границы – разве что в детстве, когда она была слишком маленькой и зависимой, чтобы настоять на своем.

Персеваль сама решила ослабить эти границы для Риан, поскольку Риан доказала, что готова их уважать. Но сейчас происходило нарушение границ, их уничтожение – такое мощное, что ей захотелось разорвать свою кожу ногтями и выбраться из нее.

Если учесть то, кем она стала, то, возможно, она могла бы сделать и это. И выжить. Я сбросила свою кожу. И если от этого стало бы лучше, то Персеваль потратила бы на раздумья не более наносекунды. Но нарушение границ происходило изнутри, и она выбрала это – из чувства долга – по своей воле.

В ней шумело столько голосов. Они боролись за то, чтобы говорить ее губами, двигать ее конечностями.

Персеваль надеялась, что когда-нибудь привыкнет, что ей станет легче. Что она перестанет волноваться насчет частной жизни, границ, своей собственной целостности. Она думала, что в противном случае просто не сможет жить.

Персеваль сделала глубокий вдох, закрыла глаза и вышла за пределы собственной кожи.

Нова был там – он молча ждал, не менее сознательный, чем любая атмосфера, в которой есть колония. Персеваль глубоко вздохнула, ее пульс участился, и по кончикам пальцев распространилось покалывание. Она понимала, что это психосоматическая реакция, и поэтому отключила ее; ей не хотелось ни на что отвлекаться и вспоминать о том, что у нее есть физическое тело, ведь с мыслями о нем было связано слишком сильное искушение вернуться в тело и остаться нем.

Неудивительно, что Капитаны становятся странными.

– Покажи мне наши границы, Нова.

Нова открыл пути, и Персеваль двинулась по ним с той же легкостью, с какой раньше раскрыла бы свои крылья. Она проникла в ангела, растянулась до границ его зоны контроля, и они вызвали у нее колючее, едкое ощущение – словно кто-то грыз его края. В микромасштабе разгорелась война, там шла схватка не на жизнь, а на смерть. Но она отличалась от той, которую Персеваль пережила, когда ангел сражался с ангелом. Это была война на истощение.

– Они не наши, – сказала Персеваль и задумалась о том, почему ангел этого не заметил.

– Что «не наши»?

– Не наши колонии. Они – это не ты. Даже близко не похожи. И, Нова, они не занимаются перепрограммированием твоей колонии. Они проникают в каждую пылинку, чтобы она воспроизводила другие пылинки – похожие на их пылинки, а не на наши. Это вирусы.

♦ ♦ ♦

– На самом деле я почти уверена, что они не… не из нашего мира. А Нова этого не видит, – сказала Персеваль, указывая на голографический монитор, на котором неуверенно извивалась сине-оранжевая схема.

Кейтлин сложила руки на груди и нахмурилась, со смесью тревоги и гордости обдумывая слова дочери – Капитана.

– Она даже не понимает, что они существуют, – продолжала Персеваль. – Но если задуматься хоть на минуту, становится ясно, что это очень знакомая модель.

– Вирусы-индукторы, – сказала Кейтлин, бросая взгляд на Джустьена.

Она заменила его простые оковы на серебристую цепь из нанотека, которая позволяла ему работать, а ей – сохранять контроль над ним. Он принял эти перемены с достоинством. Понимая, что ее недоверие вызвано обстоятельствами исчезновения Арианрод, Джустьен заявил, что эта мера предосторожности оправдана.

– А идти мне все равно некуда, – сказал он тогда.

Сейчас он встретился с ней взглядом и кивнул.

– Вирус-индуктор, да. Или простой, старомодный вирус. Не сконструированный. Интерфейс твоего ангела не может даже ощутить присутствие этих объектов?

Аватар Персеваль покачал головой.

– Чувствует она их нормально. Она, похоже, не замечает, что их чувствует, если ты понимаешь, о чем я.

Кейтлин нахмурилась. Она понимала и то, на что Персеваль намекала. Что-то в унаследованных ангелом программах заставляло ангела не обращать внимания на данную структуру колонии и отдельные частицы, из которых она состояла.

– В Нове содержатся инструкции игнорировать заражение.

– Да, – сказала Персеваль. – И инструкции забыть, почему ей приказали его игнорировать.

– Похоже, это какое-то радикальное оперативное решение, – мягко заметила Кейтлин, потому что рядом не было Бенедика, который сказал бы это за нее. Руки, сложенные у нее на груди, грозились превратиться в смирительную рубашку. Она заставила себя опустить их. – Если ты программируешь ангела, зачем заставлять его игнорировать… проникновение чужеродного нанотека?

– Саботаж, – немедленно ответила Персеваль.

Но Джустьен покачал головой.

– Подавление иммунитета. – Когда женщины – находящаяся рядом и проекция – повернулись к нему, он добавил: – Так делают, чтобы трансплантат прижился. Сначала нужно сделать так, чтобы тело хозяина перестало его атаковать.

– Ясно. И тебе, Джустьен, что-то известно про то, что, возможно… трансплантировали… в мой мир?

На его щеках вспыхнул синий румянец.

– Не особо. Но… – наноцепи зашуршали, когда он, явно испытывая дискомфорт, заерзал за своей консолью.

– Выкладывай.

Он посмотрел на нее, словно испуганная жертва, но ей не показалось, что он намеренно уходит от ответа.

– Главный инженер, речь о вашей сестре.

– Ну разумеется, – сказала Кейтлин и закатила глаза так, что почувствовала, как натянулись мышцы. – Даже боюсь спрашивать, какой именно.

– Кинрик, – ответил он и повернулся к Персеваль, а Кейтлин поморщилась от дурного предчувствия. – Капитан, принцесса Кинрик была директором биосистем и биоинженерии, а также главным специалистом по симбионтам. Первые колонии были созданы по ее проекту. Как и многие симбионты первого поколения, и сконструированная фауна. Корабельные рыбы, попугайчики… некоторые плебеи.

– И вирусы-индукторы, – сказала Персеваль довольным голосом человека, который только что успешно объединил обрывки информации в единое целое.

– И вирусы-индукторы, – подтвердил Джустьен. – Да. Поэтому я ставлю на то, что где-то остались результаты ее работы. Возможно, оружие, которое она собиралась применить против Аласдера Конна. Когда вы трое… – он тактично умолк.

– Попытались свергнуть отца, – закончила за него Кейтлин. – Не бойся, об этом можно говорить.

– Ее называли Кинрик-Волшебница, – извиняющимся тоном сказал он. – До вашего рождения.

– И после него тоже, – улыбнулась Кейтлин. – Но если бы она обладала подобным оружием, навигатор, то никогда бы не поведала о нем мне.

– Возможно, оно еще не было готово. – Джустьен махнул рукой в сторону монитора. – Возможно, ему нужно было больше времени, чтобы эволюционировать.

Персеваль потерла губы.

– Ну, теперь эти штуки точно готовы, черт побери. Они пожирают мой корабль. И ему это сильно не нравится.

Это заставило Кейтлин вспомнить о еще одной проблеме, о которой она, как Главный инженер, должна была поставить в известность Капитана. К счастью, этот вопрос был чуть более легким. Откашлявшись, она сказала:

– Ты заметила, что не можешь выбрать местоимение?

– Что, мама? – Зеленые глаза, которые из-за бритой головы Персеваль казались огромными, распахнулись.

– Я про Нову, – пояснила Кейтлин. – Ты называешь Нову «он» или «она», но род местоимения меняется от разговора к разговору.

Персеваль нахмурилась – ошеломленно или задумчиво.

– А это плохо?

– Это симптом, – уклонилась от ответа Кейтлин. – Это говорит мне о том, что Нова по-прежнему интегрируется и что отдельные личности создают смятение, неправильные сигналы и неуверенность, о чем ангел может не подозревать. Благодаря связи с Новой это достигает тебя. Ты, как руководитель, должна помочь ей пройти процесс интеграции.

– Ясно, – сказала Персеваль, потирая руки. – И что именно это означает?

Кейтлин вздернула голову.

– Капитан, это означает, что ты должна решить, кем она должна стать.