Достоевский писал: «Если Бога нет, все дозволено», и это – отправная точка для экзистенциализма… И если Бога нет, у нас нет ни ценностей, ни повелений, которые могли бы узаконить наше поведение… Нас без каких-либо объяснений бросили. Вот что я имею в виду, когда говорю, что человек обречен быть свободным.

Цветы орхидеи, похожие на головы гидры, выглядели нежными, но щупальца казались не менее прочными, чем карбоновое моноволокно. И от Бенедика не укрылось то, что, пока один цветок не сводил взгляда с него, сместив лепестки вверх и вперед, словно напрягаясь от повышенного внимания, другие четыре драконьи морды гнулись на длинных стеблях, отводя лепестки назад, словно рептилии, которые прижимают к телу свои воротники. Они были похожи на гончих, которые нюхают след, и Бенедик действительно увидел, как одна из них метнулась вперед, схватила застывшую, поджаренную микроволнами «пиявку» и заглотила ее, дергая головой. Стебель под головой постепенно расширился.

Пока Бенедик наблюдал за этим, встревоженный и завороженный одновременно, цветок, который продолжал следить за ним, нежно коснулся его лица и сказал:

– Киберпиявки были специально запрограммированы, чтобы охотиться на вас. Почему?

Теперь, когда Бенедик понял, что нужно искать, он заметил, как некоторые из клубневидных стеблей за плоскими листьями расширяются и сжимаются, показывая тонкие прозрачные зеленые мембраны между темными ребрами. Дыхание орхидеи было сладкое, освежающее – не ароматизированное, но насыщенное выдохнутым кислородом. Бенедик сделал глубокий вдох, чтобы очистить мысли.

Он не знал ответа, но ему показалось, что вполне может угадать. Если не уверен, тяни время.

– Моя сестра жива?

Еще две головы – или два цветка – повернулись, чтобы посмотреть на него, воинственно выпятив зубастые верхние губы. Цветы приблизились к нему и принялись раскачиваться вверх-вниз, словно обнюхивая его. Он разглядел клыки – острые кривые шипы шести-восьми сантиметров длиной. Похоже, что в бою они станут вполне достойным оружием.

– Сестра? – спросила орхидея, шипя, словно дракон. – Другое млекопитающее?

Ее меха работали даже тогда, когда она не говорила. Бенедик также заметил, что ароматы орхидеи менялись, похоже, синхронно с вдохами и выдохами. Может, их язык основан на запахах?

Для общения на дальних дистанциях он не очень подойдет. Но, с другой стороны, от ее шепота тоже мало пользы.

– Другое млекопитающее, – подтвердил Бенедик. – Она жива?

Его орхидея – фиолетово-желтая, полосатая – изогнула один из стеблей, словно для того, чтобы посоветоваться с бело-алой пятнистой орхидеей, которая удерживала Челси. Три других цветка оставались наведенными на Бенедика, а пятый по-прежнему обнюхивал окрестности, выискивая куски мяса.

Челси, схваченная второй орхидеей, подняла голову; от напряжения на ее шее проступили жилы. Ее голова немного покачалась и упала назад, но Бенедик заметил, что Челси моргает. Ее горло работало.

Ее губы двигались. Орхидея, поддерживавшая ее, сместила кольцо щупалец, чтобы осторожно поставить голову Челси прямо. Челси сделала еще один вдох и пробормотала по слогам:

– Жить буду. Пошло оно все на хер.

Бенедик сочувственно поморщился. Под воздействием светло-зеленой пены ожоги на ее лице, похоже, заживали быстрее, но когда она скорчила гримасу, кожа вокруг них поднялась сухими буграми. Даже ее симбионт не сумеет побороть такую боль.

Челси посмотрела по сторонам, и гримаса на ее лице сменилась выражением легкого недоверия: Челси увидела, кто именно спас их – или взял в плен.

– Привет, э-э… люди-орхидеи.

Было ли это шуршание листьев смехом?

– Млекопитающие, вы не ответили на вопрос, – прошелестело растение, сжимавшее Бенедика. – Чем вы заслужили подобную засаду?

Бенедик посмотрел на Челси. Она бросила на него взгляд из-под ресниц и каким-то образом сумела изогнуть губы – это, вероятно, должно было изображать храбрую ухмылку, но на самом деле было похоже на маску ужаса.

Ему причиняло боль ее невероятное сходство с Кейтлин – Кейтлин из тех времен, когда он и она все еще были молодыми, смелыми и невежественными. Ему было больно, потому что он любил дерзкую и самоуверенную Кейтлин, а теперь она уже не такая. И он, Бенедик, тоже изменился.

– Мы – странствующие рыцари. Мы преследуем беглую преступницу, – ответил Бенедик. – Организовала ли засаду она или нет, я точно не знаю. Но я бы предположил, что это она или ее союзники.

– Значит, такова ваша цель? Вы просто проходите мимо?

Он не сразу понял, что на этот раз к нему обращается вторая орхидея. Их шепчущие голоса, если это можно было назвать голосами, казались идентичными.

– И собираем провизию по пути, – уточнил Бенедик, вспомнив про грибы и яйца в рюкзаке.

– Вы едите растения, – сказала орхидея.

Бенедик пожалел о том, что у голоса нет тона, который позволил бы угадать ее настроение – ужас, гнев или простую невозмутимость. Бенедик повернул голову, чтобы многозначительно посмотреть на лежащую рядом мертвую киберпиявку.

– А вы едите животных. Я не допускаю, что вы можете добровольно поглощать разумных существ. – Бенедик помедлил, а затем посмотрел прямо в глазные пятна ближайшей орхидеи. – Я прав?

Шуршание – звук, который издают шипастые, широкие, бронированные листья, совершая быстрые круговые движения, прижимаясь к другим листьям. Это точно был смех.

– Умное млекопитающее, – сказала орхидея. – Существа-которые-говорят не должны вкушать плоть существ-которые-говорят. Все так. Может быть, ты – нравственное животное?

Ее слова заставили его задуматься. Бенедик предположил, что намерения его действительно этичны, хотя методы – не всегда.

Орхидея, кажется, не проявляла нетерпения, пока он думал. Вероятно, растения по природе своей терпеливы.

– Может быть, – согласился он.

Петли орхидеи слегка ослабли, хотя по-прежнему поддерживали его конечности. Одно из растений – его растений, подумал Бенедик, ориентируясь по движениям мехов, – спросило:

– Кто ты?

– Я – Бенедик Конн, – ответил он. Теперь щупальца обмякли настолько, что он мог поднять руку и указать на Челси: – Моя сестра – Челси Конн. Мы выполняем приказ Капитана.

– Капитана! – воскликнуло растение. – На корабле есть Капитан?

– Персеваль Конн, – сказал Бенедик, а затем негромко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно, добавил: – Она – мой потомок.

«Что разумные растения могут знать о биологии млекопитающих?» – подумал он. Возможно, термин «дочь» собьет их с толку, а может, и нет – ведь есть же мужские растения и женские. Но затем он вспомнил реакцию орхидеи на слово «сестра». Похоже, растение неплохо понимало значение слова «потомок».

Бенедик почувствовал, как оно сместилось, изменило позу; его пластины листьев раскрылись, превратившись в фантазию из спиралевидных колючек, словно у агавы.

– Отпрыск! – воскликнула орхидея. – Должно быть, ты этим гордишься.

Челси зашевелилась и что-то промычала – то ли от беспокойства, то ли от дискомфорта. Бенедик почувствовал, что его губы сжались. Он расправил плечи. «Гордиться» – не то слово, но оно подойдет, если ты не против того, что оно совсем не соответствует действительности.

– Она очень храбрая и умная, – сказал он и сменил тему: – Меня вот что интересует: есть ли у вас имена?

– Таких как у млекопитающих – нет.

Растение, похоже, слегка сдулось – возможно, расслабилось. Бенедик задумался о том, как она двигается и что заменяет ей мышцы. Клетки, наполненные воздухом? Углеродные волокна?

– Как вы выучили наш язык?

Шуршание достигло своего максимума. Видимо, орхидея могла говорить и смеяться одновременно, потому что она ответила:

– Благодаря телевидению.

♦ ♦ ♦

Проснувшись снова, Джустьен пришел в себя. Кейтлин облегченно вздохнула, когда он, моргнув, сказал:

– Главный инженер?

– Ты меня помнишь?

– В голове все смешалось, но я многое помню, – сказал он. – Помню, как умер.

– Ты помнишь, почему мой брат тебя разбудил?

Он кивнул.

– Я был навигатором. Он сказал, что корабль снова отправился в полет.

– Мир отправился в полет, и он сильно поврежден, – скрывать правду было бы бестактно. – Ты помнишь, почему мы тебя приковали?

Он снова кивнул, не открывая глаз, и поморщился, ощупывая лоб, хотя его колония давно залечила рану. Но вместо того чтобы упомянуть про бегство Арианрод, Джустьен скинул ноги с койки. Гибкая тесьма просела под его бедрами, когда он поставил ноги на пол.

– Здесь холодно.

– Мы экономим энергию.

Джустьен посмотрел по сторонам и нахмурился, явно прикидывая, в насколько отчаянной ситуации они оказались. Он потер ладонью о ладонь.

– Вы… мы… долго дрейфовали?

– Более пятисот лет, – невозмутимо ответила она.

Это была беспричинная жестокость, которая ранее вызвала бы у нее отвращение. Но Кейтлин сказала себе, что в данном случае выживание важнее этики. Она стиснула зубы, чтобы ее выражение лица ничего не выдавало, и стала ждать, когда эта новость пробьет его фасад.

Должно быть, он уже догадывался, каким будет ее ответ: он слегка прищурился, но затем просто кивнул. Никаких возражений, никакой скорби, никаких вопросов о том, в каком состоянии его родные и друзья. Разумеется, часть этих сведений ангел, возможно, передает ему прямо сейчас, и Кейтлин никогда этого не узнает.

– Так почему ты меня вернула? – спросил Джустьен.

– Мы потеряли всю нашу навигационную систему, все астрономические карты, всю информацию о нашем месте назначения. Мы в состоянии двигаться, но наши ресурсы крайне ограничены. Нам нужна твоя помощь, навигатор. – Кейтлин отстранилась и развела руки в стороны. – Мы не знаем, куда мы движемся, куда нам нужно лететь и чего ожидать, когда мы прибудем на место назначения.

– Даже если бы знали, это ничего бы не изменило, – ответил он.

– Ты о чем?

Его улыбка, когда он сумел найти и нацепить ее, оказалась кривой. Улыбаясь, он выглядел старше Оливера, таким же взрослым, каким он – Дамьен Джустьен – наверно, был перед смертью.

Но даже когда его лицо приняло нейтральное выражение, у нее не возникло желания назвать его старым именем. И не потому, что она не была знакома с Оливером, а узнала его лишь по внешнему виду. Она приказала своему симбионту предотвращать подобные случаи, настроила его так, что он не позволил бы ей даже по ошибке подумать об этом человеке как об Оливере.

Интересно, как это – совершить подобную ошибку? Интересно, как это – знать, что ты можешь совершить ее? Должно быть, в прошлом люди были такими неуверенными и говорили так сдержанно. Неудивительно, подумала она, что в присутствии возвышенных плебеи предпочитали помалкивать.

Возможно, Джустьен все еще обладал привычками плебея, потому что он лишь заморгал, глядя на нее.

– Ты о чем? – повторила Кейтлин.

– Это тело. Кем он был?

Столько ответов, и все плохие. Она никогда не была знакома с Оливером, хотя ей и хотелось узнать его поближе. Бенедику он нравился. Аласдер, похоже, к младшим детям был добрее: возможно, возраст либо сделал его мягче, либо лишил его сил, а может, они находились так далеко от него, что он не видел в них угрозы.

– Это мой брат.

– Ой, – отозвался Джустьен. – И что ты об этом думаешь?

Кейтлин пожала плечами.

– Все сложно. Но ты и так это знал. Ты уклоняешься от ответа, Джустьен.

Он положил ладонь не прикованной руки на правую глазницу и прижал с такой силой, что на тыльной стороне ладони выступили жилы.

– Ты просишь меня нарушить священный обет, – сказал он.

Кейтлин ожидала чего угодно, но только не этого. «О, Бен. О чем ты думал, когда воскрешал его?» Если бы не симбионт, ей бы не удалось скрыть удивление в голосе.

– Ты верующий?

Его губы изогнулись. Она его подловила. Он положил руки на колени и сплел пальцы.

– Я – навигатор. Из древнего ордена жрецов-навигаторов. Я поклялся хранить наши тайны и учить только тех, кто отслужит положенный срок подмастерьем, даст обет добродетельности и пообещает не разглашать секреты ордена.

– И это еще один говорящий о многом не-ответ. Твои тайны умерли вместе с тобой, Джустьен. В эпоху Разлома архивы погибли. Все погибло, и даже библиотеки. Ты поклялся в верности мертвому ордену. – Кейтлин помолчала. – И насколько древний этот древний орден?

– Он был создан одновременно с кораблем, – признал он. – И ритуалы, и традиции – все с нуля. Мы не должны были про это знать, но про это знала библиотека.

Библиотека.

– Да, – сказала Кейтлин. – Я видела ее – по крайней мере, то, что от нее осталось. Джустьен…

Как сообщить человеку о том, что он – последний в своем роде? Ой, но ведь он должен это знать, верно? Других причин воскрешать его у Бена не было.

– Других навигаторов больше нет, – добавила она. – Ты и есть древний орден. И мне кажется, что единственный человек, который может освободить тебя от обетов, – это ты.

Джустьен ухмыльнулся.

– Если честно, то я был почти уверен, что Ынг знал неприятную правду. Да, мы пытались зашифровать наши расчеты, но он сам мог все подсчитать.

– Неприятную правду?

– Это одна из главных тайн Древнего ордена штурманов, – лукаво сказал он. – Никакой конечной точки полета нет. И никогда не было.

♦ ♦ ♦

Кейтлин хотела вызвать Бена, но это желание в какой-то степени было тупой ноющей болью, к которой она уже привыкла. Поэтому Кейтлин вышла на связь с мостиком: Нова и Персеваль должны получить новые сведения, а позднее ангел мог бы передать их Бену и всем остальным.

Но когда она вышла на связь, лицо Персеваль, ее бритая голова – все это заставило Кейтлин забыть о том, что она хотела сказать про откровение Джустьена. Она вздрогнула, увидев дочь, но удержала свое лицо под контролем. Она открыла рот, намереваясь эффективно, по-деловому…

– Золотко, когда ты в последний раз ела? – спросила она.

Аватар Персеваль моргнул; она бросила взгляд на Нову, который появился у нее за спиной. Виноватый взгляд… Ангел уговаривал ее поесть или она запретила ему поднимать эту тему? Симбионт скажет Персеваль, сколько времени прошло, так что этот взгляд был нужен явно не для того, чтобы получить информацию.

Персеваль снова повернулась к Кейтлин.

– Сейчас ангел принесет еду.

Никто не отвечает на мои вопросы напрямую. Это тоже заставит Кейтлин скучать по Бену – но только если она это допустит. Как ему в голову могла прийти эта безумная мысль – задобрить отца? Почему он не бросил вызов старому мерзавцу?

– Когда принесут еду, постарайся ее съесть, – сказала Кейтлин.

Похоже, что звание Капитана не устраняет у подростков желание закатывать глаза к потолку.

– Ангел сказал, что у тебя срочное дело.

– Твой отец воскресил жреца-навигатора из Эпохи движения.

– Новость явно плохая, – сказала Персеваль, мгновенно переходя от роли дочери к роли Капитана, – иначе бы ты не тянула время, рассказывая мне о том, что я уже знаю.

– Новость интересная, – поправила Кейтлин. – Он подтвердил информацию, которую ангел получил у Праха. Никакого места назначения нет и не было. У мира никогда не было цели.

Персеваль прищурилась, а затем сглотнула с такой силой, что Кейтлин увидела, как изогнулась ее тонкая глотка. Нова, стоявший за плечом Персеваль, наклонился вперед.

– Зачем садиться на космический корабль, который летит в никуда?

Кейтлин почувствовала, как ее губы сжимаются, оформляя знания.

– Это был обман, – сказала она.

Персеваль посмотрела на нее, отвела взгляд, кивнула. Кейтлин показалось, что Персеваль взглянула на ангела.

– Как и трупы в трюмах, – сказала Персеваль.

– Что, прости?

– Трюмы, – пояснила Капитан. – Они были набиты телами. Замороженными людьми. Строители сказали им, что их помещают в анабиоз. Но они заморозили их и убили, а тела запасли как источник сырья.

– «Были»? – спросила Кейтлин, уже зная ответ.

– Те, что остались после взрыва суперновой. – Персеваль сделала рубящее движение ладонью. Ее голос был напряженным, и говорила она быстро, но ее лицо оставалось безмятежным, нечеловеческим. Безмятежность и безжалостность ангела. – Мы их использовали.

Кейтлин не хотела наказывать дочь и поэтому скрыла свое потрясение. Но ей захотелось согнуться, словно от удара в солнечное сплетение. Ох, малышка.

Аватар ангела, похоже, внимательно следил за Персеваль, и Кейтлин оценила то, как ловко он позволил ей заметить это. Кто-то заботится о ней. Это было бы вполне в стиле Сусабо; Кейтлин не могла себе представить, что так бы поступил Прах.

– В этом нет смысла, – сказала Кейтлин. – Построить целый мир и бросить его на произвол судьбы. Такие расходы. Такая трата ресурсов.

– Пути Строителей неисповедимы, – сказал Нова.

По крайней мере, это заставило Персеваль рассмеяться; ее смех был похож на резкий горестный лай. Отсмеявшись, она сказала:

– Возможно, мы – жертва. Возможно, никто и не рассчитывал, что мы выживем.

– «Собери товары свои и сокровища и брось их во тьму», – процитировала Кейтлин.

Она бросила взгляд на Джустьена; его наноцепи зашуршали по полу – он развел руками.

– Я не знаю, – сказал он. – Но, с другой стороны, зачем вообще делать корабль пригодным к полету?

Ангел покачал головой.

– Это еще не все, – сказал он. – Нуль-зоны продолжают увеличиваться.

Это был один из интересных аспектов разговора с ангелом. Кейтлин услышала его голос в своем сознании, похожий на негромкий голос совести. Он мог говорить сейчас что угодно Персеваль, Джустьену и даже Тристену, Челси и Бену.

Она должна была исходить из того, что все, как и она, услышали слова Новы:

– Это распространяющееся онемение. Оно начинается в конечностях.

Кейтлин прикусила нижнюю губу. Медленно, обдумывая все смыслы – как метафизические, так и механические, она ответила:

– Словно лепра.

Слова Кейтлин заставили ангела побледнеть. Эта эмоция и реакция были чем-то новым. Кейтлин не нравилась мысль о том, откуда они могли взяться. Она опустила взгляд и задвигала руками по забытой, частично отремонтированной панели управления.

– Ты предполагаешь, что нас покарали за преступления? – спросил Нова, когда прошло достаточно времени, чтобы Кейтлин начала теряться в догадках.

Кейтлин оторвала взгляд от работы.

– Ангел, это лепра – это не проказа, которая описана в Писании. На нас действует не проклятие Бога Строителей, а что-то другое. Но да, теперь я воображаю себе мир, который безмятежно скользит прямо по груди Врага, звеня колокольчиками, и кричит: «Нечистый! Нечистый!»

– Мы шли по пути, проложенному для нас, – сказал ангел.

Сусабо, или Крупица, или Самаэль произнесли бы эту фразу так, словно слова облачены в доспехи праведности. Нова произнес ее мягко, широко раскрыв глаза, словно хотел, чтобы его подбодрили.

Кейтлин стиснула одну ладонь другой. Ангелы нового мира – совсем не те, что в древности.

♦ ♦ ♦

Орхидеи сорвали с Бенедика и Челси разрушенную броню, обработали обожженную кожу охлаждающей пеной и помогли им пробраться через вьющиеся конструкции вертикального леса. Раньше Бенедик редко завидовал летунам из Двигателя – он тоже мог бы отрастить крылья, если бы захотел этого настолько, чтобы мириться с неудобствами, которые с ними связаны, – но в ходе этого путешествия он получил шанс пересмотреть свою точку зрения. Крылья – такие, каких лишилась Персеваль, – здесь пригодились бы. Орхидеи, несмотря на свои размеры, были удивительно легкими и изящно двигались между ветвями, подтягиваясь на прочных зеленых усиках. Люди плелись позади, с трудом шагая по неровным поверхностям, и часто поскальзывались, после чего растительным спутникам приходилось их спасать.

Орхидеи не были настолько тяжелыми, чтобы служить противовесом для человека, но их сила и знания об окружающей среде поражали. Закрепляясь с помощью группы щупалец, они перемещали Коннов с уровня на уровень, опуская их, словно на веревках.

За мерцающие лучи света конкурировали растения, и в результате двигаться приходилось сквозь влажный, перенасыщенный кислородом зеленый мрак, наполненный птицами и насекомыми. Один раз полосатая орхидея схватила стрекозу и, не останавливаясь, порвала ее пополам и поделила между двумя цветками.

Челси сильно хромала и постоянно трогала щеку, но, похоже, постепенно восстанавливалась. Пестрая орхидея окружила Челси изгородью из щупалец, напомнив Бенедику родителя, который сажает младенца в манеж. Поразмыслив, он пришел к выводу, что это сравнение не очень его успокоило.

– Мы пленники?

У Бенедика возникло ощущение, что орхидеи провели переговоры. Ему показалось, что на него посмотрели – строго, внимательно, – но то, что произошло между растениями, не мог воспринять ни он, ни его симбионт.

Затем одна из орхидей сказала:

– Вы выполняете приказ Капитана. Мы залечим ваши раны, позаботимся о вашем пропитании и проводим вас до границ нашей сферы влияния. Этого достаточно?

Краем глаза Бенедик увидел, что Челси еле заметно кивнула. Она потерла предплечья, словно ощущая отсутствие брони. Бенедик был полностью с ней согласен. Незащищенность перед лицом Врага и того, что может выставить против них Арианрод, волновала его сильнее, чем мысль о том, что придется с кем-то сражаться.

– Это будет мило с вашей стороны, – ответил Бенедик. – Вы ведете нас в свое поселение?

– Поселение? – еще одна пауза, словно орхидеи снова решили пообщаться. – У нас нет ульев, как у животных. Мы ведем вас через нашу территорию.

Похоже, на этом беседа была закончена, и в течение долгого времени Бенедик не мог найти других поводов для разговоров. Он сфокусировался на джунглях и на Челси – она двигалась более плавно, так как симбионт продолжал ее восстанавливать. Кроме того, он думал и об угрозах, которые могут поджидать их на каждом шагу.

С помощью орхидей они спускались быстро. Приблизительно через полчаса Бенедик сделал еще одну попытку.

– Насколько далеко вниз простираются ваши владения?

– Мы живем в этой шахте, – сказала одна из орхидей – полосатая, как показалось Бенедику. «Интересно, есть ли у них лидеры?» – подумал он. – Наверху нет света, внизу нет воды. Там мы не можем процветать.

Челси приподняла голову; ее спутавшиеся волосы рассыпались по плечам.

– Вы знаете, что находится внизу? – спросила она.

– Топографы побывали на юге, – сказала одна из орхидей. – У нас есть карты, но они неточные и вам, возможно, не пригодятся. Они из ферментов.

Челси и Бенедик переглянулись.

– Верно, – сказал он. – Не думаю, что нам будет легко в них разобраться. Ты можешь дать нам описание?

– Мы можем вам показать.

На этот раз Бенедик был уверен, что ответила пятнистая орхидея.

– Как показать? – спросил он.

Орхидея зашелестела.

– По телевидению.

Его симбионт предоставил определение слова в первый раз, когда орхидея его использовала, поэтому он понимал – его проводница имеет в виду технологию связи, столь же устаревшую, как дагеротип и Всемирная сеть. Челси, должно быть, провела такие же исследования, потому что она спросила:

– Вы ведете трансляции в электромагнитном спектре?

Шуршание. Млекопитающие, похоже, казались плотоядному растению довольно забавными. Полосатая орхидея повернула по два лица к каждому из них и сказала:

– Мы вам покажем.

Угол спуска изменился. Теперь орхидеи вели их ближе к стенам шахты, снижая скорость, поскольку рядом с установленными на стенах осветительными панелями подлесок становился гуще. Но, видимо, конец пути уже был близок. Орхидеи обогнули еще один огромный древесный ствол и поднялись на что-то вроде выступа, с которого стекали ползучие стебли толщиной с ногу человека. Рядом с уступом находилось нечто, похожее на покрытый плющом крутой выход породы, на котором по непонятной причине не росло ни одного дерева.

Пятнистая орхидея по невероятной дуге бросила вперед два из своих листьев, похожих на клинки, и с их помощью ткнула во что-то, находившееся между ползучими побегами. Бенедик предположил, что встроенный в броню сонар сейчас бы показал, что за плющом находится пустое пространство. Однако с масштабами он ошибся: когда орхидея развела свои листья в стороны и растолкала побеги, словно занавески, мерцающий свет потек вперед, и Бенедик увидел просторную нишу.

Это была и не комната, и не пещера, но что-то вроде ангара около десяти метров в высоту и более пятидесяти метров в глубину. На каждой его стене висели ряды плоских видеоэкранов. Многие из них были покрыты трещинами, разводами; некоторые из них мигали, а другие оставались темными, но более половины из них светили ярко, и на них мерцали мелькающие изображения.

Пол тоже зарос ползучими побегами, а в центре ангара тянулись длинные параллельные гребни приблизительно полтора метра высотой. На них в случайном порядке расположились около тридцати орхидей, ослепляющих своими формами и окраской.

Многие поворачивали одно из лиц, следя за тем, как полосатая и пятнистые орхидеи провели гостей в камеру, но так сделали не все, и это заставило Бенедика задуматься о том, какие именно у них органы чувств и где они находятся. Некоторые орхидеи были нескольких метров в длину – шуршащие множества из корневищ и стеблей с десятками цветков. Самые маленькие, вообще лишенные цветков-лиц, были не крупнее собаки.

Они смотрели, но ближе не подходили. Орхидеи, которые сопровождали людей, шуршали листьями и шипели, выдувая из себя воздух. Бенедик задумался о том, что именно они объясняют.

Разглядывая камеру, Бенедик понял, что «гребни» – это ряды стульев, похороненные под порослью. Орхидеи лишь использовали их по назначению, хотя и не так, как изначально было задумано.

– Это зал ожидания, – сказал Бенедик.

Челси покачала головой, а затем поморщилась, словно жалея об этом рефлекторном движении. Здесь, где света было больше, он заметил, что радужная оболочка ее правого глаза помутнела, но ожоги под хлопьями зеленой пены, которые окружали его, высыхали и зарастали. Рано или поздно глаз тоже исцелится.

– Станция пересадки, – поправила она Бенедика. – Это терминал. Что там, в той стороне?

Она указала на то, что Бенедик принял за дальнюю стену. Присмотревшись, он увидел плотные узкие линии еще одной завесы из стеблей плюща.

Полосатая орхидея перегнула цветок через плечо Челси.

– Герметичное соединение, – сказала она. Бенедик увидел, как орхидея содрогнулась; судя по косому взгляду Челси, она почувствовала, как дрожат лепестки перед ее лицом. – За ним находится Враг. Когда-то там была еще одна транзитная шахта, но она давно вышла из строя и была разобрана.

Орхидея сдвинулась в сторону и наклонила все свои лепестки и листья вперед так, что стала похожа на параболическое зеркало. Бенедик понимал, что выдает желаемое за действительное, но он невольно подумал, что эта поза означает радость и гордость.

– Смотрите! – воскликнула орхидея. – Телевидение!

Бенедик шагнул вперед, чтобы изучить изображения. Драмы, комедии, документальные фильмы, неизвестное зрелище, в котором крошечные люди с криком убегали от существа, которое играл мужчина в плохо сшитом костюме… Все картинки были двумерные, с низким разрешением, грубые, несфокусированные, в ряде случаев черно-белые. Каждая, похоже, транслировалась в тишине, но затем Бенедик понял, что если сесть или встать рядом с одним из крошечных самозаглушающих, однонаправленных динамиков, которые транслировали звук из спинки каждого кресла, то можно выбрать канал. Некоторые, более крупные орхидеи смотрели на несколько экранов одновременно; их тела были неловко изогнуты так, чтобы окружить несколько динамиков. Их лица-цветы изгибались из стороны в сторону.

Бенедик шагнул вперед; его на миг зачаровала яркая, быстро движущаяся волна; она поднималась, достигала своей максимальной высоты и падала, превращаясь в длинную, покрытую пеной трубу. Небо позади волны было сверкающим, словно кровь. Бенедик увидел человека, который, сидя на корточках на длинном и продолговатом цветном объекте, летел вдоль трубы, чуть впереди той точки, где волна обрушивалась.

– Что он делает? – спросил он, не заботясь о том, заметила ли Челси его восхищение.

– Это называется «серфинг». Этим занимались на Земле, – ответила орхидея. По ее тону, по неуверенности, с которой она это сказала, можно было понять, что данные слова для нее совсем чужие. – Все это снято на Земле. В Шахте есть библиотека. Старейшие из нас говорят, что программа повторяется приблизительно раз в семьдесят два года.

О сестре Бенедик мог не беспокоиться. Она была так же очарована, как и он; одну руку Челси вытянула так, словно могла коснуться экрана, а может, и засунуть руку в экран.

– Значит, планеты выглядят так?

– Отдельные их части – да, – ответила орхидея.

Челси облизнула уголок рта и очень тихо сказала:

– Я всегда думала, что вся эта тема с голубым небом – просто поэтическая вольность. Ну, ты понимаешь. Гипербола.

Бенедик посмотрел на свою самую младшую сестру, вспомнил Риан, и все равно не смог заставить себя взять Челси за руку, и даже облечь в слова свои мысли. А именно: «Я тоже хочу однажды увидеть такое небо».