Величайшее и главное извращение Святого Писания, то, по отношению к которому почти все остальные являются либо следствием, либо средством, состоит в том, чтобы доказать, что Царство Божие, которое столь часто упоминается в Писании, есть современная Церковь, или совокупность христиан, живущих ныне, или усопших, которые восстанут снова в последний день.
Мамонт продолжал вопить.
Гэвин, сидевший на плече Мэллори, спрятал голову под крыло, а принц Тристен и ангел Самаэль тем временем негромко обсуждали доступные варианты. Гэвин считал Тристена безжалостным, однако Первый помощник четко заявил, что не собирается убивать мамонтенка, если существуют другие, более гуманные варианты.
Василиска, в отличие от Тристена, судьба мамонта не волновала, но его беспокоило хроническое ощущение дежавю. Он уже был здесь; он уже это видел – по крайней мере, в общих чертах, даже если детали и отличались. Данная ситуация не должна была оставить внутри Гэвина червячка тревоги, который грыз его беспечность, но по какой-то причине вид этого мамонта тянул за собой вереницу нечетких образов.
Гэвин никогда не страдал от дезориентации или провалов в памяти, и от этого ощущения он бы с радостью избавился. Мясные люди живут с этим всю жизнь. Неудивительно, что все они безумны.
Мэллори отступил на пару шагов, не желая влезать в спор. Гэвин заставил свои фильтры отсечь избыточный поток фрагментарных воспоминаний, вынул голову из-под крыла.
Слова Тристена расслышать не удалось, но Самаэль возразил:
– Когда создаешь биосферы, о чувствах нужно забыть.
Тристен сложил руки на груди.
– Дай мамонту шанс.
– Потому что на корабле есть место для слона?
– Строители создали его, – сказал Тристен. – Они доставили его сюда и постановили, что он должен родиться в это время испытаний и отчаяния. Кто мы такие, чтобы сомневаться в их прозорливости?
Гэвин простил Тристена за последнюю фразу, потому что она была произнесена насмешливым тоном, но он не мог упрекнуть Самаэля за то, что тот вздрогнул, – все его частицы и обрывки сжались, словно от удара. Не винил он Самаэля и за то, что тот покачал головой.
– Кроме того… – Тристен помолчал, и его рука легла на рукоять меча, словно для того, чтобы придать словам больше веса, – разве мы не странствующие рыцари?
Самаэль отвел взгляд; оспаривать истинность заявления Тристена он был не в силах и поэтому вернулся к доводу о практичности.
– Она не даст потомство.
– Откуда ты знаешь? – Даже приглушенный перьями Гэвина, голос Тристена звучал сухо. – Может, по какому-то раю уже бредет ее идеальный толстоногий партнер?
– Мы должны вспомнить о правилах поведения в спасательной шлюпке, мой принц. Она умрет, – сказал Самаэль. – И тех ресурсов, которые она успеет израсходовать, возможно, не хватит другим живым существам, у которых больше шансов на выживание в долгосрочном периоде, и это, в свою очередь, приведет к их гибели. Она будет голодать и умрет в страшных муках.
– А это, мой дорогой Ангел яда, – сказал Тристен таким странным голосом, что Гэвин вытянул длинную шею, чтобы расслышать все как следует, – предназначение и привилегия живых существ. И я, как Первый помощник, приказываю тебе уважать их.
Ангел издал какой-то звук – может, протеста, а может, повиновения. «Эти понятия по большому счету не обязательно являются взаимоисключающими», – подумал Гэвин.
– Но ты, разумеется, и так об этом знаешь, – продолжил Тристен. – Мамонт получит свой шанс.
Мэллори шагнул вперед, напугав Гэвина. О том, что не нужно сильно сжимать когти, василиск вспомнил только после того, как некромант поморщился. Мэллори жил припеваючи, держась в стороне от конфликтов между сильными игроками, а также успешно и тихо служа Самаэлю, поэтому его слова удивили даже Гэвина:
– Самаэль, когда мир сломался, появились именно такие существа. Некоторые из них жили и эволюционировали, другие уступили неизбежности и погибли. Если бы мы могли предсказать, какие виды выживут и будут процветать, разве мы не стали бы подобны богам?
Мэллори говорил с уверенностью, проистекавшей из опыта. Самаэль вздохнул и ссутулился.
– А его конкуренты?
Блеснули зубы; Тристен ухмыльнулся. Возможно, он все-таки безжалостен.
– Ну, тогда Господь направит их на путь истинный и научит их адаптироваться. Верно, ангел?
Плечо Мэллори под лапами Гэвина напряглось, но василиск в этом бессознательном предупреждении не нуждался. Гэвин знал, как раньше выглядело лицо Тристена: это был уверенный в себе лидер с орлиным взором. Конны могли ошибаться. Они даже были готовы принять – как гипотетический вариант, как некую абстракцию – то, что они могут быть не правы. Но ни до Риан, ни после нее Гэвин ни разу не встречал Коннов, которые хотя бы изредка действовали исходя из того, что данная возможность может относиться к ним самим.
Ему казалось, что этот недостаток он когда-то понимал – как гипотетический вариант, как некую абстракцию. Как нечто возможное. Как то, что могло случиться – и уже случилось с кем-то другим.
И теперь, глядя через закрытые глаза на невероятного мамонта, сравнивая его огромную, фактическую реальность с фрагментарными, похожими на сны воспоминаниями, преследовавшими его, он четче понимал, какая опасность таится в грандиозных планах.
Но принципы инерции не позволяли легко отмахнуться от того, что уже пришло в движение. Какие бы планы ни были у Строителей, это были приземленные люди, не обладавшие широтой восприятия. Они были меньше своего творения, ведь их сдерживали догмы и фанатизм, но их творческое начало быстро укоренилось. Конны превзошли своих предков. Да, они совершали ошибки, они заблуждались, превышали свои полномочия и превращали в трагедию жизнь тех, кто обращался к ним за наставлениями…
…Но приземленными Конны не были.
Похоже, что Самаэлю тоже был знаком этот взгляд, потому что ангел сложил свои сделанные из кусочков листьев руки на своей покрытой шрамами, сделанной из кусочков листьев груди, скорчил гримасу и встряхнул головой, закрывая волосами глаза. Спор был окончен.
– Что вам угодно, Первый помощник? – спросил Самаэль.
Тристен едва заметно кивнул и ответил:
– Освободи мамонта, ангел.
– А когда я его освобожу, Первый помощник? Что вы прикажете мне с ним делать?
Улыбка Тристена не обещала ничего хорошего, но Самаэль – к легкому разочарованию Гэвина – отвернулся прежде, чем Тристен произнес слова, которые уже были готовы сорваться с его губ.
Несмотря на то что раньше мамонт паниковал, он замер и сохранял абсолютную неподвижность, когда ангел нагнулся и прижал ладони к попавшей в ловушку ноге животного. Хобот мамонта, сопя, двинулся к ангелу – несмело, почти задумчиво. На секунду Тристену показалось, что мамонт может напасть на Самаэля – правда, он не думал, что у какого-либо животного, даже самого грозного, есть шансы на победу в бою с ангелом, пусть даже ослабевшим. Но хобот скользнул по щеке Самаэля, глубоко втянул в себя воздух и отвел в сторону его волосы, сделанные из травы и пуха.
Похоже, что даже звери из трюма, или рая, могли распознать ангела Господня.
Самаэль, даже оказавшийся в тяжелых обстоятельствах, без труда просунул руки между ногой животного и корнями дерева, а затем высвободил ее. Нога скользнула вверх; Самаэль встал, а мамонт попятился, раскачиваясь и стеная. Вытирая руки о штаны, ангел хмуро смотрел на животное до тех пор, пока оно не исчезло среди деревьев.
Тристен почувствовал, что Мэллори рядом, и, повернувшись, успел заметить его косой взгляд.
– Надеюсь, фиги он ест, – сказал Тристен.
Мэллори подмигнул, удивив его, а Тристен подмигнул в ответ. Лицо некроманта расцвело от улыбки. Тристен снова посмотрел на ангела и на миг задумался о том, каково живется Мэллори, в голове которого мертвых людей даже больше, чем у Капитана, – и всех их некромант поместил туда добровольно.
Покончив с размышлениями, Тристен двинулся вперед, положив руку на рукоять меча, чтобы он не раскачивался. Его наполнило ощущение похвалы и волнения; меч был счастлив. «Я сделал это не для тебя», – сказал Тристен мечу, но это, похоже, на настроение меча не повлияло.
– Вперед, – произнес Тристен и пошел, не глядя, последуют ли за ним остальные. Они пойдут за ним.
Фактически у Коннов был только один талант – подавать людям пример.
Арианрод и ее ангел шагали бок о бок по теплому мелководью. Море этого рая было подсвечено снизу; вода отражала зыбкий свет на их одежду, на нижнюю поверхность их рук и подбородки. Свет застревал в складках пальто Азрафила, золотил кожу его черепа и его бледные пальцы. От неторопливых движений Азрафила поверхность воды покрывалась рябью; шагая, он учитывал каждую волну, и ни одна из них, похоже, не причиняла ему неудобств.
Арианрод любовалась его изяществом и одновременно пыталась не отставать. Но когда она спотыкалась, его рука всегда была рядом, чтобы ее поддержать; когда холодный ветер поднимал туман над благоухающей водой, на плечах Арианрод всегда оказывалось пальто ангела. Под поверхностью поблескивали покрытые узорами разноцветные рыбы. Арианрод подумала, что ей и Азрафилу было бы удобнее просто плыть – как этим рыбам. «Интересно, справилась бы я сейчас, когда за спиной антимеч?» – подумала она. Вероятно, он совсем бы ее не замедлил.
Рыбы были не только в воде: темные узловатые «конфетки» пролетали мимо панелей на потолке, их плавники и затейливые усики колыхались, пока рыбы скользили вдоль электромагнитных течений, проходящих в стенах рая. Корабельные кошки, симбиотические плекостомусы размером с человека очищали стены мира. Они дышали воздухом и парили в воздухе, используя свои собственные нейтрализаторы гравитации. Сюда они прилетали, чтобы спариться и произвести на свет потомство.
Это было прекрасно.
Арианрод окликнула ангела по имени.
– Подожди, – добавила она и положила руку на рукав его пальто.
Он сразу остановился, повернулся к ней и поддержал ее под локоть, когда она оступилась на очередной волне.
– Они нашли нас? – спросила Арианрод. – Или все еще ищут?
– Я вел нас по тем местам, почувствовать которые их ангел не может, – ответил Азрафил. – Он слабеет, а другие набирают силу, и территория, находящаяся под его контролем, сокращается. Пока мы остаемся за оспариваемыми границами, он может найти нас лишь с помощью экстраполяции и догадок.
О том, что ангелы весьма проницательны, а их догадки часто довольно точны, Азрафил умолчал.
– Мне бы хотелось понять, куда ты нас ведешь.
Арианрод могла бы действовать наперекор его воле. Она – и Конн, и инженер одновременно, и, если она отдаст ему приказ, он будет вынужден подчиниться. Но, кроме того, он – ангел, которому она служит. Арианрод доверяла ему, считая, что он мудрее ее.
– На переговоры с одной из тех, других сил, – нехотя ответил Азрафил. – Я могу рассказать больше, но знай – я обещал держать часть информации в секрете и, повинуясь твоему приказу, я нарушу клятву.
Она обдумала его слова. Неужели у ангелов есть чувство чести? Азрафил никогда ее не предавал. Будет ли честно с ее стороны повелеть, чтобы он предал кого-то другого? Она опустила голову, чтобы посмотреть на плещущуюся воду, и прикусила губу. Ангел нетерпеливо переступил с ноги на ногу.
– За нами погоня, – мягко сказал он. – Ты это знаешь. Как мы можем мешкать, любимая? Пойдем со мной, и тогда ты все увидишь своими глазами. Та сила сделает тебя Капитаном, а меня вернет на мое законное место – место твоего слуги и господина.
– Я мешкаю, потому что за нами погоня, – ответила она и накрыла ладонью его руку на своей руке, словно он ее провожал. – И я знаю, как еще больше задержать наших преследователей. Слушай, Азрафил. Есть один рай, и, если Тристен Конн просто туда зайдет, выйти ему будет нелегко.
Девять часов Тристен шел во главе отряда, не сбавляя темп. Он и его спутники пересекли самые разные микросреды, находившиеся на разных этапах восстановления. Возможно, со стороны Тристена это была бессмысленная бравада, но вреда от нее тоже не было – ведь ангел был не только почти неуязвим, но и почти бесплотен. И ведь именно ему «Веселье» шептало советы – не вполне слова, но размытые ощущения правильности и неправильности.
Отряд прошел через домены и анкоры, через раи и коридоры – и через трюм, наполненный огромными спящими машинами. Они, словно бусины на нитках, свисали со стоек, которые протянулись на сотни метров от пола до потолка, заполняя всю ширину трюма – до той самой точки, где потолок, искривляясь, исчезал из виду. Машины были желтые и черные, зеленые и синие, некоторые в клетку. Блестящие, оснащенные ножами, ковшами и манипуляторами, они казались Тристену осадными орудиями. Но он не видел способа управлять ими в пространстве, разве что благодаря трению почвы под их гусеницами. В условиях микрогравитации от них не будет проку, в вакууме они бесполезны.
Так он и сказал:
– Они для войны на планете?
– Для терраформирования, – ответил Мэллори. – С их помощью ты меняешь облик планет. Их припасли Строители. Они предвидели, что однажды мы окажемся в месте назначения.
– И разорвем мир на куски, чтобы поселиться на планете, – добавил Самаэль.
Гэвин, накрытый гривой черных волос Мэллори, покачал головой.
– Зачем тебе планета? – спросил он.
Тристен выпятил губы и изогнулся, чтобы бросить взгляд через плечо на ангела и некроманта.
– Хороший вопрос. Самаэль, почему эти машины… дискретные? Почему не создать что-то вроде тебя или Гэвина? Инструмент с колонией, обладающий чертами характера, свободой воли. Что-то многофункциональное.
– Строители не могли предположить, что ваша сестра, принцесса Кинрик, создаст колонии, – ответил Самаэль. – Они подготовили для нас технику, которая была доступна в то время.
Хмыкнув, Тристен сложил руки на груди. Мысль о том, что Строители не предвидели, как изменится их творение, была колючей.
Мэллони посмотрел наверх и с преувеличенной небрежностью сказал:
– Как жаль, что они не могут выполнять несколько задач одновременно.
В голове Тристена вспыхнула мысль, и он был уверен, что именно в этом и состоял замысел Мэллори. Некромант выдал себя, искоса взглянув на Тристена. Возможно, этот взгляд тоже был запланирован.
– То есть все это – металлолом, – сказал Тристен.
– Это необходимый ресурс! – запротестовал Самаэль. – Когда мы высадимся на планете, машины помогут нам сделать наш новый дом пригодным для жизни. Сейчас в них нет необходимости, но они сыграют крайне важную роль, когда этот мир перестанет быть нашим домом. Их нужно хранить и оберегать. Неужели вы станете есть семена, отложенные для посева?
Что-то затрещало внутри Тристена, как будто он приятно потянулся, но треск возник не в теле, а в сознании, словно кто-то очертил яркими линиями границы программы ангела.
– Ты хочешь сказать, что они были бы предметами первой необходимости, если бы за те несколько столетий, которые мы провели на борту, в нафталине, мы бы не изобрели технику, наличие которой сделало все эти машины устаревшими.
– Первый помощник… – осторожно, тщательно подбирая слова, сказал ангел, – вы приказываете отправить эти терраформирующие машины в утиль?
– Я отдаю приказ и подтверждаю его, – сказал Тристен. – А когда у нас снова будет связь, пожалуйста, передай мои инструкции Нове, чтобы он мог получить согласие Капитана.
Он был практически уверен, что болезненный изгиб губ Самаэля, созданных из розовых лепестков, был улыбкой.
Кейтлин сидела в темном, освещенном лишь аварийными огнями центре управления; ее руки лежали на контактных площадках, которые реагировали на ее непроизвольные микродвижения и превращали их в команды. Этот интерфейс, почти телепатический, позволял ей работать со скоростью мысли. Его единственный недостаток заключался в том, что Кейтлин приходилось приобретать определенные знания и опыт, чтобы не стирать части мира одним движением руки, когда перед ней в виде сверкающей фиолетовой пылинки появляется Нова.
По другую сторону от покрытого инеем клубка проводов, панелей и голограмм, из которых и состоял их временный командный пункт, лежал Джустьен. Он быстро бросил взгляд на ангела, но промолчал. Он не спал, но Кейтлин не была уверена в том, что он в сознании. По крайней мере, он уже не бредил. Вылетавший из его рта пар клубился, скрывая лицо; Кейтлин не нравилась мысль о том, что скоро им понадобится больше энергии на обогрев, но она понимала, что изменить ситуацию она не в силах. Мерцающий Нова завис в воздухе перед ней и закружился вокруг своей оси, дожидаясь, когда на него обратят внимание.
– Проблемы? – спросила Кейтлин.
Она не особенно надеялась на то, что Нова заверит ее в обратном, но отрицательный ответ ангела все равно ее удивил.
– Нет. Я нашел место, где может находиться одна из групп преследователей.
– Тристен? – спросила Кейтлин, так как не могла заставить себя интересоваться новостями о Бенедике.
– Судя по расстоянию, я считаю этот вариант наиболее вероятным.
Кейтлин не поморщилась, но бесстрастное выражение лица сохранила только благодаря длительному обучению, которое она прошла как Конн и инженер.
– Значит, связи нет.
Нова продолжил – без смущения, приспосабливаясь к тому, что его прерывают.
– Взаимного контакта нет. Но большое количество ранее зарезервированных ресурсов было передано для проведения реконструкционных работ. Кроме того, информация поступила в зашифрованном микроимпульсе, источником которого, похоже, был Самаэль. Капитан поручил мне обратиться к вам за инструкциями относительно ресурсов.
Про статистику Кейтлин могла и не спрашивать: числа уже плыли по ее сознанию. Команда получила доступ к нескольким тоннам металлов, полимеров, проводников, аккумуляторов и других материалов.
– Очевидное решение – укрепить разрушающуюся суперструктуру. Менее очевидный вариант: мы могли бы оставить это добро в резерве для ремонта и реконструкции – на тот случай, если придется отрезать зараженные части мира. Количество материалов кажется большим, но как только мы начнем… Использовать их – значит взять на себя обязательства. И пока мы не выясним, почему мир разрушается, выделять ресурсы на укрепление – это фактически бросить их в топку.
Вытянув руку, Кейтлин стерла часть кристалликов льда с консоли. Оставшиеся блеснули в тусклом свете. Изморозь.
– Избавление от поврежденных частей мира – это проблема, – сказал Нова. – Во-первых, нам нужно найти их все. Во-вторых, они находятся не только на периферии суперструктуры. Инфекция распространилась, и многие пораженные секции содержат флору и фауну.
– Знаю, – сказала Кейтлин. Она перевела взгляд с ангела, сверкавшего, словно драгоценный камень, на Джустьена, но он снова закрыл глаза, и, в любом случае, это решение должна была принять она. Кейтлин сглотнула и сделала выбор. – Начинай создание запасных систем жизнеобеспечения и двигательных установок. Увеличь размер межзвездного двигателя. Будь готов в случае необходимости отрезать ключевые системы.
– А пока? – спросил Нова. Система, не являющаяся человеком, хотела получить четкое подтверждение.
– Пока что будем держаться.
На своем пути Тристен и его спутники увидели много разрушений, в том числе совсем недавних. Отряд Тристена скользил между обломками в камерах, из которых Враг вырвал все дыхание и жизнь. Их разорванные переборки – замерзшие, превратившиеся в перекрученные лепестки из металлических сплавов, были похожи на воздушные шарики, застывшие в тот момент, когда они лопаются.
Здесь уже начались восстановительные работы: многие поврежденные секции, очевидно, находились в состоянии частичного демонтажа, и в местной суперструктуре виднелись огромные бреши с гладкими краями – здесь, похоже, материалы пошли на укрепление того, что еще можно спасти. Но не было никаких признаков, что здесь действовала мятежная колония – поврежденные системы и секции не растворялись в космосе, и на путников ничто не нападало.
На некоторых уровнях разрушенных секций сила тяжести была, но в большей части – нет. Плыть или скользить по доменам было проще, чем прокладывать себе маршрут между разрушенных ландшафтов и техники. У Тристена была броня, а Гэвин и Самаэль не боялись протискиваться мимо разорванного на куски металла, между проводов и останков растений и животных, которые в момент декомпрессии превратились в хрупкие льдинки. Нежные лепестки Самаэля завяли и замерзли, стали темными, когда стенки их клеток раскололись. Мэллори страдал от холода Врага, и каждый такой переход взимал с него дань в виде лопнувших капилляров и непрекращающейся дрожи.
Тристен никогда еще не видел некроманта в таком замешательстве. Но хотя под бледной кожей Мэллори расцветали лазурные синяки, а в теплых секциях, где была атмосфера, из него вытекали голубые шарики крови, которые падали на пол или плыли по воздуху, некромант не жаловался.
Сами гермостворки дверей стали еще одним, новым видом препятствия, поскольку многие из них на самом деле были не настоящими шлюзами, а просто аварийными выходами, предназначенными для того, чтобы сохранять целостность секций, которые примыкали к поврежденному модулю. Мэллори точно знал все коды от них, так как они хранились в воспоминаниях мертвецов, а Гэвин с Самаэлем умели с помощью своих колоний создавать вакуумные затворы, через которые Мэллори и Тристен – с некоторыми неудобствами – имели возможность пройти.
Мэллори и Тристен не могли договориться относительно маршрута. Когда они останавливались в одном из коридоров, Мэллори предлагал маршрут, который повел бы их через восточную часть корабля. Некромант полагал, что это позволит им проскочить по менее пострадавшим доменам и раям, но наполовину забытые органические воспоминания и настойчивые советы меча «Веселье» заставляли Тристена двигаться строго на юг.
Преодолев череду особенно разоренных анкоров, они зашли через покореженный люк обратно в небольшую теплую камеру.
– Снова утиль, – сказал Тристен, пытаясь скрыть ноту горечи. Ему было больно видеть урон, нанесенный Врагом. Больше всего его расстроил модуль, в котором стояли ряды явно не использованных капсул для анабиоза; они были открыты, и космос выжег их досуха.
Самаэль протянул Мэллори белый носовой платок из одуванчиков, чтобы тот мог вытереть кровь.
– Когда мы закончим, мир станет гораздо меньше, – сказал ангел.
Мэллори сжал клочок ткани, но все внимание некроманта было приковано к гермостворке. Самаэль неуверенно постучал по его пальцам, напоминая Мэллори о том, что нужно прижать платок к носу.
– Жир, – сказал Мэллори и двинулся вперед, безошибочно ставя ноги на перекошенный, но чистый пол. Затем некромант, моргая, наклонился к двери. Его глазные яблоки стали лазурными от лопнувших капилляров. – Эту дверь открывали.
Тристен обнаружил, что его ладонь лежит на рукояти меча. Он медленно повернулся, пытаясь найти другие входы в комнату, но не увидел ничего, кроме той двери, через которую они вошли. Тристен облизнул губы и снова посмотрел на пол. Он заметил, что неведомая сила, которая рассекла коридор и находящиеся за ним анкоры, деформировала напольное покрытие. Из-за нее же на полу появились длинные параллельные царапины, которые вели к гермостворке. Но сам пол был очень чистым.
– Мусор, – сказал Тристен, и на него накатила совершенно особая волна ужаса и тошноты. – Кто-то выбросил из этой камеры мусор, и притом совсем недавно.
Недавно – потому что пыль, которая была в мире повсюду, еще не успела осесть на поверхностях.
Будь Самаэль человеком, возможно, побледнел бы. Но вместо этого он провел по волосам своими руками, состоящими из веточек и соломы, и наклонил голову, словно взвешивая целое множество язвительных ответов, хотя Тристен не думал, что целью для сарказма должен стать именно он. Тристена удивило, что голову Самаэль наклонил совсем как Гэвин, а Гэвин, в свою очередь, делал это точь-в-точь как один человек, о котором колония Тристена сохранила идеально точные воспоминания, несмотря на то, что этот человек давным-давно умер. Когда стареешь, каждый становится похожим на кого-то другого. И чем важнее этот человек был для тебя, тем больше людей напоминают тебе о нем.
Кинрик была… важна, да. Для многих людей.
– Так кто выбрасывает вещи? – спросил ангел после короткой паузы.
– Дети, – ответил Мэллори. – Сектанты. Необразованные плебеи. Но ведь всех плебеев собирались сделать возвышенными.
– А всех ангелов собирались растворить в одном ангеле, – сказал Гэвин, выглядывая из-под волос Мэллори. Он, когда хотел, мог весьма красноречиво пожимать крыльями. Клювом он указал на Самаэля.
Самаэль поклонился, изящно взмахнув рукой.
– К вашим услугам, – сказал он. – Надеюсь, вы простите меня за то, что я нарушил симметрию вашего геноцида. Мне было выгодно вести себя осторожно.
Иногда нужно поддаваться на провокации, а иногда – нет.
– Так что там, за дверью? – спросил Тристен.
– Сейчас посмотрим, – сказал Самаэль и, прижав мозаичные ладони к люку, сделанному из сплавов, просунул голову по плечи через дверь. Комочки пуха и листья оторвались от его поля и скользнули на пол.
Тристену показалось, что он слышит фырканье Гэвина. А может, ему самому захотелось это услышать. Ангелы.
Но миг спустя Самаэль – полупрозрачный и сияющий – вернулся и скрестил руки на груди.
– Рай, который находится за этим порталом, выглядит именно так, как и должен, – сказал он. – Там есть следы жизни, флора и фауна, а также извилистая тропа, которая ведет к гермостворкам. Похоже, для них эта камера стала импровизированным шлюзом.
Следуя его примеру, Мэллори тоже сложил руки на груди.
– «Они» – это кто?
Самаэль выпятил нижнюю губу и нахмурился.
– Возвращенцы, – сказал он. – Мне так кажется.
Мэллори и Тристен переглянулись. Тристен вспомнил открытые капсулы для анабиоза, их жидкость, которую вскипятило пустое дыхание Врага.
– Возвышенные возвращенцы, – сказал Мэллори, а затем повторил это слово, качая головой, словно это поможет уложить мысль в голове. – Возвращенцы. Серьезно.
– За гермостворками виден купол храма, – добавил Самаэль.
Гэвин хлопнул крыльями, беспечно махнул хвостом и сказал:
– Мы могли бы… вернуться… обратно.
Тристен покачал головой. Облизнувшись, он почувствовал горький вкус крови и только тогда понял, что прикусил губу.
– Религиозные фанатики, – сказал он. И, вложив в свои слова всю иронию своей личной истории, хотя и зная, что ее никто не поймет, он добавил: – Какой вред они могут нам причинить?
Он коснулся рукояти «Веселья», чтобы услышать успокаивающий щелчок, с которым перчатка коснулась навершия. Никто не ответил, хотя Тристен обвел взглядом всех своих спутников.
Они ждали его решения – даже Мэллори, хотя он нахмурился и с вызовом поднял бровь. Вот что бывает, когда ты давишь подчиненных своим авторитетом.
– Мы пойдем дальше, – сказал Тристен.
Люк был загерметизирован, заперт на замок и даже закрыт на засов, но для некроманта, ангела и Первого помощника все это оказалось лишь незначительным препятствием. Они открыли дверь и зашли внутрь; ангел снова возглавил отряд, потому что Тристен решил не возражать.
За свою долгую жизнь Тристену пришлось побывать во многих раях, но мир был огромным и разнообразным, и поэтому Тристен не видел ничего подобного тому, что предстало его взору сейчас. Это было узкое и несимметричное пространство, и, чтобы извлечь из него максимум пользы, Строители превратили его в извилистую долину. С обеих сторон почва поднималась вверх, словно стены ущелья; пара скал уходила в туманную вышину. Стены рая выглядели крутыми и подточенными водой, и да, за легкой дымкой виднелись минареты и сине-зеленый купол храма Земли, построенного возвращенцами.
Рай полностью зарос сочной зеленью и, похоже, совсем не пострадал в ходе катастрофы, вызванной ускорением.
Тристен посмотрел на Самаэля и Мэллори.
– Как вы это называете? Этот… ландшафт?
К его удивлению, именно Мэллори закрыл глаза, словно размышляя, а затем с улыбкой ответил:
– Карстовый рельеф. На Земле его появление было вызвано оседанием известняка.
Вдоль стен долины росли огромные деревья; с них свисал мох и странные паразиты, которых обвивал туман. Направления роста были странными. Тристен понял, что сила тяжести направлена перпендикулярно склонам, и поэтому человеку, который зашел бы на них, они бы показались ровными. Таким способом Строители запихнули в рай еще немного полезного пространства. У них, древних, была своя эстетика, уходившая корнями в их представления об идеале как о том, что создано богом. Они пытались сохранить ее там, где это возможно.
Гэвин забил крыльями и поднялся в воздух, прилагая гораздо больше усилий, чем, строго говоря, было необходимо.
– Если мы собрались любой ценой идти вперед, – сказал он, – тогда прекращаем валять дурака и идем вперед любой ценой.
Может, Гэвин и был раздражен, но тем не менее он внимательно следил за тем, чтобы не обогнать их, и Тристену было легко держаться с ним наравне. Самаэль и Мэллори расположились по обеим сторонам от Тристена, внимательно разглядывая окрестности. Особенно Мэллори – он был решительно настроен впитать в себя каждую деталь и шел тихо и настороженно.
Туман… Тристен знал это слово, но с самим феноменом сталкивался редко. Туман тянулся изящной спиралью вокруг крыльев Гэвина, которыми тот взмахивал ритмично, словно метроном. Туман был похож на дым в тестовой камере, который кружит вокруг аэродинамического крыла. От этого зрелища захватывало дух – как и от прикосновения прохладной воды-без-воды к коже: чтобы продемонстрировать свои мирные намерения, Тристен открыл шлем и убрал с лица щиток.
Тристен подумал, что туман, белый, как и его доспехи, – их друг. Теперь Тристен шел впереди. Мэллори оказался слева от него; на его плече сидел Гэвин, раскрытые крылья которого напоминали фантастический головной убор. Самаэль был справа – черное пальто из панцирей жуков раздувалось вокруг лодыжек, словно у какого-то стрелка из мультфильма; сквозь полупрозрачное тело Самаэля Тристен мог разглядеть детали ландшафта.
Когда облака истончились, показались черные горбатые силуэты людей, работавших в полях на стенах долины. Люди начали распрямляться, поворачиваться и смотреть на путников. Это зрелище поразило Тристена, потому что местные жители стояли под углом к дороге, словно крутые стены долины тянулись строго горизонтально, и разбитые на них рисовые поля расположены на террасах. Тристен заметил, как поднимают волну и бьют плавниками рыбы, которые, бешено извиваясь, плыли подальше от бродивших по мелководью людей.
Тилапия. Древний метод, который применяли еще на Старой Земле, и адаптировали здесь: выращивать рыбу вместе с рисом. Тристен улыбнулся.
И он продолжал улыбаться, хотя понял, что фермеры начали собираться в группы и выходить из воды и что рябь на воде поднимает не только рыба. Какими бы чарующими ни были туман, топография и ряды молчаливых фермеров, они не производили такого впечатления, как бронзово-черные змеи с кремовыми животами, которые выползали из рисовых полей вслед за людьми. Каждая змея цвета черного жемчуга и масла была шести метров длиной, а толщиной с бедро человека.
Змеи, скользящие по земле, казались неопасными; их глаза были словно черные сапфиры в серебристой оправе света. Тристен узнал их только потому, что время от времени одна из змей поднималась и раскрывала свой печально известный капюшон, словно цветок на стебле толщиной в руку.
– Кобры, – сказал Самаэль.
– Возвращенцы – это заклинатели змей, – сказал Мэллори. – Они будут брать змей; и, если что смертоносное выпьют, оно не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы.[4]
– Они – возвышенные, – Гэвин снова развел крылья в стороны, и жесткие перья зашуршали по волосам Мэллори. – Что им сделает капелька змеиного нейротоксина?
– Разве ты не видишь? – спросил Тристен. – Змеи – тоже возвышенные.
Змеи, о которых шла речь, сплетались и расплетались на покрытой мхом земле и на дороге, словно ожившая разумная память воды. Тристен заметил, как фермеры наклоняются, чтобы погладить змей, а последние, похоже, этого не замечали. Он протянул руку и раскрыл ладонь.
Если он ожидал, что змея проползет под ней, словно кошка, которая хочет, чтобы ее погладили, то ничего подобного не произошло. Змеи окружили их, сплетаясь в окружность десяти метров в диаметре. Сразу за ней образовалось кольцо из фермеров. Их одежда и отсутствие оружия в их руках не обманывали Тристена; увидев, как проворно они действуют, Тристен решил, что не хотел бы сойтись с ними в бою. И ему точно не хотелось сражаться с ними всеми одновременно, когда им помогают ручные змеи.
– Привет, – сказал он, и кобры поднялись одновременно, раскачиваясь. Их ребра разошлись в стороны, раздувая капюшон позади голов, которые совсем недавно казались совершенно неопасными. Тристен видел гремучих и других ядовитых змей – у них обычно были мощные челюсти и свирепый вид. Кобры же не нуждались в жутком облике до тех пор, пока сами не решали перейти к угрозам.
– Привет, – ответил один из фермеров. Женский голос, и такой знакомый, что Тристен вздрогнул. Правда, заставил Тристена содрогнуться, хотя тон был совсем не тот. Раскрытая ладонь Тристена уже преодолела половину пути, но затем кобры зашипели, и он убрал руку. Лицо женщины было скрыто под капюшоном рабочей рубахи, но этих фермеров, похоже, возглавляла именно она. Ничего не происходит случайно, и поэтому Тристен уже подозревал, каким будет ее ответ, когда коснулся панели управления и убрал шлем внутрь доспехов.
Она подняла мозолистые руки и большими пальцами откинула капюшон. Она была красивой, такой же красивой, как и ее мать, хотя не такой бледной, как ее отец. Ее золотистые волосы сбивались в локоны, черты лица были тонкими и правильными, а светлая кожа на скулах покраснела от работы в среде с повышенным уровнем ультрафиолета.
И да, это лицо он узнал.
«Это не она», – напомнил себе Тристен, но это не остановило поток нейромедиаторов, который хлынул в его мозг и заставил Тристена взмыть на волне чистого, пылающего чувства, которое он не мог облечь в слова.
Это не она. Не ее разум. Не ее душа, если ты разделяешь философию, которая утверждает о существовании душ. Но ее тело, ее плоть. Его плоть, судьба которой – по законам теологии – должна была его волновать. «Не важно, кто живет в ней», – сказал он себе с горьким сарказмом. Важно то, что его ДНК, его генетический потенциал сохранился. Сознание, которое населяет оболочку, не имеет значения. Она может родить ему внуков, вне зависимости от того, кто живет в ее голове.
– Я – Доркас, – сказала женщина. – Добро пожаловать в наш рай, Тристен Конн.
Мэллори прочитал мысли Тристена по его лицу и положил ладонь на его локоть – поддерживая и безмолвно задавая вопрос.
Предводительница фермеров тоже прочитала эти мысли.
– Она умерла, когда ты был молод.
Тристен хотел кивнуть, но сдержался. Один лишь рефлекс, заставляющий подтвердить полученное сообщение, может выдать факиру так много информации. Поэтому Тристен победил в себе желание сглотнуть комок. Я никогда не был молодым.
– Откуда ты знаешь мое имя?
Это лучше, чем признать, что она должна знать его имя. Но Доркас – не тот человек, который должен его знать, хотя именно Доркас сейчас носила ее тело.
– Нельзя сказать, что тебя вообще кто-то не знает, принц Тристен. Ты пойдешь с нами.
Ее тон не оставлял пространства для дискуссий. Она коснулась своих волос; между ними раскачивались кобры. Круг не сжался, а время, усталое и острое, растянулось между ними – несколько секунд этого разговора и пропасть лет, оставшихся позади.
В Доме Праха покрой себя пеплом.
Текст Писания утешал прямо пропорционально горечи на языке.
Тристен покачал головой. Мэллори снова коснулся его; длинные пальцы обхватили покрытый броней бицепс. Тристен открыл рот и закрыл его, а затем открыл снова.
– Тристен?
– Ее звали Спэрроу, – наконец сказал Тристен, потому что должен был что-то ответить. – Прежде чем умереть, она была моей дочерью.