Но из середины меж черными и белыми пауками вырвались туча и пламя, и глубь почернела, как море, и покатилась с ужасным ревом; черная буря все скрыла от глаз, лишь на востоке с неба в море спадал водопад из крови с огнем, и на расстоянии нескольких брошенных камней появилась и вновь погрузилась во мрак чешуя чудовища.

Тристен собрал волосы в хвост.

Волосы, все еще мокрые после душа, на ощупь были похожи на сырую проволоку. Он встал перед зеркалом в своей комнате и сплел из них косичку. Пряди выглядели хрустально-белыми, но он видел сквозь них тени своих пальцев. Если честно, то его волосы были бесцветными и лишь казались белыми из-за воздуха, который находился внутри них.

Тристен родился в Эпоху движения и достиг совершеннолетия в то время, когда биогенетические технологии, связанные с колониями симбионтов, еще не были изобретены. Его сестра Кинрик-Волшебница была младше него; даже она едва ли могла создать симбионта до своего рождения.

Тристен был болезненным ребенком, но он сумел приспособиться к условиям и выжить. А когда произошла катастрофа, искалечившая мир, и когда дед Джеральд взял на вооружение науку Кинрик и направил процесс создания первых возвышенных, Тристен все еще был молод.

Его примеру последовали остальные члены семьи Коннов, а также критически важный персонал из инженерного отдела. Возвышенные победили смерть и болезни, и колония Тристена могла бы легко исправить недостаток пигмента – так же легко, как она вылечила судорожные подергивания глаз, которые раньше так ухудшали его зрение. Но поскольку технологии еще находились на ранних этапах развития, данное изменение выглядело бы искусственным… а как только оно стало сознательным выбором, а не дефектом и он получил возможность покинуть отцовский дом, когда вздумается, Тристен обнаружил, что цвет волос способствует укреплению его образа. Тристену нравилось, что этот цвет добавляет драматичности. Уникальность обладает ценностью – особенно в обществе, в котором легенды, сложенные о человеке, были маркером его заслуг.

И теперь, глядя на отраженное в зеркале синее свечение колонии, пробивающееся через его лишенные пигмента зрачки, он невесело улыбнулся.

Тристен Конн выдержал бури, которыми стали две мощные трансформации его мира, и более мощные бури, связанные с взрослением в доме, который когда-то принадлежал его деду, а затем – отцу. Он видел неудачи и предательства, и не раз его симпатии были на стороне предателей.

Тристен видел, как его жену Эфре убили как представителя семьи и правительства, которые она презирала; он потерял свою дочь Спэрроу в ходе войны, развязанной его дедом. От Бенедика его отделяли четыре дочери, и три из них уже умерли. Две – Кейтнесс и Кинрик – были убиты либо их отцом, либо по его приказу; на примере Аласдера они узнали, что такое отцеубийство, и погибли, пытаясь его осуществить. Последняя сестра, Кейтлин, выжила в ссылке, и Тристен был вынужден признать, что она добилась немалых успехов.

Он знал, как Ариан стала такой, как она выросла такой резкой, такой отравленной и такой злобной. Она была любимицей Аласдера, и поэтому он постарался сделать ее как можно более похожей на себя. А может, старику было приятно фокусировать свое внимание на ней просто потому, что это так злило Тристена.

Какими бы мотивами ни руководствовался Аласдер, Тристен видел, как отец искалечил его младших братьев и сестер – тех, кто родился после Бенедика, – чтобы они не выросли сильными. Поначалу Тристен вмешивался где мог, до тех пор, пока Аласдер не дал ему понять, что за подобные действия Тристен, как и Кейтлин, отправится в ссылку – если останется в живых.

Тристен научился молчать, даже глядя на то, каким унижениям его отец подвергал свою собственную семью, ведь открыто бросить вызов Аласдеру Конну означало все потерять. И он пытался подружиться с теми, кто страдал больше всего, особенно с Ариан.

Братская преданность к Ариан привела Тристена к новому предательству – еще одному в долгой череде предательств, которыми была отмечена его история отношений с семьей, но, вероятно, наиболее горькому. Даже после того как Ариан убили и поглотили, Тристен не простил ее за то, что она сбила его с пути. Не то что он ей доверял – это было не в обычаях Коннов, – но он о ней заботился. Эта забота позволила ей заманить Тристена в ловушку, сломать его клинок и заточить его в жутком подземелье.

Но сейчас, туго обвязывая кончик косички голубой лентой, он подумал: «Если бы я был добропорядочным братом, отцом, мужем, внуком, то давным-давно избавил бы семью от огромного количества страданий, убив старика».

Но, в конце концов, оказалось, что это не важно, ведь Аласдер сам создал своего убийцу. И никто не мог сказать, был бы побочный ущерб больше или меньше, если бы Тристен нашел в себе смелость поглотить своего отца, когда это следовало сделать.

Тристен знал, что он сам искалечен не меньше, чем остальные члены его семьи. Он жил, повинуясь воле отца, он видел, как по приказу Аласдера Бенедик пролил кровь Кинрик, – и все это сделало его молчаливым. Он стал трусом. Он стал холодным.

Тристен перебросил косу через плечо и отвернулся от зеркала.

«Все в мире меняется», – подумал он, а затем, чувствуя себя невероятно смелым, добавил: «В Доме Власти пора кое-что изменить».

♦ ♦ ♦

Когда Тристен появился в комнате отдыха, его огромный рюкзак и бутылка с водой уже были готовы, а рядом с ними стояла его броня. Мэллори, Гэвин и призрак Самаэля, очерченный обрывками и кусочками вещей, словно пылевой смерч, ждали у двери. Некромант тоже обвесил себя походным снаряжением.

– Все готово? – спросил Мэллори и задвигал плечами, поправляя лямки рюкзака.

– Мне нужно оружие.

Тристен повернулся к ним спиной, чтобы зайти в свою броню. Она заключила его в свои объятия; холодный и стойкий антиударный гель начал принимать очертания его кожи. Когда броня закрылась, когда замки, мягко щелкая, скользнули в пазы, Мэллори нагнулся и подал Тристену рюкзак и бутылку. Тристен подвесил их на карабины на плечах. Когда по броне ударили мешки, она беззлобно запротестовала, но ее жалобы Тристен проигнорировал.

А затем снова подумал: «Вот на этом бы настоял твой отец».

Он открыл шлем и посмотрел сначала на Мэллори, затем на искусственные интеллекты.

– Следуйте за мной.

Ариан носила «Милосердие», антимеч Кейтнесс, – его их отец сделал тому ребенку, которому больше всего доверял. Этот меч был поглощен в ходе создания Новы. Тристен, как старший ребенок, тоже владел антимечом, но его клинок разрубил «Милосердие», когда он, Тристен, не смог заставить себя убить Ариан. Третий и последний клинок Кейтлин забрала с собой в ссылку, и он погиб вместе с «Милосердием».

Но было и другое фамильное оружие – драгоценные реликвии, владельцев которых отбирали и контролировали те, кто правил Домом Власти.

Тристен знал, где Аласдер хранил свои трофеи, и, поскольку он был признанным главой дома, все замки Власти открывались перед ним. И все же он помедлил перед дверью хранилища, прежде чем снять с левой руки перчатку и прижать ладонь к контактной панели. От тревоги по его шее пробежал холодок.

– Сезам, откройся, – сказал Тристен на счастье.

Дверь распахнулась.

Одной рукой Тристен приказал сопровождающим отойти и шагнул через порог. Он двигался в полумраке, и свет следовал за ним; пол, стены и панели на потолке ловили пульсирующий круг освещения, который не отставал от него. Свет был чистым, в солнечном спектре, и достаточно ярким, чтобы показать коллекцию сокровищ Аласдера.

Тристен шел между урн и скипетров, древних книг и электроники, он прошел мимо распятия, на котором сверкали добытые в шахтах алмазы. Его внимание привлекла хрустальная бутылочка, наполненная бурой землей. Он с почтением повернулся к ней: это земля родины, ее нужно рассыпать на той планете, где они высадятся. Рядом с бутылкой висел второй сосуд; в нем содержалось несколько унций жидкости – все, что осталось от огромного моря, опоясывавшего Землю. На миг Тристен попытался представить себе водоем размером с планету.

От одной лишь мысли об этом у него закружилась голова.

Он повернулся к стене, на которой висело оружие. Пустое место дожидалось возвращения мертвых антимечей – «Милосердия», «Благотворительности» и «Невинности». Еще в одной нише раньше висел клинок по имени «Смирение» – пустота в нише заставила Тристена думать о том, кто из его братьев и сестер сейчас владеет этим мечом. Пятое и шестое места лишились «Великодушия» и «Благодати» соответственно.

Но рядом с пустыми местами висели другие клинки – «Чистота», «Сострадание» и «Сочувствие». Здесь был и тот клинок, к которому бессознательно потянулся Тристен – оружие Эфре, а затем – Спэрроу. Меч с загнутым лезвием, с рукоятью, похожей на шею черного лебедя, с покрытой филигранью гардой, напоминавшей золотые крылья.

– «Веселье», – сказал Тристен и достал меч из ножен.

От его ладони до кончика клинка пробежала голубая искра; обратно прилетела искра золотая. Он ощутил покалывание в ладони; его колония и колония «Веселья» обменялись «рукопожатием», и это было доказательством того, что оружие признало и приняло Тристена. Меч казался легким и необычным, хотя прошло уже пятьдесят лет с тех пор, как Тристен прикасался к неповрежденной «Благотворительности». Тот антимеч был безынерционным, невесомым, занимал нулевое пространство в его руке, но он заявлял о том, что имеет вес за пределами физического мира и обладает собственной холодной волей и интеллектом. Владея им, Тристен всегда чувствовал себя так, словно рядом с ним находится настороженный демон – размышляющий, оценивающий, выносящий свои собственные суждения.

От этого ощущения становилось не по себе. «Веселье» такого дискомфорта не создавало; напротив, меч казался внимательным и чутким. Повелевай мной. Тристен убрал меч в ножны, разорвав связь, но ему показалось, будто меч доволен, что и его взяли в руки.

Здесь были и другие сокровища: кольца и непонятные вещицы, комплекты доспехов и древняя, таинственная электроника. Пройдя мимо них, Тристен вернулся туда, где его ждали остальные, и запер за собой дверь хранилища. Его товарищи по несчастью посмотрели на него, и в каждом из трех взглядов ясно читался вопрос.

Тристен повесил меч на пояс. Спутники расступились перед ним, позволяя ему пройти сквозь их группу, словно он обладал какой-то властью над ними. Словно они шли туда, куда он вел их.

«Каким королевством я владею, – подумал Тристен. Тень ангела, некромант и переделанный электроинструмент. – Какую армию я веду против тебя, дедушка».

– Я готов, – сказал он и, собравшись с духом, сделал простое заявление: – Идем убивать Арианрод.

♦ ♦ ♦

Арианрод отдыхала на руках своего ангела. Взмахивая огромными крыльями, Азрафил поднял ее в воздух – легко, словно куклу; ее волосы тянулись вслед за ней по его сверкающему предплечью, словно знамя. Она свернулась комочком на его груди, прижалась лицом к теплому ворсу его черного пальто, почувствовала, как ее тела касаются листья и ползучие побеги. Он двигался, словно трамвай – неудержимо, с ритмичными всплесками и паузами при каждом ударе крыльев. Она ощущала, как он поворачивает, как внешние силы хотят тянуть их вдоль изначального вектора, как ангел скользит по гладким дугообразным траекториям.

Никогда еще она не чувствовала себя такой защищенной.

Когда его широкие крылья вдруг раскрылись и ударили по атмосфере, в Арианрод поднялась волна разочарования – остановка была резкой, словно чья-то невидимая рука натянула их поводок. Тело Арианрод в руках Азрафила дернулось. Она не боялась, что он ее уронит, и поэтому полет возбуждал ее, словно поездка на аттракционе. Арианрод рассмеялась, чувствуя, как ветер треплет ей волосы; она подняла руки и выгнула их назад, словно капитулируя перед силой ангела, погружаясь в идеальную любовь и доверие.

Ей показалось, что они очень долго летели, а затем спускались – почти день, по данным ее колонии. Часть этого времени Арианрод дремала на руках Азрафила, не вполне понимая, что творится вокруг. Если что-то потребует ее внимания, ангел ее разбудит, а если нет, то решит проблему самостоятельно. Когда она снова открыла глаза, то увидела, что они оказались в каком-то холодном месте – довольно просторном, если судить по эху, которое создавали крылья ангела. Арианрод потеряла все остатки способности ориентироваться на месте. Свет здесь был полосатый – серый и еще более серый; когда Арианрод повернула голову, то смогла мельком разглядеть лишь какие-то машины – они стояли в ряд, словно надгробия. Она почувствовала, что их сдерживает искаженная гравитация. Ангел пронес ее по невероятно узкому коридору, и она ахнула, почувствовав прикосновение металла к своей коже.

Наконец Азрафил – мягко, словно пух – опустился на палубу, и его крылья окружили их, будто занавес. Когда его сапоги коснулись земли, тень крыльев растворилась в небытии. Он поставил ее на ноги и сделал шаг назад.

Почему-то Арианрод почувствовала себя, словно в детстве, когда отец целовал ее в лоб.

– Спасибо, Азрафил, – сказала она.

Ангел поклонился ей в пояс.

– Ты – верная и достойная, – ответил он, выпрямляясь. – Милая, если я могу облегчить твою ношу, то… в общем, плечи ангела широки.

Арианрод отвернулась, чтобы скрыть румянец, который вспыхнул на ее щеках от удовольствия. Она обхватила себя руками, чтобы защититься от холода. Заметив это, ангел завернул ее в свое пальто и обнял за плечи. Хотя он был теплым лишь по своему выбору, его тепло утешало. Животная реакция, примитивная – возможно, Арианрод и всем возвышенным следовало бы перерасти ее, чтобы заслужить свое место полусмертных – место, которое лишь чуть ниже ангелов.

Но кто может отказаться от божественной любви, если видит ее блеск в глазах святого посланца? В этом взгляде была преданность, которую она искала всю свою жизнь, а также сыновний долг и священное доверие, которое она получала от семьи в таких крошечных дозах. О, как она наслаждалась всем этим!

Арианрод хотелось сказать, что ее тяготы стали легче просто благодаря его взгляду, что он сам – награда за ее веру. Но такое заявление стало бы проявлением слабости, и, в любом случае, он же Ангел войны. Он уже знает все, что она может ему сказать.

Поэтому Арианрод просто окинула взглядом комнату, в которой оказалась, – слишком маленькую для трюма, рая и даже домена; это был простой анкор, крошечный пузырек, вздувшийся на одном из многочисленных стеблей мира. Арианрод вдохнула влажный нездоровый воздух. Здесь был лишь один крошечный источник света; косые лучи, тусклые и отфильтрованные, пробивались сквозь мутную панель в изогнутом потолке. Но когда ее колония и глаза адаптировались к освещению, Арианрод увидела на полу слой из листьев и костей. У одной из стен лежало грязное гнездо из клочков свалявшихся волос, а также кусочков и обрывков, набранных на разных уровнях. Растений здесь не было, даже вытянувшихся, желтоватых, изголодавшихся по свету. Но где-то в темноте журчал ручеек.

– Где мы? – спросила Арианрод, и сама отчасти ответила на свой вопрос: – Я вижу, что это логово.

– Не бойся, – сказал ангел. – В это время суток свиньи охотятся. К тому же они вполне безобидны, если ты начеку и крепко стоишь на ногах. Но их нечистоты помогут нам замаскироваться.

– Это не то место, куда я просила меня привести, Азрафил.

– Я помогаю тебе добиться твоих целей. – Ангел присел, погрузил пальцы в почву и набрал пригоршни компоста, в котором копошились блестящие черные жуки. – Вот, – сказал он и быстро просеял добычу через наносетку так, что все гнилье упало, и остались только насекомые. Закончив, он протянул ей двойную пригоршню жуков, каждый из которых был не больше булавочной головки.

Когда Арианрод опустилась на колени и протянула руки, напряженно вглядываясь в его лицо, он высыпал жуков на ее ладони.

Они не остались аккуратно лежать, как у него, а побежали по ее рукам, спрятались в темных уголках пальто и теплых складках ее тела. Их покрытые колючками лапки покалывали ее кожу, и Арианрод захотелось шлепнуть по ним, но она стиснула зубы и терпела. Совсем скоро жуки, похоже, выбрали себе убежища в волосах и за обшлагами пальто. Расположившись, они уже кололись не больше чем булавки или ювелирные украшения.

Арианрод содрогнулась и подавила в себе желание почесать голову.

– Что это?

– Симбионты, – ответил ангел. – Они будут есть то, что ты сбрасываешь с себя, и поэтому за тобой не будет тянуться след из ДНК. Если ты уже привыкла к ним, тогда идем. Нужно убраться отсюда раньше, чем свиньи вернутся с охоты. Чужаков они не любят.

Арианрод двинулась вслед за ним. Короткая лестница привела их к узкому коридору – такому, по которому нужно двигаться в полуприседе. Их шаги – или, по крайней мере, шаги Арианрод – отдавались эхом. Ангел оружия шел бесшумно.

Наконец, они вышли в другой анкор, который был чуть больше предыдущего. Здесь Арианрод видела звериную тропу, которая тянулась по утрамбованной сухой почве. Все свидетельствовало о том, что здесь пробежало существо с копытами. Она встала на тропе между двумя завесами из блестящих листьев и сказала:

– Азрафил, объясни мне свой план.

Он бросил на нее взгляд, но не остановил свое уверенное продвижение. Арианрод прибавила шаг, чтобы не отстать.

– Ты была мне верна, – сказал Азрафил.

– Я по-прежнему верна тебе, – возразила Арианрод. – И, опять же, я обратилась к тебе с просьбой…

– Мы отправимся туда прямо сейчас, – сказал он так гладко, что она не могла понять, пытается ли он задобрить ее.

– Но я не смогу помочь тебе, пока не узнаю твой план. Ты ведь не собираешься бросить вызов новому ангелу в его же логове?

– Для этого я слишком мал, – ответил Азрафил и наклонил лысую голову, словно ему было тяжело в этом признаться. Он выглядел таким хрупким и нежным; из-под белой футболки выступила симулированная ключица.

На миг Арианрод почувствовала симпатию к нему, и ей захотелось его защитить.

– Я на твоей стороне, Азрафил, – сказала она, коснувшись его рукава.

Он остановился, поднял плечи и посмотрел на выходной люк, до которого оставалось еще несколько метров.

– Я занимаюсь ужасной работой, – сказал он, когда Арианрод уже не надеялась услышать ответ. Он устремил на нее взгляд и облизнул губы, хотя у него и не было слюнных желез, и ему не нужно было успокаивать себя. – Я ищу союзника, леди Арианрод.

Она сложила руки на груди.

– Это всего лишь половина ответа.

Ангел кивнул. Удерживая взгляд на ней, словно для того, чтобы его слова стали понятнее, он сказал:

– Арианрод, я ищу зверя, чтобы превратить его в оружие.

– Зверя?

– Зверя Кинрик, – добавил он. – Плод ее самых черных чар.

Арианрод размяла плечи.

– Все это прекрасно, – сказала она. – Но сначала ты должен отвести меня в твердыню Ариан.

♦ ♦ ♦

Когда Тристен повел свой отряд по коридорам и доменам, расположенным рядом с Домом Власти, поначалу они увидели лишь простые пахотные земли – ряды резервуаров с гидропоникой, размещенных на стойках в два раза выше Тристена. Они увидели раздавленную клубнику и сгнившие дыни на перекрученных стеблях, потрескавшуюся пластмассу, на которую наложили нанозаплатки, чтобы она могла удерживать воду, которую, наверное, собрали со всех уголков мира. Растения восстанавливались, хотя и медленно, а вот фрукты было уже не спасти.

По дороге отряд подбирал съестное – сломанные, но еще не испортившиеся огурцы, круглые зеленые баклажаны размером с глаз. Все найденное съедалось на ходу. Точнее, поиском провизии занимались Тристен и Мэллори; Гэвин жаловался, а полуоформленная, прозрачная фигура Самаэля то ли удивленно, то ли насмешливо наблюдала за происходящим.

«Я всю жизнь в бегах», – подумал Тристен, и его позабавила ирония – ведь всю свою жизнь, не считая нескольких последних дней, он провел в ожидании.

Комната с летучими мышами уже казалась чем-то из прошлой жизни, историей, услышанной от кого-то, но не пережитой. Он выращивал поверх нее шрамы, закрывал открытую болезненную рану гордой живой тканью. Вскоре от кровоточащей раны останется только грубый, уродливый участок и бугристый шов в том месте, где срослись два куска плоти.

Дорога по уютным и относительно безопасным местам тянулась почти полдня. Затем природа стала более дикой, но изменения происходили постепенно. Поначалу можно было не заметить, что резервуары с гидропоникой наполнились осадком еще до взрыва сверхновой. Но вскоре отряд добрался до тех мест, где узловатые корни деревьев в поисках влаги подняли панели на полу и на стенах, заставили сварные швы лопнуть и проделали широкие бреши в металлических листах.

Во всем мире не было ничего столь же неумолимого, как деревья. За пределами мира у них был только один соперник – Враг.

Хитросплетенная паутина коридоров и комнат, из которых состоял сельскохозяйственный домен, утомила Тристена, но демонстрировать свой дискомфорт он не собирался. Тихая речь, мягкий взгляд, прямая спина. Преодолей препятствие и иди дальше. Если стиснуть зубы, то можно идти даже на сломанной ноге. Это не принесет пользы ни тебе, ни конечности, но шанс побыть нежным и хрупким у тебя будет после победы. Этому его тоже научил отец.

Как и тому, что победы в войне не бывает.

Надзор со стороны ангела совсем его не успокаивал. Разрушение Исрафила сохранилось лишь в природной памяти Тристена, ведь в то время он еще не был возвышенным, но воспоминания были вполне четкими. Ангелам Тристен Конн не доверял.

Когда они зашли в одну из нуль-точек, ее изолированность его порадовала, хотя он и знал, что ведет своих спутников в самое сердце того, что противостоит Персеваль и ее преданным сторонникам, к числу которых он должен отнести и себя.

И все же Тристен облегченно вздохнул, когда они вышли не к еще одной из кажущейся бесконечной последовательности гермостворок, а к настоящему шлюзу – достаточно большому, чтобы перемещать через него крупное оборудование. Тяжелые двери кто-то запер, предотвращая возникший когда-то очень давно перепад давления. Отряд Тристена остановился перед первой дверью. Тристен обвел взглядом своих спутников.

– Самаэль, – сказал он, подумав.

Доверять ангелу было нельзя – ни одному ангелу нельзя доверять, и Ангелу яда – тем более, но Тристен действовал от имени Капитана, а если что-то и могло принудить строптивого ангела к выполнению своего долга, так это слово Персеваль Конн.

Не глядя на него, ангел двинулся вперед, к двери, и от его поля прочь полетели самые разнообразные кусочки и обломки. Самаэль прижался к двери. По данным колонии Тристена, прошло пятнадцать секунд, и за этот промежуток времени он слышал только стук падающих капель и быстрые, неглубокие вдохи Мэллори. А затем Самаэль вернулся, отряхивая друг о друга прозрачные ладони, отчего пылинки внутри них кружили и искрились.

– Рай, – сказал он. – Симпатичный. Пожалуй, в пределах нормы. Почему заело замок, не знаю.

Тристен все равно закрыл шлем. Мэллори, на котором не было брони, с удивлением наблюдал за ним. Тристену захотелось взглядом попросить у него прощения, но он этого не сделал.

Прижав ладонь к панели управления, Тристен ввел свой код разблокировки, объявил о том, что он – Первый помощник, и обнаружил, что шлюз не открывается.

Тристен хмыкнул.

– Разве эта штука не должна слушаться? – спросил он.

– Должна, конечно, – фыркнул Мэллори, – но только если ты знаешь правильные команды. Еще не весь мир в курсе, что ты им управляешь. Дай я попробую.

Тристен отступил, сложил руки на груди так, что лязгнула броня, и попытался не хмуриться, когда Мэллори, сосредоточившись, положил ладони на панель. Вскоре лампочки на ней засветились голубым и зеленым.

– В замке нет колонии, – объяснил Мэллори, выпрямляясь. – Как и связи с Новой. Загрузить обновление невозможно.

Когда дверь, заскрежетав, открылась, протестуя против каждого пройденного сантиметра, стало ясно, что атмосфера в комнате затхлая, но не ядовитая. Но даже после того, как воздух прошел через несколько фильтров, он все равно заставил Тристена поморщиться. Тристен зашел в небольшую комнату, не обращая внимания на грязь, которая доходила до лодыжек, и жестом приказал остальным следовать за ним. Когда все материальные спутники зашли внутрь, он запер дверь.

Внутреннюю дверь заело, но то, что заблокировало направляющие, не было достаточно твердым, чтобы устоять против воющих моторов, которые заставили дверь открыться. Преграда со скрежетом раскрылась. Тристен не успел увидеть, что находится за ней, как внутрь хлынул поток сладкой, наполненной кислородом атмосферы.

Вместе с ветерком впорхнули какие-то объекты; поначалу Тристен принял их за листья, но затем их машущие движения подсказали ему, что это крылатые существа. Полдюжины бабочек закружились вокруг каждого члена отряда. Мэллори отмахнулся от них и, поймав взгляд Тристена, улыбнулся.

Тристен невольно улыбнулся в ответ. Он заново сориентировался, положил руку на оружие и шагнул в рай.

Рай весь зарос буйной, пышной зеленью, и прежде всего Тристен заметил, что здесь деревья не погибли в ходе ускорения. Пол под ногами был покрыт сплошным слоем переплетенных корней фиговых деревьев – а может, одного огромного и древнего дерева. В любом случае многочисленные гладкие стволы конкурировали между собой за пространство, стремясь подставить свои кроны-зонтики к свету, и их корни полностью закрыли землю. Ветви сгибались под тяжестью цветов и плодов; воздух был наполнен пьянящими ароматами ферментации. Из долин, которые пролегли между серыми ребристыми корнями, при каждом движении взлетали облака ярких бабочек, питавшихся соком лопнувших, гниющих фруктов. Над головой, негромко жужжа, носились крошечные разноцветные птицы с клювами, похожими на иглы.

Гэвин, сидевший на плече Мэллори, резко, по-змеиному, повернул голову, следя за полетом птицы с переливчатым, сине-фиолетовым оперением. Некромант резко щелкнул по его кончику хвоста.

– Веди себя прилично.

Василиск угрюмо втянул голову между плеч и начал раскачиваться.

– Я и не собирался кидать в нее заряд.

Тристен хотел рассмеяться, но прикусил язык: стволы были слишком близко, и за ними могла быть засада. Повсюду что-то двигалось, металось из стороны в сторону; изящная зеленая спираль – змея длиной с его руку, а толщиной с его мизинец, ползла по ветвям у него над головой. Тяжелый мягкий фрукт с громким шлепком упал на землю, заставив сердце Тристена забиться быстрее. Увидев удивленно поднятые брови Самаэля, он понял, что его испуг был виден даже сквозь броню.

Но в данном случае страх был оправдан.

– Построиться в колонну, – сказал он и, взглянув на Самаэля, покачал головой. – За мной. Все, кроме ангела.

Самаэль рассмеялся – или создал иллюзию смеха. Звук тем не менее зажурчал в воздухе, и Тристен увидел, как дрожат состоящие из пылинок и сухой травы мышцы на аватаре ангела.

– Должен ли я сделать себя плотным, чтобы ловушка сработала?

– Будь так любезен, – ответил Тристен, и, хотя в этом не было необходимости, он вежливо отошел в сторону, давая ангелу дорогу.

Самаэль наклонил голову в знак благодарности; в голубых глазах, скрытых за прядями волос, блеснул насмешливый огонь. Пытаясь доказать свою храбрость, Тристен небрежно расстегнул шлем и сдвинул щиток в сторону.

Двигаясь, словно олень, Самаэль скользнул боком между извилистых стволов. Его босые ноги сминали мох; при каждом шаге в ямке, оставленной большим пальцем, собиралась светлая бурая жидкость, которая утекала прочь, когда конструкт поднимал ногу. Каждая капля падала бесшумно и уходила в почву бесследно.

Тристен последовал за ангелом; Мэллори шел в нескольких шагах позади него – грациозно, словно танцуя.

– Это большой рай, – сказал Самаэль пятнадцать минут спустя.

Они углубились в лес – столь плотный, что даже с расстояния двух метров ангел за стеной из листьев превращался в блестящее движущееся пятно из белой кожи и светлых волос.

Тристен протискивался между стволами; часть из них были просто тонкими отростками, другие – толщиной в три руки человека. Сверху стекали удивительные потоки цветов орхидей и бромелий. В воздухе гудели и пели крошечные животные. Тристен пригнулся, проходя под пурпурно-лимонной каттлеей – и тут же обнаружил перед собой крылья двух черно-зеленых бабочек, вступивших в яростную схватку за территорию. Для них это был вопрос жизни и смерти; для него – небольшой забавный спектакль. Именно так на тебя смотрят ангелы.

– И все это – одно-единственное дерево? – спросил Тристен и положил ладонь на ближайший ствол.

Самаэль кивнул.

– Оно задушило все остальное, что росло здесь.

Может, его ноги и были плотными, но большая, покрытая муравьями фига, которая отделилась от ветки над его головой, упала сквозь него и ударилась о корень, забрызгав мякотью ботинки Тристена.

Тристен наморщил нос, почувствовав сильный запах сахара.

– Вот их надо набрать побольше.

Самаэль небрежно поднял руку и сделал зачерпывающее движение. Тристен знал, что здесь действует колония, но его все равно пугал вид десятков спелых бархатистых фруктов, которые застыли в воздухе перед ним.

Еще Тристен знал, что нельзя показывать ангелу свое замешательство. Поэтому он просто достал из брони сетку, сложил фиги в сверток – все, кроме одной, слегка помятой, и отдал его Мэллори.

Тристен вместе с некромантом все еще разглядывали тот последний, побитый фрукт, когда шум леса пронзили резкие, испуганные вопли, похожие на гулкий рев трубы.

Джунгли были слишком плотные, чтобы через них бежать. Тристен обвел взглядом остальных, отшвырнул фигу и перешел на осторожный бег трусцой, перескакивая с одной точки опоры на другую, изгибаясь, чтобы протиснуться между стволами. Звуки отражались эхом от стен и потолка рая, смешивались, сбивая с толку; плотные заросли приглушали и преломляли их. Тристен приставил ладони к ушам, надеясь, что его колония сможет определить направление и расстояние до источника звука.

– Рассыпаться цепью, – сказал Тристен, когда аватар Самаэля исчез в вихре, блеснувшем, словно пыль в лучах солнца; листья и кусочки панцирей насекомых легко отскакивали от почвы.

Если этот звук заманивал в засаду, то сложно было сказать, что менее опасно – держаться вместе или разделиться. Однако это определенно был более эффективный метод вести поиски.

Тристен надеялся, что ангел уже выполняет его приказ. Сам он легко двинулся в ту сторону, откуда, по его предположению, донесся звук. Рев трубы раздался снова; на этот раз Тристену показалось, что он уже ближе к ней и может более точно определить ее местоположение.

– Здесь, – сказал Самаэль у него в ухе.

Тристен повернулся и понял, что смотрит сквозь завесу листьев позади головы Мэллори.

Он настороженно двинулся к ней; ноздри наполнились парным воздухом джунглей и каким-то более резким запахом – тяжелым, спертым, мускусным.

– Проклятье, – сказал Тристен, подходя к некроманту.

Объект, который привлек внимание Мэллори, снова вскрикнул, явно испытывая страх.

Этот четвероногий зверь был самым крупным животным из тех, которые когда-либо видел Тристен. Он предположил, что вес животного больше двухсот килограммов, хотя сказать точно было сложно, поскольку его тело было покрыто длинной и грубой сероватой шерстью. На голове животного – высокой, с большим лбом – располагались два маленьких уха и хватательный придаток, которым оно отчаянно цеплялось за ближайшее фиговое дерево.

Тристен заметил, что широкая задняя нога зверя застряла между двумя растущими под углом большими корнями. От страха животное лишь заталкивало ногу все дальше в ловушку.

– Это что еще такое?

– Мамонтенок, детеныш шерстистого мамонта, – ответил Самаэль, срастаясь в единое целое рядом с ним. – Если он вырастет до максимальных размеров, то будет весить более пятнадцати тонн, – добавил он, качая головой.

– Но откуда он взялся?

Самаэль взглянул на него; длинное обрюзгшее лицо ангела изменилось, превращаясь в маску удивления.

– Отказ биосистем, – сказал он. – Это аварийная программа.

– И это сделал ты?

– О нет. Это автономная система. Если мир получил такие повреждения, что экосистемам грозит коллапс, он переходит в режим восстановления и выпускает случайно выбранные клонированные виды – чтобы проверить, какие из них смогут выжить в новых условиях, – Самаэль указал на мамонта. – Похоже, что некоторые действительно были выбраны случайным образом.

Тристен уставился на мамонта. Поняв, что изменить ситуацию невозможно, животное затихло, но Тристен не думал, что оно успокоилось. Нервно скручивая и разворачивая хобот, мамонт следил за Тристеном и его спутниками сквозь челку из длинной шерсти.

– Мамонт, – сказал Тристен и бросил взгляд на молчащего Мэллори, ища у него подтверждения, словно повторение слова поможет конкретизировать ситуацию. – Мамонт.

Самаэль кивнул.

– Помочь ему, разумеется, невозможно. Им придется пожертвовать.

Меч на поясе Тристена прошептал:

Спаси его.