В городском центре, в Хофбурге и старых кварталах вокруг него до сих пор гуляет смерть: часть подземелий центра — это бывшие кладбища и запечатанные склепы, до которых еще не добрались историки и археологи.
Отношения венцев всех сословий со смертью всегда были особенными — то грубым панибратством, то флиртом, то нежной дружбой. Сами Габсбурги позволили выпотрошить себя после смерти и разделить между венскими церквями.
Первым был Фердинанд Четвертый в середине семнадцатого века. Который только своей смертью и остался в истории, потому что умер в двадцать один год от оспы, даже не успев стать императором Священной Римской империи. Но практику раздельного захоронения ввести в обиход успел: он вдруг захотел, чтобы сердце его лежало в капелле венской Августинеркирхе, внутренности — в Герцогском склепе собора святого Стефана, а тело — в Склепе капуцинов. Весь этот Древний Египет отчего-то сразу прижился в семействе Габсбургов — с тех пор умерших несколько веков торжественно потрошили и бальзамировали по причудливому протоколу: внутренности оборачивали дорогим шелком, утапливали в спирту и запечатывали в медной урне, сердца же полагалось хоронить в серебре. Лишь некоторые, вроде приземленного и практичного Франца Иосифа, смогли увернуться от участи египетских фараонов. Кайзеру-долгожителю все эти заигрывания со смертью были чужды, он приказал похоронить себя по-человечески.
Слева: Венский бестиарий
Справа: Доротеум, фрагменты надгробий XVI и XVII веков
Соседство с мертвыми было нормой в старой Вене. Оно стало с годами таким будничным, что превратилось в черту венского менталитета, создало тот самый легендарный мрачный венский шарм.
А простые горожане веками жили на кладбищах — больше в маленьком тесном городе жить было негде. Надгробия прямо во дворах, склепы под ногами, похоронные процессии за окном и чумные ямы по соседству — венцам пришлось привыкать к жизни рядом со смертью. Они и привыкли: до сих пор новые многоквартирные дома строят прямо у кладбищенских заборов, вид на ряды могил из окна спальни мало кого смущает, а до восьмидесятых годов в городских кондитерских можно было купить «сахарные скелетики»: в разноцветных пластиковых гробах лежали сахарные пазлы, из которых собирали скелеты и тут же съедали.
Почти вся современная Вена — город, построенный на костях. Почти у каждой церкви было кладбище, и с годами кладбищ становилось больше, чем улиц. Кладбища подбирались под окна жилых домов, разрастались, занимая дворы и переулки. Кладбище вокруг собора святого Стефана, например, соседствовало с крестьянским рынком.
Кладбище у собора святого Стефана из-за недостатка места постоянно расширялось, превращалось в своеобразную городскую сцену: тут не только проводились спектакли и судебные заседания, но и процветал игорный бизнес. Да, прямо на кладбище. Только в восемнадцатом веке кладбище закрыли, а часть могил перенесли в восьмой район, и теперь по костям бодро шагают туристы, и на костях же выстроили отель и торговый центр у собора.
Так выглядел 71-й трамвай, на котором перевозили гробы. Фото из собрания Музея похоронного дела
Там, где вокруг Михаэлеркирхе было большое кладбище, остались подземные этажи, заполненные фамильными склепами. А сверху, на поверхности земли, вырос респектабельный квартал с бутиками и кондитерскими-ресторанами. На месте кладбищ около церкви миноритов — несколько зданий австрийских министерств. На месте небольшого кладбища на Фрайюнге, которое венцы называли между собой «Кладбищем птичьего пения», сейчас торгуют яблоками, фермерским сыром и крестьянскими поделками.
Площадь Ам Хоф, улицы вокруг Петерскирхе и Рупрехтскирхе — всё это были погосты. Так что весь венский центр — это бывшее кладбище с крошечными жилыми кварталами между ними. Бюргершпитальсфридхоф, огромный городской погост, который называли «кладбищем патрициев», когда-то располагался там, где сейчас Карлсплац. А сегодня по нему ходят покупатели — выбирают свежие креветки и спаржу на Нашмаркте.
К Бюргершпитальсфридхоф примыкали еще два маленьких погоста — в том числе и «Кладбище бедных грешников». Здесь без помпы и даже без траурной процессии был похоронен Антонио Вивальди, проживший в Вене последний год жизни. Это кладбище закрыли в 1785 году.
На кладбище святого Николая (сегодня на его месте — оживленный рынок на Ландштрассе) был похоронен Георг Рафаэль Доннер, создатель фонтана Доннера, венской достопримечательности. На дорогом кладбище в 15-м районе, теперь уже закрытом, разбит Верингерпарк. А когда-то тут покоились моцартовский Папагено — Эмануэль Шиканедер, родители Франца Шуберта, художник Леопольд Купельвизер, театральный директор Франц фон Гольбейн, работавший с Гофманом, и многие другие. На кладбище района Веринг (сейчас — Шубертпарк) похоронили Бетховена и Шуберта, внучку Гёте — Альму фон Гёте, драматургов Грильпарцера и Нестроя, многих дворян.
Ну а сегодняшний девятый район вообще был сплошным кладбищем и домом призрения. Во-первых, здесь было много больниц, а при них были кладбища. Во-вторых, именно тут открыли богадельню, где обитали многочисленные нищие и подкидыши (на месте кладбищ богадельни теперь университетский кампус). В хорошую погоду студенты лежат прямо на газонах, едят бутерброды и не слышат жизни, которая, как любят шутить венцы, идет где-то в глубине. Там, где на Сензенгассе (старое название — «улица мертвых», что уже не вызывает удивления) сейчас построили большие красивые жилые дома, когда-то располагались четыре кладбища, одно за другим.
В крепком фундаменте Вены лежат кости ее мертвых. И наверное, больше нигде в мире на кладбище не чувствуешь столько жизни, как в Вене. Это не черный венский юмор — а просто очень венская реальность.
Чтобы убедиться в этом, можно пойти хотя бы в Вальдмюллерпарк. Это удовольствие только для знатоков Вены, потому что найти его в десятом районе непросто. Но если пробраться всеми положенными улочками и дворами, то можно выйти к настоящей венской идиллии: двухсотлетние каштаны и платаны, огромные раскидистые плакучие ивы, уютные тенистые аллеи, детские площадки и сочные, не выгорающие даже в самую жуткую венскую жару лужайки, причудливые холмы и какое-то особенное, медитативное умиротворение.
Умиротворение Вальдмюллерпарку передалось по наследству — несколько веков подряд здесь располагалось католическое кладбище Матцляйнсдорф, где были похоронены художник Фердинанд Вальдмюллер, брат Бетховена Иоганн, Антонио Сальери, гений барочной музыки — композитор Глюк, венские бургомистры, актеры венского императорского Бургтеатра и несколько певцов императорской оперы. Не последние люди.
На месте кладбища у Михаэлеркирхе
Некрополь в Вальдмюллерпарке
Чудесный старый крылоорешник, под которым играют дети и сидят на лавочках мамы и бабушки. Он такой огромный, что на его месте поместился бы многоквартирный дом, и наверняка помнит времена императора Иосифа Второго и Сальери, когда-то лежавшего поблизости.
Кладбище Матцляйнсдорф открыл именно император, неистово сражавшийся с погостами внутри венского Старого города. Он хотел перенести захоронения из дворов центра подальше к окраинам и основал несколько «коммунальных кладбищ». Правда, кладбище Матцляйнсдорф устроили не в чистом поле — на этом месте когда-то был небольшой деревенский чумной погост. А еще здесь были «османские захоронения»: на старых картах Вены значится «турецкое кладбище».
Правда, погосту, который основал император Иосиф, вскоре пришлось переехать. В конце девятнадцатого века, после того как открыли гигантское Центральное кладбище, в венском магистрате решили на этом месте разбить парк. Прямо на могилах.
Это, в общем, очень по-венски — перекраивать в городе всё, даже погосты. Может быть, оттого, что венцы чувствуют: ничего не исчезает навсегда, всё, что когда-то было Веной, продолжает влиять на город. На «переезд» отвели десять лет — в теории. Но на практике всё растянулось на несколько десятилетий. Сначала Сальери, Глюка и других звезд перенесли на Центральное кладбище. Потом дали состоятельным венцам пару десятков лет на перенос огромных склепов. И только в двадцатые годы двадцатого века Вальдмюллерпарк наконец-то открыли.
Ежедневная венская газета Der Tag писала патетически: «Кладбище превратилось в большой парк площадью 33 500 квадратных метров, куда в прекрасные осенние дни будут толпами стекаться женщины и матери из Маргаретена и Фаворитена. Но прежде всего — их дети, потому что в парке есть огороженная детская площадка, а вскоре там же будет построен большой современный детский сад. В полдень осеннее солнце ярко освещало новые дорожки из гравия. Несколько мальчишек торжественно обновили новый парк. Они играли в футбол, и громкие удары по воротам звучали более атмосферно, чем самая красивая вступительная речь».
Детский сад здесь действительно построили — он, в отличие от современных венских детских садов, которые часто устроены просто в больших квартирах, похож на российские садики. Это и понятно, постройкой занималось социалистическое правительство Вены и всё было сделано как положено: построены просторные корпуса, веранды и посажен огромный сад для прогулок. Тут и сейчас гуляют дети, которым повезло получить место в этом детском саду. Гуляют с видом на бывшее городское кладбище.
Кроме парка, правительство Вены сделало на месте могил молочную станцию, чтобы гуляющие могли выпить молока на свежем воздухе. Тоже очень по-венски.
Остатки венских захоронений эпохи позднего барокко
И всё же кладбище не исчезло: если подняться по центральной аллее, то слева вдруг вырастает странный, огороженный высоким забором «парк в парке». Около ста надгробий и памятников со старых склепов кладбища Матцляйнсдорф оставили тут. Они стоят как причудливая композиция, напоминающая о прошлом города. Каждый желающий может взять ключ от этого странного некрополя: телефон хранителя указан на жестяной табличке при входе, так, словно Вена — это не большой город, не современная столица, а какая-то уютная деревня.
Кстати, полностью кладбище так и не перенесли: многие могилы были просто засыпаны и на них построили кварталы, окружающие сегодня Вальдмюллерпарк. Поэтому при воплощении очередного архитектурного проекта первые недели на стройке работают археологи — еще несколько лет назад при строительстве находили и исследовали остатки венских захоронений эпохи позднего барокко.
Зеегассе, 9. Говорят, здесь похоронен Диего де Агилар. Но это, конечно, неправда. Диего де Агилар бежал из Вены в Лондон с деньгами и четырнадцатью детьми, когда испанская инквизиция потребовала его выдать. Там и умер. Но легенду не истребить, Вена ее присвоила и закопала на старейшем еврейском кладбище в девятом районе. Потому что Диего де Агилар еще при жизни превратился в ходячий миф, а к девятнадцатому веку стало совсем уже невозможно отличить правду от вымысла: красавец-инквизитор пытает черноглазых иудеек, не зная, что никакой он не Диего де Агилар, а Мойше Перейра и что одна из них — его сестра. Пытает, пока в ноги ему не бросается родная мать и не рассказывает всю правду. Продолжение следует в жанре бульварного романа: он понимает, что сестру ему не спасти, рвет с католической церковью, бежит с матерью из Испании через Амстердам в Вену. Здесь становится табачным магнатом и финансовым советником Габсбургов, получает титул барона, финансирует расширение Шёнбрунна и спасает иудеев по всей империи. А когда через много лет испанская инквизиция требует его выдачи, бежит снова — теперь из Вены в Лондон, заручившись помощью турецкого султана.
Образ де Агилара — и вымышленный, и взаправдашний — всегда просился в роман. И романы о нем писали до начала двадцатого века, окончательно всё запутав: исторического о бароне осталось меньше литературного.
Но это и неважно, существовал легендарный де Агилар или нет. Он не дает забыть об очень старом венском кладбище в девятом районе. Это еврейское кладбище вроде бы и есть, а вроде его больше нет. Погост Шрёдингера.
Диего де Агилар, он же Мойше Перейра — марран, придворный финансист Карла Шестого
Кладбище на Зеегассе
Осень и кладбище — неразлучная венская парочка. Особенно здесь — к еврейским могилам на Зеегассе можно пройти только через дом престарелых. Седые венцы в инвалидных колясках греются на осеннем солнце с видом на надгробья на лужайке у их подъезда. Это всё, что осталось от финансовых гениев прошлого Самсона Вертхаймера и Самуэля Оппенгеймера. Без их денег Леопольд Первый не потянул бы войну за испанское наследство, а Евгений Савойский не одолел бы турок.
Еврейская община Вены — одна из самых древних в Европе. Первые сведения о ее представителях можно найти в так называемом Раффельштеттенском таможенном уставе, одном из самых ранних сводов правил, регулировавших торговлю между Баварией и славянскими странами, — в 906 году в нем уже упоминаются «евреи и другой торговый люд». Первым из жителей Еврейского квартала, упомянутым в исторических хрониках, был мастер монетного двора Шломо: в 1195 году герцог Альбрехт Пятый Бабенберг поручил ему отчеканить монеты из 50 тысяч марок серебра, которые были получены за английского короля Ричарда Львиное Сердце.
Имя Альбрехт, похоже, оказалось роковым для тогдашнего Еврейского квартала. В 1420 году герцог Австрии Альбрехт Пятый Габсбург, первый Габсбург, ставший императором Священной Римской империи, которому позарез нужны были деньги, распорядился сровнять Еврейский квартал с землей. У состоятельных граждан отобрали всё, что можно было; тех, что были победнее, посадили на корабли без руля и ветрил и пустили вниз по Дунаю. Хорошо, что в Венгрии их принял король Сигизмунд. Богатых пытали и потом 270 человек сожгли на лобном месте в сегодняшнем третьем районе, на лугах Гензевайде.
В шестнадцатом веке во втором районе, Леопольдштадте, императорским указом было разрешено создать еврейское гетто. Несмотря на изоляцию, в квартале между Дунаем и Дунайским каналом процветает торговля и создается уникальная по тем временам система городского управления: именно здесь рождается организованная система уборки улиц и вывоза мусора.
Жизнь еврейской общины шла между вечными гонениями и привилегиями. Даже в правление одного императора фортуна поворачивалась к Еврейскому кварталу то лицом, то спиной. Так, кайзер Леопольд Первый Габсбург под давлением жены (той самой милой инфанты Маргариты со знаменитой картины Веласкеса «Менины») сначала изгнал евреев из их квартала в сегодняшнем втором районе, а потом, когда войска Османской империи подошли уже близко к границам страны, снова вспомнил о них. И не просто так, а «потому что христиане, и в особенности венцы, как-то уж совсем ленивы».
До шестнадцатого века гонимые венские иудеи вынуждены были хоронить своих умерших далеко от города, в котором жили: после эпидемии чумы и погромов четырнадцатого и пятнадцатого веков в Вене им не разрешали устроить даже небольшого кладбища, и они, как считают венские историки, отвозили своих покойников в Венгрию и Богемию.
Во второй половине шестнадцатого века венское озерцо в Россау осушили и разрешили еврейской общине разбить на этих землях погост и устроить госпиталь. Так что кладбище на Зеегассе всего на каких-нибудь сто лет моложе знаменитого пражского. Век спустя, во время очередного гонения на венских иудеев, по указанию императора Леопольда Первого из девятого района Альзергрунда их выгнали, синагоги разрушили и готовы были разрушить кладбище на Зеегассе. Только тут случилось сразу несколько чудес. Сначала торговец Коппель Френкель предложил городу 4 тысячи гульденов за вечную неприкосновенность еврейского кладбища. И самое удивительное, что магистрат не только согласился, но и свято соблюдал заключенный с Френкелем договор. Кладбище на Зеегассе обнесли солидным забором, и много веков подряд никто его больше не трогал.
Кладбище пережило потрясения и войны, бесконечные дунайские наводнения и венские осенние бури. А вот прихода нацистов не пережило. Еврейскую больницу, которая граничила с кладбищем, забрала себе СС, старинный погост распорядились уничтожить. Его и сровняли с землей. Но тут снова начинается типично венская история о чудесном спасении. Прихожане спрятали несколько сотен могильных камней в еврейском «квартале» Центрального кладбища. После войны оказалось, что удалось спасти примерно треть из более чем тысячи надгробий старого кладбища. Их перенесли на Зеегассе и расставили согласно чудом сохранившемуся плану. А древний договор, который когда-то много веков назад подписал с городом еврейский торговец Френкель, венский магистрат опять возобновил.
«Изгнание евреев из Вены». Гравюра. 1670
В 2013 году археологов ждал еще один сюрприз. При очередной реставрации еврейского кладбища на Зеегассе были случайно найдены еще двадцать надгробий. Оказалось, что их спрятали прямо здесь: в 1943 году кто-то закопал их, сложив своеобразной стопкой. Вновь открытые надгробья тоже заняли свои места согласно старому плану. Так что, по сути, сегодня погост на Зеегассе — единственное в Европе еврейское кладбище, восстановленное в том виде, в котором оно существовало до Второй мировой войны.
Доподлинно не известно, что думают обитатели соседнего дома престарелых о древнем кладбище под своими окнами. Но они, наверное, многое могут рассказать о тех, кто нет-нет да и навещает это полузабытое место. Потому что — и это тоже чудо кладбища на Зеегассе — его мертвых до сих пор посещают. И оставляют, по древней еврейской традиции, маленькие камешки на белоснежных надгробиях.
Вивальди, Карлсплац и Братство смерти
«Что за непотребный балаган», — сказал Иосиф Второй и поморщился. А может, и не сказал, но особым указом в 1772 году запретил «братьям смерти» появляться у мест казни. Потому что накануне Бенедикт Лахнер устроил под виселицей настоящее шоу, а «Братство смерти» добавило ему мрачной зрелищности.
Бенедикт Лахнер вообще-то был просто обаятельным мошенником и вором: с детства подрабатывал контрабандой табака, однажды попался и уже не выбирался из тюрем. Его арестовывали, он сбегал, расширял бизнес. Сначала воровал по-мелкому, потом сошелся с конокрадами, вдохновился их ремеслом и, конечно, попался на краже лошадей. Его приговорили к смертной казни, потом заменили ее восемью годами исправительных работ в румынском Араде. Оттуда он снова и снова бежал, на свободе вдохновенно воровал, пока одна из краж в конце концов не привела его на виселицу у Каринтийских ворот.
Из собственной смерти он устроил спектакль. Выезжая из тюрьмы, призывал венцев следовать за ним к месту казни, обещал, что будет интересно. Под виселицей Лахнер держал пламенную и бесконечно долгую покаянную речь, которой позавидовали бы знаменитые актеры, «братья смерти» в черном сопровождали ее благочестивыми песнопениями, а мать казнимого показывала всем дорогой гроб, который приобрела специально для этого случая. Венская публика ревела от восторга.
Император, узнав обо всем, в восторг не пришел. Может, еще и потому, что анонимное «Братство смерти» по большей части состояло из австрийских аристократов.
На Центральном кладбище
Среди всех венских ноябрьских кладбищенских страшилок история Карлсплац для меня — самая любимая. Здесь теперь почти всегда многолюдно и суетно, но всё равно где-то призраком маячит несбывшийся проект Карлскирхе, задуманный театральным декоратором Фердинандо Галли да Бибьена, не давая исчезнуть всему этому венскому макабрическому театру. И даже если не знать прошлого Карлсплац, оно всё равно тут: слева — умершие от чумы, справа — Вивальди и бедные грешники, под ногами — бывшие виноградники и ушедшая под землю река Вена. Совсем поздним вечером, в туман, когда куда-то пропадают туристы и венцы, чувствуешь, как под черной глянцевой кожей ноябрьского асфальта бьется огромное сердце города. Оно тут, где-то под плитами, выстилающими путь к римским колоннам Карлскирхе.
И конечно, таинственное «Братство смерти» связано с Карлсплац в крепкий узел.
На этом месте лет четыреста назад был сплошной погост. Несколько кладбищ делили землю за городской чертой: на одном хоронили знатных горожан, другое осталось со времен чумных эпидемий, третье взяла себе больница. А там, где сейчас Технический университет, хоронили «бедных грешников», казненных на том месте, где потом построили Оперу.
«Братство смерти» — венское общество, основанное и финансируемое супругой австрийского императора Фердинанда Второго итальянкой Элеонорой Гонзага и официально благословенное папой Урбаном Восьмым, было театрально-таинственным, мрачным и милосердным — совсем венским. «Братья» брались обеспечить любому венскому отщепенцу, самоубийце или преступнику достойные похороны, чтобы тот непременно попал после смерти куда надо. Правда, не совсем бескорыстно те, кто вступал в братство, надеялись, что достойно похороненные замолвят за них словечко «по ту сторону». Братство изначально пользовалось всеми мыслимыми привилегиями и избрало своей штаб-квартирой капеллу святого Георга в императорской Августинеркирхе, а каждого, кого торжественно принимали в организацию, заносили в специальный реестр, украшенный барочным черепом. Вступить в братство мог любой, даже женщины и даже ремесленники, но это в теории. На практике же большая часть «братьев» принадлежала к венской аристократии и духовенству, а потому почти всё, что связано с «Братством смерти», до сих пор засекречено.
Для венцев «братья» превратились в олицетворение самой смерти. Закутанные в черное с головы до ног: балахон с капюшоном, закрывающим лицо, поверх балахона кожаная куртка с вышитым на спине императорским орлом, — они появлялись с крестом в сопровождении двух монахов-августинцев на месте казни, а когда дело было сделано, несли гроб с телом казненного на плечах до Карлсплац и торжественно хоронили на погосте, отведенном для бедных грешников.
После случая с Бенедиктом Лахнером Иосиф Второй наложил на эту «пляску смерти» у городских ворот вето — ограничил «братьев» в правах, разрешив приступать к своим обязанностям лишь через день после казни, а потом, лет через десять, совсем их запретил. Кладбища на Карлсплац закрыли, кладбищенские часовни сровняли с землей, всё поделили на участки, продали и застроили.
И вроде бы всё закончилось и прошлое унес ноябрьский влажный ветер, но, уходя с Карлсплац вечером, лучше всё-таки не оглядываться. Чтобы не увидеть, как вместо туристов и случайных прохожих из темноты проступают словно танцующие Totentanz — «пляску смерти» — короли и шуты, проповедники и ростовщики, рыцари и монахи, купцы и крестьяне, юноши и старики. Ну и Бенедикт Лахнер с безликими братьями в черном.
