Когда-то Вене никакой ветер был нипочем. Все венские дворы были сквозными, они заплетались, расплетались, уводили неведомо куда. Здесь можно было скрыться от преследователей, спрятаться или сгинуть — как кому повезет.
Когда город перестроили, от старой Вены с дворами-лабиринтами, с открытыми верандами-павлачами, опоясывавшими дома, не осталось почти ничего. Всего дворов пятнадцать, не больше. Правда, если посмотреть на город сверху, становится понятно, что никуда эта венская особенность не девалась. И новые улицы, новые жилые кварталы продолжают строить так же, как средневековую Вену.
Когда лето выдыхается и в город медленным шагом приходит осень, Вена становится особенно уютной. Тогда хочется каких-то особенных прогулок. Пройтись по так называемым сквозным дворам и посмотреть, что осталось от города прошлого, навестить вековые деревья, находящиеся под охраной государства. Такие деревья, возведенные в ранг «памятников природы», зачастую помнят историю Вены лучше, чем перекроенные улицы, чем перештопанные пластическими архитектурными операциями фасады.
По старым дворам, сквозь которые дует ветер истории, можно пройтись, начав маршрут с парка рядом со станцией метро «Маргаретенгюртель».
Собор святого Карла на южной стороне Карлсплац
Летом здесь висят огромные красные гамаки, а один из домов в квартале Хундстурм караулят большие каменные собаки, напоминая не только о названии квартала — «Собачья башня», но и об истории. О средневековой мельнице и о похожей на башню псарне, которую император Маттиас построил для своих охотничьих собак. Позже тут было кладбище, на котором похоронили Гайдна, — тихо, скромно и быстро, чуть ли не на следующий день после смерти, хотя он и завещал похоронить себя по высшему разряду.
Все объяснялось просто: в Вену вошли войска Наполеона и уже было не до исполнения завещания композитора. Только через несколько лет высокий покровитель Гайдна князь Эстерхази вспомнил, что того надо бы перевезти в свое поместье Айзенштадт и похоронить со всеми почестями, и потому заказал эксгумацию останков композитора.
Могильщики раскопали могилу Гайдна и ахнули: у тела был парик, а головы не было. Князь заявил в полицию, которая спешно кинулась искать пропавшую голову. В результате расследования выяснилось, что голову украли сразу же после похорон. Личный секретарь князя Эстерхази и большой поклонник френолога Франца Галля подкупил могильщика, который и помог отделить голову Гайдна от тела. Секретарь князя хотел удостовериться, что форма черепа Гайдна была именно такой, какая должна быть у музыкального гения.
Поэтому по его просьбе черепные шишки композитора тайно и подробно обследовали в Общей больнице города, а потом спрятали в деревянную шкатулку. Несколько десятилетий голова Гайдна хранилась прямо в гостиной секретаря князя — в витрине, на алой бархатной подушке, а потом целое столетие переходила из рук в руки и выставлялась в венском Музикферайне. Лишь в 1954 году, спустя почти 150 лет после смерти композитора, череп был наконец захоронен.
Бергкирхе в Айзенштадте называют также «Гайднкирхе» в честь Йозефа Гайдна (1732–1809). Здесь находится мавзолей с гробом композитора
Многие деревья помнят историю Вены лучше, чем перекроенные улицы
В венские дворы редко забредают туристы и даже местные жители
Если идти по Обере Амтсхаусгассе, то с правой стороны улицы в одном из двориков — старинный фахверковый дом. Он словно родом из венского Средневековья, когда в этом месте крутились мельницы и журчали ручьи. Остановившись у дома номер 123 по Маргаретенштрассе, нужно обязательно зайти во двор. Здесь еще сохранились павлачи — террасы, опоясывавшие венские дома, с которых можно было зайти в квартиры. Своего рода коридоры, вынесенные на улицу, а не убранные внутрь. Вход во двор охраняет старинный фонарь — таких в Вене, пожалуй, больше нигде и не сохранилось.
Чуть дальше — первый сквозной двор на маршруте, Schloßquadrat в пятом районе на Шлоссгассе, 15. Здесь те же характерные для старой Вены павлачи и флер четырнадцатого века, когда эти дома были построены. Во времена турецких осад Вены дворики перестраивали, потому что они были серьезно повреждены, а во времена Марии Терезии здесь разбили огромный сад, где выращивали шелковичные деревья. Тут до сих пор растет огромное дерево, которое называют шелковицей Марии Терезии.
Конечно, к императрице дерево имеет лишь косвенное отношение — шелковица была посажена во времена ее царствования и напоминает о любопытной странице венской истории. Мария Терезия всеми силами хотела превратить Вену в промышленную столицу и основала масштабное производство тканей.
Чтобы не импортировать сырье, она придумала засадить город тутовыми деревьями, на которых бы плодились тутовые шелкопряды. Сказано — сделано. В пятом, шестом и девятом районах появились целые шелковичные плантации. К примеру, только во дворах Альзергрунда было посажено больше тысячи таких деревьев, чтобы бесперебойно снабжать сырьем новые фабрики. Превратим Вену в «шелковый узел» — таков был девиз. Надо сказать, это была не первая попытка засадить Австрию тутовыми деревьями: в шестнадцатом веке их уже пытались разводить в Нижней Австрии — и тоже по высочайшему приказу. О том, что из этого получилось, известно мало: какие-то плантации погибли при вторжении турок, о каких-то сведения теряются в лабиринтах истории.
Шелковый путь через Вену так и не пролег несмотря на штрафы, запугивания, премии и дорогостоящее обучение персонала. Венцы никак не могли взять в толк, как ухаживать за странными деревьями, и постепенно они без нужного ухода погибли, не выдержав местного климата. Согласно документам, Мария Терезия назначала щедрые вознаграждения тем, кто сажал шелковицу и ухаживал за ней, но венцы откровенно ленились. А те деревья, что выжили, погубили наполеоновские войска.
В Шлоссквадрат лучше приходить, когда всё зелено, и лучше утром. Кабачки, которыми полны дворики, еще пусты, и можно почувствовать настоящую здешнюю атмосферу, пройти весь комплекс дворов насквозь, рассматривая и фрески на стенах, и детали, которые не замечаешь, когда за всеми столиками сидят посетители.
Через дорогу — Margaretenhof, чудесный жилой дом, похожий на декорации к диковинной сказке, чувствуется, что проектировали его театральные архитекторы. Входы во дворы Маргаретенхоф закрыты коваными воротами — в них обязательно надо войти, чтобы пробежаться по всем дворам, засаженным каштанами, насквозь. Дом строился по заказу венгерской баронессы Липтай — ее герб можно рассмотреть в лепнине на фасадах. А вот о том, что на этом месте когда-то была пивоварня, больше ничего не напоминает.
Веранды венского жилого дома опоясывают весь внутренний двор
Вена из окна: вечерний свет согревает старые стены
Кафе у Раймундхофа — типичного сквозного дома
Дом, где родился Фердинанд Раймунд, драматург и актёр XIX века
На фасаде изображен золотой олень в память о трактире Zum goldenen Hirschen («У золотого оленя»), который когда-то находился в этом доме.
Теперь — от Маргаретенплац к Марияхильферштрассе. Лучше всего подходить к следующему «сквозному двору» снизу, с Гумпендорферштрассе, словно взбираясь на древний холм, читая старые названия улиц, в которых «спрятаны» мельницы. Я люблю выходить на нее через Барнабитенгассе — тут кажется, что проваливаешься сквозь времена в какой-то из пригородов Вены лет этак триста назад. Здесь ничто не предвещает шумную и многолюдную Марияхильфер, Mahü, как ее ласково называют венцы.
Теперь наверх и направо, чтобы дойти до Raimundhof. Раймундхоф (угол Марияхильферштрассе и Виндмюльгассе) — это тоже типичный «сквозной дом», но он новее, чем прочие на нашем маршруте, — застройка восемнадцатого века. Уютные дворы, перетекающие один в другой, стены, увитые диким виноградом, маленькие кафе и магазинчики. Именно тут, в доме «У золотого оленя», родился красавец Фердинанд Раймунд — знаменитый и культовый австрийский драматург, который начинал подмастерьем кондитера в императорском «Демеле» и, работая нумеро (так называли в старой Вене мальчиков, нанятых кондитерскими, которые в антрактах продавали публике сладости и напитки) в Бургтеатре, твердо решил, что станет актером. Если пройти насквозь, до Виндмюльгассе, то можно перейти улицу и постоять на Амонштиге, лестнице, соединяющей две улицы на разных «этажах», и немножко представить себе, какой была многоуровневая Вена.
Перейдем Марияхильферштрассе — нам теперь на Шпиттельберг и вниз по хронологической шкале. Прямо в пятнадцатый век. Нет-нет, тут пока еще нет почти ничего: это пригород Вены, овцы и коровы мирно щиплют траву, где-то вдали виднеется австрийская столица. Тут же — виноградники, огороды и сады, где выращивают шафран.
Позже, купив здешние земли, сюда приходят немецкие церковники из Пассау и делят луга и поля на участки, чтобы сдавать их под строительство домов. От тех построек ничего сегодня не осталось, не стоит и искать, — постарались турки, осаждавшие Вену. А вот от начала восемнадцатого века — осталось: не только улицы, но и некоторые дома с галереями-павлачами.
Это был в те времена, конечно же, дешевый и грязный район: в домах не было даже намека на канализацию, они стояли тесно, на улицах невозможно было повернуться, дворики строили крошечные, потому что с каждой пяди земли хотели получить больше денег, сдав квартиры и дома как можно большему количеству жильцов и арендаторов. В каждом втором доме был кабак, в каждом первом — бордель. Точнее, мини-бордель — места-то было мало. Проститутки стояли на каждом углу, показывали прелести из окон, заманивая клиентов.
Место было веселое, хоть и грязное. И эта атмосфера сохранилась и по сей день, не зря тут столько кабачков, а зимой — оживленный рождественский рынок, который притягивает рекордное количество карманников. Не иначе, чувствуют они свое родство с этой землей.
В восемнадцатом веке Шпиттельберг наводняли воры, проститутки, бродячие артисты, журналисты и писатели. Император Иосиф Второй, сын Марии Терезии, издал патент о «свободе актерства», и на каждом углу, в каждом кабачке давались представления. Комедии, трагедии, сальные песенки — они остались в истории под названием «шпиттельбергские куплеты»; сегодня то, что осталось от них, можно послушать тут же, в «Театре на Шпиттельберге».
Квартал охотно посещали не только представители среднего класса, но и члены императорской семьи. И по иронии судьбы именно они объявили Шпиттельбергу войну. Мария Терезия пыталась бороться с грехом учреждением государственных комиссий, правда, безрезультатно. А ее сын и постоянный клиент здешних проституток Иосиф Второй, желая немного облагородить квартал, поселил по соседству Патентное ведомство в надежде, что чиновники положат конец веселью и разгулу под боком. Он крупно просчитался — чиновники, днем разбирая бумаги, вечерами отправлялись на Шпиттельберг кутить и развратничать. Многих из них тут знали в лицо, девки окликали их на улицах.
Шпили церкви Святой Троицы
Вплоть до двадцатого века Шпиттельберг оставался «кварталом красных фонарей», лишь Первая мировая война положила всему конец. В середине двадцатого века власти города захотели было старинные домики снести и построить здесь большой жилой комплекс, но жители района воспротивились и добились реставрации исторического наследия.
Поэтому теперь можно прийти посмотреть на Amerlinghaus (угол Штифтгассе и Шранкгассе), один из интереснейших «сквозных домов» Вены. В Амерлингхаус когда-то родился художник Фридрих фон Амерлинг, рисовавший Габсбургов. Потом здесь много чего было — и театр тоже. А сейчас здесь симпатичные кабачки, павлачи, увитые виноградом, который тоже помнит историю: считается, что здешней виноградной лозе более двухсот лет.
Теперь — в центр Вены, на Штефансплац, дом 4. К чайному дому Haas&Haas.
Как только откроешь дверь, густой запах розовых лепестков, трав, сушеных апельсинов и терпкого дарджилинга сбивает с ног. Чайный дом сразу за собором святого Стефана — почти такая же достопримечательность, как и сам собор. Чай, кофе, шоколад, фарфор, лавандовый мед и китчевые «засахаренные фиалки Сисси» продают там, где несколько веков назад было самое большое кладбище города. Когда венские кладбища закрыли и перенесли за черту города, на могилах построили жилой квартал, который частично сохранился: гуляя по его дворам-лабиринтам, то и дело видишь древние надгробные плиты в стенах домов.
Если при входе в чайный салон повернуть направо, то за дверью обнаружится небольшое кафе, куда ходят завтракать, пить чай и горячий густой шоколад или обедать на уличной веранде. Веранду не найти, если не знать, что она здесь есть.
Рядом, в следующем сквозном дворе, — огромный Дом немецкого ордена. В одной из его квартир на последнем этаже в девятнадцатом веке жил Брамс, а в другой поселили двадцатипятилетнего Моцарта, когда он в 1781 году приехал в Вену в свите архиепископа Коллоредо. Именно тут граф Арко дал Вольфгангу Амадею исторического пинка — когда тот в очередной раз решил уволиться со службы и остаться в Вене.
Если выйти снова на Штефансплац и пройти небольшим сквозным двором к дому-музею Моцарта (тут он жил, пока писал «Женитьбу Фигаро») и остановиться прямо у его ворот, то справа еще одно легендарное венское место. Блутгассе, Кровавый переулок. Связанный и с тамплиерами, и с «кровавой графиней» Эржебет Батори, и со временами венского Средневековья.
Внутренний дворик в Вене где-то за собором святого Стефана: осенний плющ на стенах
Подворотня дома Бетховена
До 1400 года Блутгассе называли «переулочком нечистот», так грязно здесь было: содержимое ночных горшков просто выливали на улицу из окна. В отличие от Парижа, где улицы мостили с 1200 года, в Вене такой шик позволяли себе лишь на центральных улицах.
Сразу за домом Моцарта — здание отеля König von Ungarn, который то и дело появляется в романе-головоломке Хулио Кортасара «Модель для сборки». Вместе с Эржебет Батори, которую герой Кортасара называет просто графиней:
«Толстяк за столиком заказал „кровавый замок“, его голос вызвал к бытию другие образы, особенно ярко книгу и графиню, чуть менее ярко — образ Элен (быть может, потому, что он был ближе, не то что более привычным, но более неотъемлемым в повседневной жизни, тогда как книга была чем-то новым, а графиня — воспоминанием, впрочем, воспоминанием необычным, ведь дело шло не столько о графине, сколько о фрау Марте и о том, что случилось в Вене, в „Гостинице Венгерского Короля“, но тогда, в последнюю минуту, всё стало графиней, и, в конце концов, господствующим образом и прежде была графиня, образом не менее ярким, чем книга или фраза толстяка или аромат „сильванера“)».
Вена у Кортасара пахнет вином из австрийского сорта сильванер и кровью, которая будто бы проливалась где-то тут, на небольшом перекрестке у Блутгассе. Но кровь тут, конечно, совсем не главное. Главное, что здесь находится Fähnrichhof — один из самых колоритных сквозных дворов Вены, оставшийся почти таким же, каким он был несколько сотен лет назад.
Чтобы найти Фенриххоф, нужно нырнуть в крошечную арку на Блутгассе. Пройти по лабиринтам подворотен, поглазеть на старинные открытые галереи — именно так когда-то выглядел Старый город — и выбраться в небольшой дворик, где с одной стороны — адреса по Блутгассе, а с другой — на подъездах значится уже Зингерштрассе, где древние глубокие подвалы и такие тесные ходы, словно когда-то человек был мышью.
В этих подвалах в Средневековье хранили вино и овощи, которые были огромным дефицитом, так как огороды находились далеко за городской чертой. Особенно много запасали лук — считалось, что он улучшает потенцию. Здесь же стояли огромные цистерны, в которые собиралась дождевая вода для питья. Фундаменты домов в этом дворике родом из двенадцатого и тринадцатого веков, а сами дома были построены в конце шестнадцатого. Когда-то у этого двора простиралось кладбище собора святого Стефана, а огромный платан, которому дворик кажется тесным, рос у его ограды. Шестнадцатиметровому дереву больше трехсот лет, и в его ствол вросла ограда несуществующего больше кладбища.
Название дворика корнями уходит во времена, когда тут встречались фенрихи — офицеры, руководившие караульными из числа горожан. Фенрихи, как старшие по званию, решали, какая группа какой квартал будет патрулировать. Участие в городских патрулях было венской традицией и долгом: до 1500 года каждый горожанин мужского пола должен был охранять город и его покой.
А еще в этом дворе когда-то была штаб-квартира ордена тамплиеров. Правда, история о том, что тамплиеров тут жестоко перебили и кровь рекой текла по улице, прямо до домов Немецкого ордена, поэтому-то Блутгассе и приобрела «кровавое» название, скорее всего, всего лишь легенда. Потому что, согласно документам, Габсбурги тамплиерам покровительствовали и поселили в домах Немецкого ордена, предоставив кров и императорскую защиту.
Аркады дворца Шёнбрунн: светотень и плавный переход между улицей и внутренним пространством
Ангел на закате
Хотя легенда красивая. Считается, что здесь тамплиеры хранили свои сокровища, вывезенные из Франции. И тут же спрятали их, когда стало понятно, что преследования ордена продолжаются. Городские легенды говорят о том, что где-то в подземных ходах под Двором фенрихов до сих пор хранится золото тамплиеров и их идол Бафомет — говорящая голова бородатого мужчины. А еще, что в древнем платане, что растет во дворике, где-то прямо в сердцевине до сих пор скрыт меч тамплиеров. Может быть, поэтому древний платан и дожил до наших дней?
Подземные ходы под Блутгассе, кстати, ведут прямо во двор и в здания Немецкого ордена.
Еще одна венская легенда — о том, что где-то тут, на Блутгассе, находился один из домов «кровавой графини» Эржебет Батори, знаменитой серийной убийцы, на совести которой были убийства более 650 молодых девушек, — тоже не более чем легенда. На самом деле ее венский дом до сих пор можно найти на Августинерштрассе, прямо напротив Августинеркирхе и почти дверь в дверь с императорской резиденцией Хофбург.
В мрачноватом доме, где сегодня расположился дорогой ресторан «У смеющегося осла», графиня приспособила под пыточную глубокие подвалы, а зимой, как опять-таки гласит городская легенда, выставляла несчастных девушек голыми на мороз в небольшом внутреннем дворике и обливала их водой, превращая в ледяные статуи. Чтобы потом выпить их кровь.
Про кровь, разумеется, историческая мифология — потому что никаким вампиром Батори не была. Она была всего лишь патологической садисткой, облеченной невероятной властью.
Согласно историческим документам, монахи-августинцы долго жаловались кайзеру на графиню: крики бедных девушек, которых она пытала, мешали им молиться и проводить церковные службы. В конце концов кайзеру пришлось послать в дом на Августинерштрассе государственную комиссию, которая должна была во всем разобраться. Графиня, конечно, в тот раз вышла сухой из воды, отговорившись тем, что всего лишь пару раз наказала нерадивую челядь. В подвалы же государевых проверяющих просто не пустила. А когда разбирательство закончилось, Батори поняла, что из Вены нужно уезжать, чтобы не привлекать к своим увлечениям излишнего внимания. Тогда она переехала в свои владения в местечке Чахтице, на территории сегодняшней Словакии, и продолжала пытать и убивать там, где ее не могли побеспокоить люди императора. Но это Эржебет не помогло: когда количество убитых перевалило за несколько сотен, ее всё-таки настигло наказание — графиню поймали с поличным и заключили под стражу. Потом были долгое разбирательство, длительные допросы и казни ближайших помощников Батори. И смерть нераскаявшейся «кровавой графини» в заключении. Правда, спустя много лет после венского эпизода.
Мы снова выходим в «кровавый» переулок Блутгассе, словно выныривая из другого измерения. В котором, кажется, побывал когда-то и Кортасар — иначе как ему было прочувствовать венскую магию, которая пропитывает каждое слово его романа, связанное с топографией города:
«Дом с василиском в Вене мог бы в свое время послужить для него переходом на территорию, где ждала графиня. Или же, если вспомнить атмосферу кощунства, постоянной греховности, в которой, вероятно, жила графиня (согласно версии той легенды, в не слишком интересной хронике, читанной Хуаном много лет назад, задолго до Элен и фрау Марты и дома с василиском в Вене), тогда перекресток с клочком красноватого неба и сырой подъезд неотвратимо сливались с убеждением, что именно сочельник благоприятен для появления графини, для ее иным способом не объяснимого присутствия в сознании Хуана — он не мог избавиться от мысли, что графине кровь была особенно приятна в такую ночь, как эта, — при колокольном звоне и песнопениях всенощной была особенно вкусна кровь девушки, корчащейся со связанными руками и ногами, так близко от пастухов, и ясель, и агнца, смывающего своей кровью грехи мира».