Совсем не городская тишина. У двери валяются садовые сабо с грязной подошвой. Толстый кот дремлет за пустыми цветочными горшками. Около арки, на которой еще сохранились чугунные таблички с номерами квартир, одиноко прислонился к стене красный велосипед. Пустыми глазницами смотрит воин терракотовой армии, по щиколотку вкопанный в землю, — статуя-однодневка у древних стен. Сенная мельница в четвертом районе, недалеко от удушенного перестройками Нашмаркта и речки Вена, — самое старое из сохранившихся светских зданий города. Она помнит времена, когда вокруг шумели леса и бегали медведи.
Попасть сюда непросто. Когда-то стоявшую на бурном ручье мельницу заключил в крепкие объятия жилой блок, и теперь со всех сторон заборы, ворота и запоры. Открыла мне сердобольная владелица эзотерического магазинчика на Шёнбруннерштрассе, когда я сказала, что хочу посмотреть на памятник истории.
Отреставрированная с иголочки мельница теперь больше похожа на выставочный павильон. Под новенькой штукатуркой надежно спрятаны следы страшного пожара, охватившего Вену при первом нашествии турок. Внутри — мебельная фирма. У входа — флаг с логотипом. На стеклах — игривая надпись: «Взламывать бесполезно. Наши деньги — в банке».
Вена сквозь решётку времени: загадочная и закрытая
И всё же тут можно почувствовать прошлое. Вот речка Вена ветвится бесчисленными ручьями, вокруг — леса, рядом — другие мельницы. А где мельницы, там и легенды. Вроде этой. Как-то возвращался мельник домой, и напал на него медведь. Мельник кричал так громко, что на помощь прибежал его батрак и, оседлав медведя, поборол его. В память об этом недалеко от Сенной мельницы еще до недавнего времени стоял ресторанчик «У черного медведя». Кабаки исторически росли вокруг мельниц как грибы после дождя: надо же было крестьянам где-то пропустить кружку-другую пива в ожидании муки. А владельцы кабаков, чтобы увеличить выручку, приглашали «наживку» — девушек легкого поведения. Так вокруг обычных мельниц появлялся целый квартал с ресторанчиками и борделями.
Сенная мельница впервые упомянута в венских хрониках в 1326 году, а построили ее еще лет на сто раньше. Поначалу ее еще называли Каменной — остальные-то были деревянные. А потом прижилось название Сенная: крестьяне, привозившие пшеницу и рожь, складывали сено на берегу Мельничного ручья. И там же его продавали. В шестнадцатом веке мельницу передали венскому епископству. В его владении она и оставалась до времен, когда уже родились дети императора Франца Иосифа, последние наследники империи, — то есть больше трех веков. Лишь в 1856 году колесо мельницы прекратило свой вечный бег: многочисленные ручьи засыпали из соображений гигиены, оставив мельницы одиноко и заброшенно доживать свой век. Из множества мельниц квартала выжила только одна — Сенная.
Если отсюда идти к реке Вене, в честь которой и назвали город, то человек, незнакомый с историей города, запутается совсем. Зачем называть город в честь такого хилого ручья? Мост и набережные теперь реке не по размеру, как будто на вырост. Но когда-то было совсем иначе, и два века назад Вена была бурной и широкой рекой, в нее впадали ручьи, на которых стояли мельницы и склады с мукой.
Порядок и симметрия: Технический университет
Вена прячет свои тайны в узких переулках, где свет и тень рисуют историю
Характер у Вены был крутой, а чего от нее ждать, не знали даже те, кто вырос на реке. Она была, пожалуй, даже капризнее Дуная — как раз из-за ручьев. В грозу ручьи вскипали, река бежала быстрее, вода бурлила, унося с собой всё, что удалось забрать: деревья, кастрюли, старые стулья, нерасторопных собак.
Однажды, в конце девятнадцатого века, реку попытались заточить в каменные набережные и коллекторы, но во время сильнейшей грозы Вена разломала и перевернула даже локомотивы, которые подвозили к берегу стройматериалы. Такая у нее была сила. Особенно худо приходилось весной, когда таял снег, — тогда Вену невозможно было сдержать. Только в девятнадцатом веке случилось около 26 наводнений с разрушениями, не считая тех, что поскромнее. Но разливалась Вена каждый год и не по одному разу.
Еще тут стояли валы, построенные жителями для защиты от наводнений, а на валах — домики стариков-сторожевых, они жили тут, чтобы предупреждать жителей окрестных кварталов о надвигающемся разливе или грозе. Тогда надо было убегать от реки подальше. И они же, сторожевые и мельники, оставили городскому фольклору легенды о водяных.
Говорят, именно в водах Вены жили особо коварные водяные. Местные мальчишки прибегали к разным ухищрениям, чтобы венский водяной не затянул их в водоворот: к поясу они привязывали бычий пузырь и так плавали. Но водяной мог утянуть под воду даже коз, пасущихся на берегу, куда там мальчишкам с ним тягаться: он прокалывал бычий пузырь, и дело сделано, еще один утопленник готов.
Согласно местным легендам, водяной в Вене был маленьким и горбатым. Если он выбирался из воды, то носил серый сюртук, с которого стекала вода, зеленую шляпу с черной лентой и высокие сапоги. Водяной бледен как смерть, ему невозможно заглянуть в глаза — так глубоко они посажены. Но самое главное — это длинные, до самой земли, зеленые волосы. Чтобы ухаживать за ними, у водяного имелся золотой гребень. Когда он расчесывал волосы, то всё время пел — чудесным голосом, почти как райская птица…
Бесчисленные ручьи, ключи и реки и определили характер города, который окреп в борьбе с водой и ветрами, царившими в Венском бассейне. И пусть от этих рек и ручьев сегодня почти ничего не осталось (их убрали под землю, осушили), но они всё равно незримо присутствуют в венской жизни.
Еще каких-нибудь сто пятьдесят лет назад Вена была городом на воде, она пахла водорослями и рыбой — и понятно, отчего реку изображали такой могущественной в австрийских легендах и в литературе. С нею приходилось уживаться. Сто пятьдесят лет назад в Вене рыбы и раков было так много, что существовала отдельная профессия торговца раками, а в городе работали огромные раковые рынки. Рыбу здесь ели каждый день, она была пищей бедняков.
Пройдет каких-нибудь полвека, и венские реки и ручьи частично осушат, частично загонят в коллекторы, а раки вымрут почти полностью, выкошенные «рачьей чумой». Раковые рынки закроют и снесут, профессия торговца раками отомрет, и ничего уже не будет напоминать о том, что Вена — это вода. А в конце двадцатого века и раки, и приличная рыба станут прерогативой состоятельных венцев, и чтобы найти хороший кусок форели или раков, придется побегать по всему городу…
Когда-то этот город возник на берегу широкой реки — корабли везли сюда соль из Гмундена и зальцбургского Халляйна, гранит из Маутхаузена и пшеницу из Штайра, выгружали на берег древесину, овощи, фрукты и зерно. Тут же начиналась бойкая торговля — прямо под венскими стенами.
Взаимный роман Вены и Дуная закончился в позднее Средневековье, почти в одночасье: река, идущая к городу через так называемые Венские ворота между холмами Леопольдсберг и Бизамберг, а около города разветвлявшаяся на сотни каналов, притоков, рукавов, рек и ручьев, вдруг поменяла свой характер.
Неизвестный художник. «Венские ворота». Гравюра. 1679
«Венскими воротами» называют прорыв Дуная от края Венского леса на равнину Венской котловины.
Филградештиге — лестница-терраса в шестом районе Вены, неподалеку от осушенных ручьев-притоков реки Вены
И если раньше груз довозили до города по широкому и привольному, пригодному для судоходства Венскому рукаву (сейчас на его месте — набережная и скромный Дунайский канал), разгружали у ступеней Рупрехтскирхе — самой древней из сохранившихся церквей Вены и расположенной в самой древней ее части, — или в Греческом квартале, и везли дальше в город, то теперь приходилось бороться с новыми причудами Дуная.
Почти каждый год после наводнений и таяния снега он мигрировал — притоки и каналы «бродили», где-то вдруг появлялись небольшие острова и отмели, какие-то притоки и вовсе исчезали. Сам же Венский рукав неумолимо смещался на северо-восток, прочь из города, оставляя Вену без реки и без судоходства.
То, что еще несколько десятков лет назад казалось незыблемым, — широкий Дунай в центре города — вдруг стало меняться и исчезать буквально на глазах. Жить в той Вене могли только люди с крепкими нервами: каждый год оказывалось, что их дом стоит совсем в другом городе. Эта «плавающая» топография дунайских берегов тоже внесла свою лепту в формирование венского характера и научила венцев с юмором и странным спокойствием воспринимать любые трагедии.
Каждый год в течение нескольких столетий борьба с Дунаем и его притоками была темой номер один в городе — и одной из самых серьезных статей расходов имперской казны. С позднего Средневековья в город приглашали конструкторов и инженеров, картографов и математиков в надежде найти решение для «дунайской проблемы».
Задач было несколько: остановить миграцию крупных рукавов Дуная, заставив его остаться в черте города, защитить город от наводнений и сохранить судоходство. Но год за годом венцы терпели поражение в этой дуэли: ни изобретатели Возрождения, ни математики и картографы эпохи барокко не могли по-настоящему помочь. Деревянные и каменные дамбы, сложные инженерные сооружения держались ровно до следующего сильного наводнения — и всё приходилось начинать сначала. В 1647 году летом из-за сильных ливней ущерб городу был причинен «неописуемый», а о наводнении, бушевавшем в Вене в 1730 году, городской летописец Иоганн Пецль, пишет:
«Дунай снова затопил три пригорода… Вздувшаяся река сама несла различные обломки и домашнее имущество из разрушенных деревень под Веной, и среди прочего были выловлены две колыбели, в одной из которых находился мертвый ребенок, а в другой — живой».
Карлскирхе — один из примеров оригинального австрийского барокко
Зеленый купол церкви святого Петра издалека виден в проемах улиц
Иоганн Циглер. «Люстхаус в Пратере». Гравюра на меди. 1783
Деталь фасада церкви Мария ам Гештаде
Лишь в девятнадцатом веке знаменитая «регулировка Дуная» завершилась успехом — огромные вложения и технические изобретения Нового времени помогли справиться с постоянными наводнениями. Правда, стоило это городу не только огромных сумм, но и собственного лица: та Вена, через которую протекали сотни ручьев и речушек, где мололи муку водяные мельницы и где десятки рыбных рынков предлагали дунайскую рыбу, исчезла бесследно. Но бесследно ли?
Когда живешь здесь не один год, начинаешь чувствовать присутствие Дуная и большой воды везде, будь то венский Ринг или девятый район Альзерштадт, через который когда-то до самого Хофбурга протекал ручей Альзербах.
Сегодня искать следы старого Дуная нужно в самом центре города — и они там действительно есть, хотя прошло уже несколько столетий с тех пор, как через центр по каналам везли всякую всячину со всех концов огромной империи. Нужно только прийти на Фрайюнг и встать там, где на углу возвышается здание Кунстфорума. Мимо не спеша вышагивают лошади, впряженные в фиакры, но это не должно путать — на самом деле мы стоим на берегу бывшего ручья Альзербах.
Ручьем он назывался скорее формально — это была настоящая небольшая речка, через которую веками были перекинуты мосты. Один из них сохранился до сих пор. Слева над улицей Тифер Грабен (дословно — «глубокий ров») нависает старинный мост, который с головой выдает старую топографию Вены — так чужеродно он выглядит в нынешнем лабиринте улиц.
А еще можно найти в парке Пратер дворец-беседку Люстхаус, в котором сегодня расположился ресторан. Ничто вокруг не напоминает о прошлом, когда он стоял прямо на берегу Дуная и из окон можно было смотреть на воду и чаек.
И хотя большой реки в центре Вены давно нет, она всё еще незримо течет там, где сегодня бегут по набережной узкого Дунайского канала трамваи и машины. Город еще помнит времена, когда тут пахло морем и до старого венского Арсенала, который когда-то располагался на берегу Дуная, можно было по каналам и притокам на кораблях и лодках довезти груз из самого Регенсбурга. Стоит только подойти к церкви Мария ам Гештаде («Марии на берегу») и медленно спуститься по длинной каменной лестнице, когда-то уходившей в плещущуюся дунайскую воду, как сразу же запахнет водорослями, водой и рыбой, которую сюда привозили большими лодками.
А если пройти пару шагов до знаменитого злачного квартала под названием «Бермудский треугольник», то Вена вдруг покажется такой, какой была несколько веков назад. Нужно просто сесть в одном из кабачков на улице Сальцгрис («Соленый берег»), выпить бокал штирийского вельшрислинга и почувствовать: там, внизу, если спуститься от Сальцгрис по ступеням, разгружали корабли с солью, а тут торговцы, матросы и капитаны веселились в бесчисленных кабачках, которые построили для них вокруг строгой Рупрехтскирхе. Он таким и остался, этот квартал вокруг церкви, его ничего не берет — ни время, ни технический прогресс, настолько он пропитался солью и речным воздухом того Дуная, которого тут давно нет.
Купание в живой воде: термы и источники
В имперские времена жители Австрии верили, что купание в термах может излечить от бесплодия и импотенции. В венские и нижнеавстрийские термы сановные гости поправить свое здоровье приезжали уже в шестнадцатом веке. Но по-настоящему спа-туризм расцвел при Марии Терезии и поздних Габсбургах: они считали термы «природной аптекой» и окунались в воду горячих источников при любой возможности.
К слову, тогда считалось: чем дольше сидишь в термальной воде, тем лучше. Поэтому врачи прописывали по сто — двести часов санаторного лечения. Так что в воде проводили по восемь или даже десять часов кряду, сидя в термальном бассейне, обедали, ужинали и даже спали.
Всё это и до сих пор чувствуется в любви венцев к своим термальным источникам. Может, еще и потому, что они плоть от плоти города. Который стоит на бывшем вулкане и под которым — карстовые пустоты, бесчисленные источники и неисследованные пещеры.
Пляжная мода 30-х годов
Бассейн Амалиенбад в десятом районе
Культовая кондитерская, курортный парк и термы — всё это Оберлаа. И еще, конечно, старые пригороды, ставшие частью десятого района: улочки с крохотными домами, крестьянские дворы с небольшими конными школами, хойригеры, оплетенные виноградом, где пьют штурм (забродивший виноградный сок) и молодое вино, маленькие деревенские рынки и рестораны, где прямо на улице жарят Spanferkel (шпанферкель) — молочных поросят на вертеле.
Термальную воду в Оберлаа обнаружили еще в начале двадцатого века, когда искали в городе нефть. Нефти не нашли, и источником заниматься не стали. Спустя полвека к идее вернулись, и сейчас термальные купальни Therme Oberlaa — гордость города и любовь венцев. Сюда идут на целый день — ну или хотя бы на полдня, чтобы купаться, лежать и читать, ходить в бани и сауну или обедать в термальном ресторане.
Бронзовый Пушкин Александр Сергеевич стоит прямо напротив входа в купальни — посматривает то на разомлевших от горячей воды купальщиков, то на старичков в кондитерской «Оберлаа» рядом. Старички пришли позавтракать с видом на курортный парк или съесть что-нибудь из венского вроде яичных клецок, шпината с яичницей и картофелем или Krautfleckerln — краутфлекерль, рагу из квадратной лапши с капустой.
Никто уже не помнит, что памятник Вена получила от Московской Думы в 1999 году, когда здесь проходили Дни Москвы. Пушкин никогда не бывал тут и с Оберлаа его ничего не связывает, но подарок хорошо вписался в венский театр абсурда.
В восемнадцатом веке в Вене расцветает бальнеология. Ее «крестный отец» — Иоганн Риттер фон Оппольцер, врач, ученый и ректор Венского университета. Начинается гонка термальных курортов — европейские города и регионы соревнуются, кто построит самые красивые термы, где будет самая удобная и роскошная инфраструктура, включая музыкальные салоны, кафе на променадах и отели. Термы превращаются в места знакомств, рынок невест и светский салон. Уже в семнадцатом веке в брачные контракты тут включается пункт, согласно которому супруге раз в год позволяется отправляться в термы — без сопровождения супруга.
Лечебный термальный источник Оберлаа сейчас единственный в Вене. Но в девятнадцатом веке купален в городе было несколько. В одной из них постоянным посетителем, например, был Бетховен — надеялся вылечить термальной водой свою глухоту. Потом источники иссякли, термы закрыли, а здания купален снесли или превратили в обычные плавательные бассейны.
Такая судьба постигла, например, Терезиенбад в двенадцатом районе. Сегодня это обычный бассейн, и ничто не напоминает о том, что еще со времен римлян тут были самые старые термы Вены. Остатки древнеримского нимфеума, найденного тут, хранятся сегодня в венском Музее истории искусств, а символическое изображение алтаря, посвященного нимфам, украшает герб Майдлинга, двенадцатого района города, в котором находится Терезиенбад.
Недавно открытый Терезиенбад. Фото 1902 года. Районный музей Майдлинга
Фонтан на территории дворца Шёнбрунн
Рядом с бассейном — небольшой сквер, отделение полиции и в двух шагах — торговая улица Майдлингер Хауптштрассе. В турецких ювелирных магазинчиках продается стамбульское золото, итальянские салоны мороженого заманивают земляничным и яблочным шербетом, скромные кофейни, как и полагается в одном из нецентральных районов, сервируют «венские завтраки».
Терезиенбад начинает свою работу. Скоро сюда придут школьные классы на уроки плавания и жители соседнего квартала: кто-то — чтобы проплыть пару ежедневных километров, а кто-то — чтобы под предлогом купания помыться в душе. Это напоминает о недавнем прошлом города, когда, несмотря на обилие ручьев, с водой было очень плохо. В конце девятнадцатого века в Вене открыли первые Tröpferlbad, народные душевые, которые, как правило, располагались в помещениях бассейнов. Из-за огромного количества рабочего люда, жившего в антисанитарии, народные душевые быстро стали самыми посещаемыми заведениями города — потому что цены на помывку были более чем демократичными.
«Трёпферльбад» дословно можно перевести как «капельные бани». Называли их так, потому что наплыв посетителей был таким мощным, что некоторым доставался уже не сносный напор воды, а только капли, под которыми приходилось мыться, — отсюда и ироничное название. «В этих банях тоже царило неравенство, как и везде тогда, — вспоминает Герхард, мой знакомый пожилой венец, выросший в десятом районе, да так там и оставшийся. — Были кабины первого класса и второго. Первый класс мы, конечно же, позволить себе не могли, но там и мыться дольше можно было, да еще и попросить банщика потереть спинку или сделать массаж. А мы ходили во второй: там надо было мыться быстро-быстро, потому что каждому на помывку отводилось строго отмеренное время и потом банщик ходил по коридорам и страшно стучал в дверь: „Выходите, время истекло!“».
О прежних временах, когда в роскошные термы приезжали венские аристократы, напоминает современное название бассейна: именно Мария Терезия снова «открыла» эти источники. А название одной из улиц рядом — Польгассе — посвящено аббату Поль, который когда-то обнаружил в своем саду подземный термальный источник.
Сначала он предоставил право пользования водой из этого источника исключительно императорской семье. Но постепенно термы перестраивали, достраивали, увеличивали, и они превратились в настоящий санаторий. В котором когда-то был даже собственный театр. Блестящая история Терезиенбада продолжалась, пока источник не иссяк. Тогда к термам подвели водопроводную воду и устроили в помещениях бывшего императорского санатория обычный бассейн с банями и саунами.
От старых зданий Терезиенбада сегодня не осталось ни одного фрагмента — его практически сровняли с землей американцы и британцы, бомбившие город в сорок четвертом и сорок пятом. Бассейн после войны отстроили заново. И только название напоминает о славной истории и о «живой воде», которая когда-то тут била из-под земли.
В паутине ветров
Было, наверное, так: они встретились однажды — фён, ветер пушты из венгерской степи, и хорватский ветер. Фён пришел сверху, он упал с небес, подхватил обжигающие струи ветра пушты и хорватского ветра, несущего дым с окрестных полей, перемешал их с туманом и сплел гнездо. В этом-то гнезде и вылупилась Вена. Есть города, которые стоят на горе, другие — на реках, третьи — на море. Вена же, кажется, угнездилась в клубке ветров, они держат ее из века в век.
«Меее-меет!» — кричит фрау Сари в вечерний воздух. Лежит пышной грудью на подоконнике. Зовет сына — голос ее летит куда-то в сад, чудом уцелевший меж венских домов, тесно глядящих друг в друга, окна в окна, в заросли сирени, к старому платану с пятнистым стволом, что помнит еще старые времена, кайзера и революции, времена, где не было тут ни домов, ни турчанки фрау Сари в черном платке, проживающей теперь на первом этаже, как и полагается домоуправу.
Холмы вокруг города не защищают от ветра — они хранители ветров. Через Дунайский разлом ветра набрасываются на Вену — широким фронтом, от которого не укрыться.
Вена после дождя: вода хранит отражения, словно воспоминания
Здесь бывают вечера, когда небо поднимается куда-то вверх, словно до самого рая, а с востока до запада его испещряют тонкие, похожие на гусиные перья облака. А если присмотреться, то и не перья это вовсе, а словно кто-то рассыпал на брусничном небе чечевицу или миндаль да так и оставил. Чечевичные облака, говорят в Вене, — значит, скоро придет ветер фён. Фён означает, что придут и головная боль, и тревога, и душевная смута. Фённые кораблики, говорили раньше венские дети про такие облака. Фённые кораблики не сдуть ни одному ветру, словно эти облака из бетона.
«Конечно, таких голодранцев, как мы, в расчет не берут», — ворчит старик Маркович, ковыляя в сандалиях на босу ногу в кабачок на углу пропустить стаканчик «в терапевтических целях». Маркович любит говорить о политике — и о ветре. Потому что ветер — такая же часть венской жизни, как и политика. Тем более если речь о кровотенвинде, как называют венцы по старинке хорватский ветер.
Хорватский ветер — влажный и ледяной, рождается в ледяном озере ветра к юго-востоку от города и господствует в Вене не меньше трех месяцев в году. Пока юго-восточный хорватский ветер не переменится, Вену окутывает густой туман. Тогда по улицам бегут простуженные люди, и улицы помнят времена, когда еще в Средневековье хорватский ветер принес в город чуму и не дал ей уйти.
А летом хорватский превращается в ветер пушты, собирает широким рукавом в венгерской пуште-степи жаркий воздух, раскаленный песок и кидает со всей силы на Вену. Крутит ветряки, забрасывает мусор на крыши, жжет глаза и душит жаждой. Тогда хочется только лечь и ничего не делать.
Когда дуют венские ветра — пахнет морем. Горечью, солью, просторами, другими мирами и свободой.
Это всё, конечно, поэзия. Но и на деле венцы привыкли к тому, что живут, пожалуй, в самом ветреном городе Европы, — такая уж тут роза ветров. Научные исследования подтверждают особые взаимоотношения Вены с ее ветрами. По данным местных метеорологов, количество безветренных дней в году — вполне официально — всего два процента. И средняя скорость ветра и Вене значительно выше, чем в других крупных городах.
На венскую погоду влияет всё — долина Дуная, Венские ворота между Леопильдсбергом и Бизамбергом и Альпы. Летом Альпы нагреваются, и ветер с гор — сильный юго-восточный ветер — буквально втягивает в Вену, словно в гигантскую воронку. А Венский лес совсем не защищает город от ветров и даже не ослабляет их — напротив, ветры с северо-запада усиливаются многократно, когда добираются до города. Поэтому настоящие бури в Вене совсем не редкость. По статистике метеорологов, самые частые бури в Вене — в январе, феврале и июле. А вот сентябрь очень тихий. Это вообще, пожалуй, самый комфортный месяц здесь: уже не жарко, почти не ветрено и наступает настоящая золотая осень. Может быть, именно поэтому все любимые венцами гурманские праздники и обычаи выпадают на сентябрь и начало октября…
Зеркальное отражение Бельведера — в воде, в воздухе, в истории
Вена растёт вверх, заслоняя своё прошлое стеклом и бетоном
Бывают дни, когда венский ветер можно поймать, — поймать самую его суть. Обязательно в предзакатный час, в Вене это миг, когда заканчивается всякое время, заканчивается пространство и остается только ветер. Ты вдруг чувствуешь, что он здесь, ветер, несущий грозы и горький запах дыма из чужих садов и лепестки отцветших каштанов. Он гудит и поет, он превращает городские трубы и пустые мусорные урны в древний орган, он выпевает какую-то вечную мелодию. Она вроде и незнакома тебе, а кажется, что ты знаешь, куда пойдет мелодия в следующую секунду.
Наверное, поэтому Вена и музыка родственны — в ней всегда звучит ветер. Только успевай записывать ноты и сажать на нотный стан. Наверное, только они тут и приживаются по-настоящему: музыканты, пронизанные венским ветром, и безумцы, понявшие его суть. Отец Фреда Астера австриец Фредерик Аустерлиц, бывший унтер-офицер его императорского величества и торговец пивом в Вене, говаривал: «Есть два типа австрийцев — негодяи и музыканты». Так что с венскими музыкантами и их родством с венскими ветрами всё ясно.
А вот с характером венских ветров сложнее. Венские метеорологи утверждают: любые более-менее высокие здания в городе, особенно в окружении других домов, нужно строить с соблюдением особых правил. Иначе вокруг них формируется своеобразная «аэродинамическая труба», в которой практически невозможно находиться в любой сколько-нибудь ветреный день. Так получилось, например, в новом жилом комплексе на одном из берегов Нового Дуная, где построили жилые высотки без консультации с метеорологами и учеными, изучающими уникальный ветреный ландшафт Вены. И теперь дворы этого жилого комплекса использовать практически невозможно, а в ветреные дни и опасно.
Первая же венская высотка, испытавшая на себе сложную венскую розу ветров, — собор святого Стефана. Старые венцы до сих пор помнят древнюю стихотворную шутку про ветра́ на площади вокруг собора: «Ist das schönste Wetter im Lande ein und aus, sind Wind und Regen am Stephansplatz zu Haus’!» («Пока по всей стране царит чудесная погода, на Штефансплац прописались дождь и ветер»). И это действительно так, здесь еще более хмуро и пасмурно, чем по всей Вене, а в ветреный день лучше и вовсе обходить Штефансплац стороной. В одной из многочисленных легенд о соборе, кстати, есть забавное объяснение разгула ветра вокруг него: дьявол невзлюбил собор святого Стефана и задумал разрушить колокольню вместе с церковью. В аду его слуги черти ковали мощную молнию, которой он собирался поразить церковь. В полночь злодей собрал над Каленбергом огромную грозовую тучу, уселся на нее и, держа молнию в длинных острых когтях, двинулся к собору святого Стефана. С ужасным ревом он обрушил грозу на Вену и метнул молнию в самый ее центр.
И хотя на одной из верхних каменных розеток Южной башни был прикреплен олений рог, который, согласно суевериям того времени, должен был защитить ее от удара молнии, земля несколько секунд содрогалась, и перепуганные венцы упали на колени в молитве.
Дьявол же решил, что дело сделано, и довольный удалился в ад. Как же он изумился на следующее утро: собор по-прежнему стоял во всей своей красе! А всё потому, что церковь находилась под особой защитой святых, даже от дьявольской силы. Только шпиль собора получил незначительные повреждения.
Когда же отважные мастера поднялись на колокольню, чтобы восстановить разрушенное, сатана заключил союз с ветром и дождем. Дождь и ветер должны были каждый день наведываться на Штефансплац: дьявол надеялся, что это помешает строителям выполнить их нелегкую работу. Но мастер и подмастерья принялись за дело с благочестивой молитвой, и поэтому злые силы не смогли причинить им никакого вреда. Разгневавшись, сатана спустился в ад. К сожалению, он так спешил, что забыл остановить ветер и дождь. С тех пор они гневно ревут и громко стенают вокруг собора на площади святого Стефана, чтобы дух ада наконец нашел их и освободил от старого договора. Но тот давно забыл о них…