Каждый вечер с сентября по июнь Вена переживает это снова и снова: когда на город опускаются сумерки, здания театров зажигаются сотнями огней. Они светятся, словно огромные елочные игрушки, разгоняют вечернюю тьму, которая в Вене почти чернильная, густая. К театрам со всех сторон стекаются нарядно одетые старики и только-только успевшие добежать из офисов клерки.
Театр в Вене — это всегда праздник, потому что этот город вот уже несколько столетий — квинтэссенция театра. Вена — это вечная сцена. Для венца в спектакль превращается всё — так повелось когда-то и таким оно и остается. Когда-то, в эпоху барокко, здесь даже на самые крупные сражения высылали пригласительные билеты, и зрители рассаживались на безопасном расстоянии от места битвы, чтобы не пропустить ничего. Устраивали шоу из любых похорон. Теперь же торжество театра и сцены венец празднует на спектаклях — но уж это-то по-настоящему. Почти в каждой действительно венской семье «с корнями» каждый год покупается абонемент в любимый театр. Если финансы позволяют.
Горит огнями и багряными шарами огромная рождественская елка в фойе, на столиках приготовлено шампанское для антракта, оно ждет зрителей, которые вот-вот выйдут после первого акта. Шампанское заказывают перед спектаклем, запоминая место в фойе, где его поставят, — во многих театрах нет никаких именных табличек или номеров, каждый сам «узнает» свои бокалы и не покушается на чужие. Так было десятки лет назад, и таким оно остается и сегодня. Подмигивают с потолка барочные лица, лепнина струится по стенам: венский театр — это стабильность в нестабильном мире.
В венских театрах до сих пор царит иерархия и кастовость. И каждый венец знает, куда и зачем он идет в этот вечер. Бургтеатр — для состоятельных любителей театральных экспериментов. Фолькстеатр — «народный театр», — оправдывал свое название, попроще и репертуаром, и публикой. Театр ин дер Йозефштадт в восьмом районе — заповедник состоятельных горожан «с традициями». Тут царит венский бюргерский снобизм — его ощущаешь кожей. Особенно если со спектаклем, по мнению публики, что-то не так. В общем-то, так во многих венских театрах, где есть своя публика, которая ходит сюда годами. И венский зритель Театра ин дер Йозефштадт считает, что актеры ему должны. Что, поскольку сюда пить в паузах шампанское за высокими столиками ходили еще папа с мамой семьдесят лет назад, этот театр их. И это обязывает — театр, не зрителя.
Здесь от театра ждут даже не уровня — хотя и его тоже, — а чтобы, скажем, постановка оставалась «в рамках». И если в Бургтеатр идут за экспериментами — обнаженкой, почти порнографическими сценами и неожиданными режиссерскими решениями, то в Йозефштадте всё иначе. Здешняя публика со стажем хочет во всём золотой середины — чтобы не было очень уж смело. Не было очень уж глубоко. Не было очень уж легковесно. В чём-то чтоб было предсказуемо, хотя бы в основном, — как предсказуемо то, что в конце ноября откроются в Вене рождественские базарчики и снова станут разливать пунш.
Театр для венского бюргера старой традиции — это не место, где можно раздвинуть собственные горизонты, нет, это место, где подтверждается стабильность и надежность его маленького мирка.
Венский театр — эмоции, гротеск и традиции
В фойе Венской оперы
Однажды я смотрела «Долгий день уходит в ночь» Юджина О’Нила в Театре ин дер Йозефштадт и впервые в моей венской истории столкнулась с конфронтацией театра и зрителя. Как мне объяснили мои венские друзья, такое возможно не во всех венских театрах, а вот в Йозефштадте это — обычное дело. Где-то в середине второго акта зрители больше не захотели терпеть чрезмерную депрессивность пьесы и постановки. Тишину зрительного зала вдруг разорвал грохот — старушки в букольках и старички с палочками демонстративно, так, чтобы и на сцене, и в зале заметили, вставали, осуждающе смотрели на сцену, выдерживая шекспировскую паузу, а затем, шелестя, пробирались к проходу. Они выходили, стуча палками по полу, один за другим — и это выглядело тоже очень театрально, почти как смелый режиссерский прием. Венцы же помоложе, оставшиеся в зале и досидевшие до конца, — актеры играли очень мощно — выразили свой протест иначе: они просто не хлопали. Вообще. Просто молча встали и стояли, а потом пошли к выходу.
Как потом сказал встреченный у гардероба знакомый-австриец, «мы слишком депрессивны и сами, чтобы получать удовольствие от депрессивных пьес». И в этом случае интересно еще вот что: эта пьеса О’Нила не считается особенно жизнерадостной, и заядлые театралы это знали. Зачем же тогда пошли? Для венца в этом никакого противоречия нет. Пошли, потому что доверяли «своему» театру. Знали, что поставят так, что будет не слишком мрачно. А их обманули.
Впрочем, для тех, кто знает историю венского драматического театра, во всем этом ничего удивительного нет. Потому что именно тут, а вовсе не в Голливуде изобрели хеппи-энд. В венской истории еще в восемнадцатом веке существовал так называемый Wiener Schluß, «венский финал». Кайзер-реформатор Иосиф Второй изобрел не только многоразовый гроб и больницы для душевнобольных, но и особый вид театральной цензуры. Нововведение совпало с распространением по немецкоязычным театрам переводов пьес Вильяма Шекспира, которые Иосиф Второй посчитал слишком брутальными «для его добрых венцев».
Особым декретом 1776 года император предписал каждому спектаклю заканчиваться счастливо и справедливо. «Для защиты публики» главным героям запрещалось умирать, а злодеям — оставаться безнаказанными. Шекспиру, конечно, досталось особенно — для венского зрителя эпохи Просвещения всё, что он вытворял, было too much. Слишком кроваво и несправедливо. Поэтому Ромео и Джульетта в венской версии пьесы не умирали — для Ромео находилось противоядие, Гамлет становился королем Датским, в «Короле Лире» выживали Корделия и король Лир, в «Гамлете» — Офелия и Лаэрт, некоторые персонажи менялись до неузнаваемости (Генрих Четвертый стал человечнее, Макбет и Яго, наоборот, кровожаднее), а некоторые сцены были и вовсе вычеркнуты — например, из «Отелло» исчезла линия Бьянки.
Но и это еще не всё. В пьесы Шекспира — в паузы — в венских театрах вставляли интермедии с Гансвурстом-похабником. Он сально шутил на злобу дня, а потом шекспировская пьеса продолжалась как ни в чем не бывало.
Густав Климт. «Зрительный зал в старом Бургтеатре». 1888. Музей Вены
После смерти Иосифа Второго театральную реформу отменили, но Шекспиру пришлось ждать еще почти сто лет, чтобы венская публика приняла и полюбила его драмы, — лишь в девятнадцатом веке на сцене Бургтеатра в его пьесах всё будет так, как он того и хотел.
На строительство театра инженеру и сценографу Джованни Бурначини Габсбурги дали всего два месяца — и кусок голой земли в Регенсбурге. К премьере оперы L’inganno d’amore в марте 1653 года строительство должно было быть закончено. И он сделал невозможное. «В два месяца, самых гибельных в году, в страшный мороз и при нескончаемом снегопаде, на земле Регенсбурга всё-таки вырос театр», — напишет он потом. Огромный деревянный театр на несколько тысяч зрителей с вместительным партером и шестьюдесятью ложами, хитроумными театральными машинами и такими декорациями, что публика восхищенно ахала каждый раз, когда невидимые механизмы превращали сцену то в изящную колоннаду, то в цветущий сад, то в пышный дворцовый зал или в беснующееся, штормовое море.
Бурначини, театральному инженеру, выписанному Габсбургами из Италии, помогала бригада венецианских мастеров и семнадцатилетний сын Лодовико — они работали сутками, на пределе сил, чтобы на сцену спускались Амур и Фортуна, в причудливых скалах танцевал балет великанов и пигмеев, а из разверзшейся пасти огромного дракона вылетали призрачные духи.
Гансвурст (буквально — Ванька-колбаса), простолюдин, трус и обжора, комический персонаж немецкоязычного народного театра, потешавший зрителей шутками и трюками во время комических интермедий, объединявших части театральных представлений
После премьеры оперы театр разберут по бревнышку — как детский конструктор — и по Дунаю перевезут в венский Арсенал. А Лодовико Бурначини станет одним из самых известных сценографов, без него будет немыслим барочный театр габсбургской империи — и мировой театр тоже. Спустя несколько лет после регенсбургской премьеры хранящийся в Арсенале деревянный театр под его руководством соберут снова. На нынешней Йозефсплац в Вене, в новом театре, будет давать спектакли итальянская труппа комедии дель арте, которую пригласит император, — небывалый случай, обычно комедианты обходились импровизированными подмостками.
Кардинал Мазарини, пользуясь своими итальянскими связями, специально для Людовика Четырнадцатого, большого поклонника комедии дель арте, организует приезд во Францию труппы Tabarini и настаивает, чтобы с ними непременно приехал знаменитый Арлекин того времени, Доменико Бьянколелли. По дороге в Париж «Табарини» заезжают в Вену — император Леопольд Первый ими настолько очарован, что даже дату венгерского ландтага назначает так, чтобы не пришлось отказываться от спектаклей. Кайзер Леопольд — давний поклонник и Арлекина, и итальянских трупп: именно для представлений комедии дель арте он строит на территории своей венской резиденции огромный деревянный театр.
Придворный архитектор императора итальянец Бурначини проектирует для итальянских спектаклей огромное здание с ложами и большой сценой, способное вместить несколько тысяч зрителей. «Такой огромный, как кафедральный собор», — пишут о театре современники. В императорском театре представления идут ежедневно, «кроме пятницы», и если в Вене не проходят гастроли какой-то из итальянских трупп, то роли Арлекина, Бригеллы и Панталоне примеряет на себя придворная молодежь. Костюмы для таких представлений шьют в дворцовых мастерских по эскизам императорских художников.
Доменико Бьянколелли — актер комедии дель арте, создатель образа Арлекина, которого сам и исполнял
Маски комедии дель арте завоевывают Вену так же, как завоевали весь мир, — они рассказывают истории, в которых жизнь устроена так, что всё непременно заканчивается хорошо, а судьба благоволит смельчакам и влюбленным, они смешат, шокируют и переходят границы приличий, приводя в ужас венских монахов-иезуитов…
Потомки императора Леопольда Первого итальянских комедиантов тоже любили — в начале восемнадцатого века труппы комедии дель арте всё еще желанные гости на венских сценах. В 1710 году они своим спектаклем открывают только что построенный Театр у Каринтийских ворот, в котором потом дают короткие музыкальные итальянские интермеццо. Итальянская комедия идет и в театре на Францисканерплац. Посмотреть на Арлекина приходит и знать, и члены императорской семьи.
Бурначини же ставит потом до самой своей смерти бесчисленные придворные церемонии-спектакли Габсбургов. Театр для императорской фамилии — это не только удовольствие (многие из них сами выступают на сцене и пишут музыку), но и инструмент государственной пропаганды.
Торжества по случаю бракосочетания Леопольда Первого с Маргаритой Терезой Испанской в 1666 году продолжались почти два года. Фейерверки на несколько сотен ракет, расчерчивающие венское небо сердцами и буквами A.E.I.O.U., приемы, балы и шествия — весь город превратился на два года в огромную сцену, и отменить этот гигантский спектакль не могло ничто.
А в следующем году устроили конный балет La Contesa dell’aria e dell’acqua («Состязание воздуха и воды»), который должен был затмить грандиозные версальские празднества. В балете участвовал и сам император Леопольд, галопирующий на своем коне Сперанце, поднимающийся в воздух благодаря хитроумным барочным сценическим машинам. Кульминацией праздника стала опера Il pomo d’oro («Золотое яблоко») Антонио Чести, в сочинении которой принимал участие и император.
«Конный балет во дворе венского Хофбурга в честь бракосочетания Леопольда I 24 января 1667 года». Гравюра. 2-я половина XVII века
На постановку не жалели ни денег, ни усилий — сотни участников массовки, лучшие солисты, роскошные декорации, сложные машины и бутафория, и даже живые слоны. Всё это должно было демонстрировать власть и могущество династии Габсбургов. И посрамить европейского соперника Леопольда, французского императора Людовика Четырнадцатого.
Все последующие Габсбурги с таким же удовольствием вкладывались в этот масштабный барочный венский театр. Конец театральным развлечениям монархов положили лишь финансовые трудности. Марии Терезии пришлось серьезно урезать траты на всяческие придворные спектакли. Однако совсем отказаться от театра никто не хотел — да и подданные бы не поняли. «Спектакли должны продолжаться», — повелела Мария Терезия Джакомо Конте Дураццо, который занимался придворными увеселениями, 9 июня 1759 года.
И спектакли продолжались. Их уже не устраивали по случаю коронаций или свадеб с такой помпой, как раньше, — зато в Вене стали открывать публичные театры. Классика, опера и народный театр, вроде Гансвурста или Кашперля, австрийского Петрушки, — в этом городе любили абсолютно все. И абсолютно всё вызывало фурор и многонедельные разговоры, будь то гастроли какого-нибудь звездного певца-кастрата вроде Фаринелли или какой-нибудь театральный скандал с участием похабника Гансвурста.
Несколько веков подряд в Вене строили и перестраивали театры — она превратилась в настоящий театральный город, жадный до спектаклей и представлений. Представьте, всего с 1887 по 1912 год в Вене было построено аж восемь новых театров. В девятнадцатом веке театры здесь были практически в каждом квартале, а иногда и не по одному. И это не считая всяческих летних сцен.
Все закончилось в веке двадцатом после того, как распалась империя и по стране катком прошлись две мировые войны. На смену старым пришли чиновники нового поколения. Они не слишком церемонились с памятниками архитектуры и просто снесли десятки театральных зданий — роскошные дворцы, над которыми работали знаменитые архитекторы и скульпторы, в которых играли гениальные актеры, где давались премьеры, гремевшие по всей Европе.
Под нож попали не только маленькие театры, которые совсем не жалели, но и большие, которые выкашивали, не обращая внимания на культурную ценность. Как с сарказмом замечал по этому поводу еще в шестидесятые годы двадцатого века австрийский писатель Фридрих Ахляйтнер: «Почему же до сих пор не основали „Общество друзей разрушения Вены“?»
Даже культовый Театер ан дер Вин чуть было не снесли, собираясь оставить лишь Ворота Папагено, — поскольку лишь они были юридически и официально защищены как памятник архитектуры. Такая же участь должна была постигнуть здания Раймундтеатра и театра Ронахер, в которых сегодня идут мюзиклы, — их лишь чудом оставили в живых, уже во второй половине двадцатого века. Ронахер хотели перестроить в отель или казино — но так и не нашли инвесторов.
Вот несколько легендарных венских адресов, где еще какую-то сотню лет назад (безделица по местным меркам!) каждый вечер открывали свои двери роскошные театры.
Бывший Театр Иоганна Штрауса. Четвертый район, Фаворитенштрассе, 8.
Его открыли в 1908 году премьерой оперетты Штрауса «Индиго и 40 разбойников».
Здесь играл знаменитый австрийский придворный актер Жирарди, здесь состоялась мировая премьера и более 500 представлений «Королевы чардаша» Имре Кальмана. Здесь в 1928 году выступала со своим ревю Жозефина Бейкер после того, как ее выступление было запрещено в театре Ронахер.
Потом грянул театральный кризис тридцатых годов и в театре Иоганна Штрауса открыли кино. Здание по иронии судьбы превратило вновь в настоящий театр и какое-то время спасало от сноса советское командование после Второй мировой. На сцене театра Иоганна Штрауса вновь появились актеры и театральные декорации, спектакли, которые хоть и имели пропагандистский привкус, отличались замечательной игрой актеров. Правда, венские критики устроили театру бойкот — речь о знаменитом «бойкоте Брехта», когда венские деятели культуры попытались помешать масштабной постановке пьес драматурга на европейской сцене. Сразу после ухода советских войск театр вновь закрыли, а через пару лет поспешно снесли.
Долгое время на его месте был пустырь — жильцы соседних домов бомбардировали магистрат просьбами разбить на этом месте хотя бы парк. Их просьбы услышаны не были — только через пару десятков лет построили жилой комплекс с социальными квартирами. А в 1999 году венское правительство открыло памятную доску, напоминающую: «Здесь был театр Иоганна Штрауса».
Бывший Венский городской театр. Восьмой район, на пересечении улиц Лаудонгассе, Шкодагассе и Даунгассе.
Его в 1914 году построил немецкий архитектор Оскар Кауфманн.
Первыми директорами его были знаменитые Карл Фаркаш и Фриц Грюнбаум — легенды австрийского театра и кабаре. Именно они изобрели парный конферанс. Во время войны Фаркашу удалось эмигрировать от нацистов в Америку, Грюнбаум умер в концлагере Дахау.
В 1949 году в Городском театре состоялась премьера оперетты Роберта Штольца «Весна в Пратере» с Петером Александером в главной роли. Театр снесли почти одновременно с театром Иоганна Штрауса.
Бывший Гражданский театр стоял в третьем районе, на Фордере Цолльамтштрассе. Также построен в эпоху модерна, в 1905 году. Тут, кажется, какое-то роковое место для театров. Еще в 1790 году здесь строят театр — и открывают его оперой Гайдна. Потом последовали оперы Сальери и Паизиелло — но успеха не было. И уже в 1793 году театр закрыли. В 1905-м его преемником стал Гражданский театр, прежде всего театр оперетты. Здесь давали оперетты Легара, Кальмана и Бенацки, и он был одним из тех театров, что помог Вене стать столицей этого жанра. Фактически здесь начался «серебряный век» венской оперетты. И здесь же начинали Фаркаш и Грюнбаум. Гражданский театр решили снести, несмотря на то что он всё еще использовался для различных представлений.
Снос его обосновали элегантно: мол, в центре Вены и так достаточно театров — зачем нужны лишние?
Венский Театр Карла во втором районе на Пратерштрассе снесли в 1951 году вместе с рядом стоящими домами, которые, к слову сказать, в сносе не нуждались. Это было самое ценное с архитектурной и исторической точек зрения театральное здание, которое уничтожили в Вене. Театр построили в 1847 году те же архитекторы, что позже работали над зданием Венской государственной оперы, — Сиккардсбург и ван дер Нюлль, а для того, чтобы создать украшения на фасаде, привлекли лучших в то время — например, Ханса Гассера, он позже тоже приложит руку к зданию Венской оперы. Это был легендарный театр — в пятидесятые годы девятнадцатого века им руководил Иоганн Нестрой, гениальный австрийский драматург. Многие пьесы, вошедшие в золотой фонд драматургии, писались специально для этой сцены.
В тридцатые годы двадцатого века театр закрылся. После Второй мировой войны его просто не стали реставрировать, а подождали до пятидесятых годов, чтобы снести и построить на его месте уродливую многоэтажную башню.
Но есть в Вене и театральные истории с более-менее счастливым концом.
Здание Бульварного театра в первом районе на Аннагассе построили практически под землей, на месте древнего монастыря святой Анны, — в 1894 году архитекторы Фердинанд Фельнер и Герман Хельмер создали здесь многоэтажное помещение для театра-ревю. Звездами этого театра были Ханс Мозер и Фриц Грюнбаум, а после Второй мировой тут открыли джазовый клуб. Потом о театре надолго забыли, помещение пришло в запустение, и когда подвал решили арендовать для своего магазина владельцы фирмы Art&Style, торгующей обувью, то обнаружили полуразрушенный исчезнувший театр эпохи модерна. Три года они реставрировали его при поддержке правительства Вены. Огромный зал на 2500 человек, оркестровая яма, роскошный интерьер в югендстиле — сохранились фрагменты лож, роспись колонн и обои работы члена «Венских мастерских» Отто Прутшера; интерьеры бывшего Бульварного театра можно увидеть, просто придя в магазин около Кернтнерштрассе или записавшись на экскурсии, которые иногда проводят владельцы.
Лестница в венском Бургтеатре