У истории такое чувство юмора, что позавидует любой. Иначе как объяснить то, что Вена, да и вся Дунайская монархия, стала сначала прообразом СССР, а потом и ЕС?
А было дело так. В начале двадцатого века, году этак в 1913-м, встретились в Вене, сами того не подозревая, три будущих европейских диктатора, которые определили судьбу почти всего мира на целый век.
Вена сквозь стекло времени
Совсем рядом от императорского парка Шёнбрунн жил Иосиф Сталин. Он поселился у своих приятелей Трояновских на Шёнбруннершлоссштрассе. Этот дом можно найти и сегодня по памятной доске с профилем генералиссимуса. Александр Трояновский — бывший аристократ и офицер, горячий поклонник марксизма — финансирует газету «Просвещение» и приглашает Сталина пожить у него, чтобы в тишине и спокойствии написать работу «Марксизм и национальный вопрос». И для работы о национальном вопросе действительно трудно было найти место лучше, чем столица многонациональной Австро-Венгрии. Потому что где, как не в Вене, — плавильном котле европейских наций — размышлять об этом?
Каждый день Сталин пишет, пытается флиртовать с няней Трояновских, которая, впрочем, отдает предпочтение Бухарину, и часами гуляет по весенней Вене: он прибыл сюда в январе, когда город был покрыт снегом, а теперь всюду цветут желтые кусты форзиций, зацветают магнолии, а потом и каштаны.
По улице, на которой расположился дом Трояновских, убеленный сединами Франц Иосиф ежедневно ездит из Шёнбрунна в Хофбург, на работу и обратно. Австро-Венгрия уже стремительно движется к закату, и династия Габсбургов доживает свои последние годы. Но несмотря на это, императорский выезд всегда необыкновенно помпезен. Монарх едет в позолоченном экипаже в сопровождении огромной свиты. Процессия притягивает венцев, и по пути следования Габсбурга постоянно стоит толпа, желающая поглазеть на кайзера.
Сталин присоединяется к этой толпе, смотрит на пышные ливреи охраняющих императора, на монарха, одетого в военную форму, и, наверное, ему всё нравится. Ведь годы спустя он копирует всё это в советских парадах. Блеск и мощь Советов — визуальная и пропагандистская составляющая — были наверняка отблеском вот этих монарших габсбургских выездов. И даже его военная форма кажется калькой с Габсбургской империи, где кайзер, как глава императорской семьи, автоматически становился главой армии. Даже привычка Франца Иосифа везде носить военную форму — и та перекочует позже в Кремль.
В той толпе на Шёнбруннерштрассе — и может быть, даже рядом с Иосифом Джугашвили — стоит еще кое-кто, наблюдая за тем, как древний и седой Франц Иосиф ежедневно ездит в Хофбург и обратно. Приятель Адольфа Гитлера Кубичек вспоминал потом: «Мы частенько стояли и смотрели, как старый кайзер едет в своей карете от Шёнбрунна в Хофбург». Не прошло имперское великолепие и мимо Иосипа Броза Тито, который как раз в это время работает в Вене механиком.
Чем теплее становится, тем чаще Сталин выходит гулять в дворцовый парк. Не подозревая, что в это же самое время тут гуляет и Гитлер, который тоже очень любит это место. Кто-то из австрийских историков шутил: возможно, так близки, как во время этих прогулок по аллеям Шёнбрунна, будущие диктаторы позже никогда и не были.
Но императорская процессия — не единственное, что Сталин увез из Вены с собой. Тогдашний город, населенный народами со всех концов Дунайской монархии, наверняка повлиял на сталинский «национальный вопрос». Вот как описывают старую Вену современники:
«…Каждая нация носит свой собственный костюм. Иногда кажется, что ты попал в Вавилон: вокруг слышен иврит, греческий, латынь, немецкий, французский, турецкий, испанский, богемский, словенский, нидерландский, арабский, хорватский, сербский, польский и так далее. Каждый иностранец чувствует себя в Вене как дома».
Трогательные разноцветные картинки, где разные народности, населяющие монархию, были представлены в национальных костюмах, — часть венской картины мира, а национальный костюм и язык — часть концепции Австро-Венгерской монархии. Когда смотришь австрийские открытки и плакаты того времени, кажется, что немного перепутал страны и всё это — о Советском Союзе первых лет. А когда читаешь про ту Вену, про смешение наций, пестрые костюмы и диковинные наречия, вспоминаются советские фильмы вроде «Свинарка и пастух» — ассоциации настолько явные, что становится неловко.
Ну и еще были сталинские дома — копии венских «гемайнебаутен», социальных жилых комплексов вроде знаменитого Карл-Маркс-Хоф, — и много еще других мелочей, скопированных Советами в Вене начала двадцатого века.
Вена притягивала не только Сталина и российских революционеров всех мастей. Гоголь, Тургенев, Бунин, Достоевский, Фонвизин, Чехов, Некрасов, Цветаева — кажется, что вся русская аристократия и вся литературно-художественная богема бывала в Вене. Кто-то приезжал к местным врачам, а заодно поработать над очередной пьесой или книгой, а кто-то бывал в Вене проездом.
Чехов городом восхищался: «Ах, как хороша Вена! Ее нельзя сравнить ни с одним из тех городов, какие я видел в своей жизни. Улицы широкие, изящно вымощенные… Церкви громадные, но они не давят своею громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев… Это не постройки, а печенья к чаю. Великолепны парламент, дума, университет… всё великолепно, и я только вчера и сегодня как следует понял, что архитектура в самом деле искусство. И здесь это искусство попадается не кусочками, как у нас, а тянется полосами в несколько верст. Много памятников. В каждом переулке непременно книжный магазин. Пролеток нет, а все новенькие, хорошенькие кареты в одну и чаще в две лошади. Лошади прекрасные. На козлах сидят франты в пиджаках и в цилиндрах, читают газеты. Вежливость и предупредительность. Обеды хорошие. Водки нет, а пьют пиво и недурное вино. Женщины красивы и изящны. Да вообще всё чертовски изящно».
Глориетта — отражение имперского величия в венском небе и воде
Гоголю и Фонвизину город казался скучным. А Куприн до невозможного прозорливо описал то, что продлится в Вене не одно десятилетие:
«Вена — очень красивый город, в котором есть три достоинства и один крупный недостаток. Хорош в ней собор святого Стефана, прекрасны пильзенное пиво и заботливо оборудованные оранжереи в ботаническом саду. Но плохо то, что венцы беспощадно разрушают свою тысячелетнюю историческую Вену: скупают целыми участками старые улицы, милые, узкие, с высокими старинными домами, в самый жаркий день прохладные, и вместо них строят дома в очень фальшивом стиле венского ренессанса…»
Этот город всегда был магнитом, он притягивал даже тех, кто с Веной, казалось, несовместим. Если свернуть с шумной древней площади Ам Хоф на узенькую барочную Наглергассе и дойти до дома номер восемь, обнаруживается памятная доска. Совсем свежая, 2010 года: на молочном стекле — знакомый профиль Ханса Кристиана Андерсена. Датский сказочник провел в Вене не одну неделю, хотя и бывал тут наездами. Впервые он попал в Вену, еще будучи студентом, а потом приезжал снова и снова. Он был вхож в венские творческие круги, был хорошо знаком с писателями Францем Грильпарцером и Игнацем Кастелли, приятельствовал с датским архитектором Теофилом Хансеном, построившим здания австрийского парламента и венской биржи. Андерсен восхищенно наблюдал за тем, как, почти на его глазах, Вена меняется, становится блестящим городом. «Роскошный город вырос здесь за это время», — писал он своему американскому издателю в 1869 году. А вот венцы ему были не по вкусу, эти «люди во фраках и с лицами, похожими на картофель». Тем не менее Вена и ее жители произвели на Андерсена такое глубокое впечатление, что Вена становится декорацией в его романе «Всего лишь скрипач».
Марк Твен приехал сюда из Коннектикута, чтобы поправить свое катастрофическое финансовое положение с помощью литературных чтений и новых романов, — хотя, конечно, для приличия говорилось, что он всего лишь хочет, чтобы его дочь брала в Вене уроки музыки. Твен задержался здесь на несколько лет, перезнакомившись со всеми и даже побывав на личной аудиенции у кайзера Франца Иосифа. Он настолько окунулся в венские увеселения, что венский писатель и журналист Карл Краус едко именовал Твена не иначе как «этот юморной старик».
Поначалу Твен с семейством жил в одном из венских отелей, а через несколько месяцев перебрался в пригород. «В Вене невозможно и камень кинуть, чтобы не изуродовать случайно какую-нибудь знаменитость», — замечал писатель. Ему всё было интересно — однажды он даже выдержал 33-часовое заседания австрийского парламента, которое закончилось перебранкой и почти поножовщиной. Подоспевшие полицейские разняли политиков и развели по полицейским участкам, а Твен записал: «И так эта битва оскорблений продолжалась несколько часов кряду, с незатихающим энтузиазмом, так что дамы, наблюдавшие за заседанием с верхней галереи, выучили немало нового. Но это и хорошо, потому что женщин в правительствах всего мира скоро будет всё больше и больше».
А еще был Джузеппе Арчимбольдо, который, приехав в Вену, так здесь и остался на долгие годы — почти до самой своей смерти он инсценировал придворные торжества Габсбургов и был живописцем кайзера. Знаменитый кастрат Фаринелли, приезжавший не только выступить перед венским двором, но и навестить своего близкого друга итальянца и либреттиста Метастазио, который прожил в Вене много лет и умер тоже здесь. И Вивальди, которому пришлось умереть в этом городе и быть в нем похороненным — дважды.
И Верди, который дирижировал несколькими европейскими премьерами своих опер в Вене, — он впервые явился в город с четырьмя своими лучшими итальянскими певцами и несколькими ящиками отборного красного вина. Он произвел фурор и возвращался сюда снова и снова — и хотя на отеле «Амбассадор», в котором он останавливался, так и не установили никакой памятной таблички композитору, в Вене есть Травиатагассе, жилой квартал его имени в Зиммеринге, кондитерская «Аида» и несколько ресторанов «Верди»…
Еще был Рудольф Нуриев, чьи костюмы до сих пор хранятся в венском Театральном музее. И Вацлав Нижинский, оказавшийся тут далеко не случайно, — он не только лечился в клинике для душевнобольных в Штайнхофе, но и жил у своего венского родственника. Есть странная фотография: Вацлав стоит на ступенях Глориетты в Шёнбрунне, рядом с ним — Ромола. Они выглядят так, словно живут тут и за спиной — их дом. Фото было сделано в 1945 году, на закате жизни Нижинского. А до этого были выступления на венской сцене с балетом Дягилева и в двадцатых — месяцы в санатории для нервнобольных «Ам Штайнхоф», «белом городе», построенном Отто Вагнером. «История болезни номер 11», санаторное отделение. «Содержание по первому классу», — значится в его больничной карте. И почти незаметная строчка «особые отметки: свояк Эрик Шмедес, 4-й район, Алеегассе 24». Шмедес — это легендарный оперный тенор, датчанин, переехавший в Вену, любимец Густава Малера и зять Ромолы, за ним была замужем ее сестра…
Аттракцион в венском парке развлечений Пратер
Наверное, если писать о тех, кого в разные годы Вена заманила в свои сети, получится несколько томов — таких же тяжелых, как манускрипты в Зале инкунабул Австрийской национальной библиотеки на Йозефсплац. И иногда совершенно не ясно, что их притягивало в этом городе. Может быть, всё-таки алхимические опыты Франца Стефана Лотарингского и Иосифа Второго не прошли даром и они нашли тот самый пятый элемент, философский камень, магнит, которым Вена притягивала всех? Или она сама и была тем самым философским камнем, который они тщетно искали и никак не могли найти, — потому что он всё время был у них перед глазами?
В вихре изменений брутального двадцать первого века, когда на глазах каждую секунду мир меняется до неузнаваемости и рывком сдвигаются социальные тектонические плиты, кажется, Вена неумолимо меняется — и даже чудится, что город перестает быть самим собой.
Вена становится всё быстрее — за последние пару десятилетий она постепенно перешла на быстрый шаг и почти бежит, летит вперед, куда-то, куда — и сама не знает, наверное. Когда-то она шла вальяжно, медленно — чтобы успеть и смешным лодочкам на меху, в которых венские старушки ходили в оперу, и туфлям из шоколадной тончайшей итальянской кожи, чтобы смогли и степенно спуститься по деревянной приступочке старых трамваев, и, осторожно ступая, не спеша пересечь всю тысячелетнюю городскую историю — от римлян до подданных Габсбургов, уходящих на мировую войну, — по древней бугристой брусчатке, глазурью покрывающей склепы и подземные ходы Старого города.
Теперь она перепрыгивает лужи модными кедами и кроссовками с белоснежными шнурками, бежит мимо светофоров бесчисленными собачьими лапами, перебирает тонкими лошадиными ногами по мостовым центра. Спешит, торопится, опаздывает. И чтобы всюду успеть, она скидывает с себя то, что оставалось от старого, вальяжного города: телефонные будки и разлохмаченные телефонные справочники, мясные и зеленные лавки за ослепительными дверями в югендстиле, маршруты трамваев, вросшие в городские улицы, старинные чердаки и изломы старых крыш. Но, несмотря ни на что, она всё же так остается собой — магнитом, притягивающим всех и вся, перекрестком идей, судеб и событий. И странным философским камнем, тайну которого пока никому так и не удалось до конца разгадать.