— Давайте определимся, — говорит Эгон, — ты хочешь в тур по хойригерам, чтобы посмотреть на разные, или просто уютно посидеть с видом на Вену и хорошо поесть?

— Уютно посидеть, — говорю я.

— Тогда пошли к Кристл, — решает Эгон так, словно эта неведомая Кристл — его двоюродная бабушка. Или тетя.

Без Эгона, коренного венца в бог знает каком поколении, выросшего на Старом Дунае, я бы сюда точно не добралась. Человека, решившего посетить в Вене знаменитые хойригеры — винные ресторанчики-погребки, где разливают вино из собственных виноградников, — сразу же в свои сети ловит раскрученный среди туристов и просто приезжих Гринцинг, и потом уже не вырвешься. А сюда, в Штаммерсдорф, — муторно добираться без машины. Но кто же сюда поедет на машине?

^{Вид на виноградники Штаммерсдорфа}

Каждую осень в Вене — Новый год. Не первого января, а в конце сентября, когда заканчивается астрономическое лето и начинает бродить молодое вино. В традиционных ресторанах на окраинах города, там, где вок и кебаб пока еще не вытеснили венскую кухню, подают дичь, а по всему городу разливают штурм.

«Мост-штурм-штаубигер-хойриге» — австрийский винный «Отче наш».

Осеннее распитие штурма — венский культ: в «Шпаре» и «Билле» холодильники заполняют пластиковые бутыли на полтора литра с мутным зельем — почти белым из зеленых сортов винограда и темно-вишневым из красных, — а на штендерах у входов в кафе и рестораны выведено мелом: «У нас есть свежий штурм!» Штурм разливают в толстостенные кружки, пьют, не чокаясь, — для недозревшего вина свой этикет — и закусывают запеченными каштанами или пряным шпеком.

Венец уже с августа ждет сезона штурма и молодого вина — это значит, что удушающая жара уступает место золотой осени. И вину, настоящей религии коренного венца.

К вину полагается домашняя кухня, старинные венские рецепты, персики с деревьев, растущих прямо на винограднике, и штрудели, испеченные так, как пекла еще бабушка. Эгон, как всякий венец, знает в еде толк — год его дробится кулинарными праздниками, зарубками, без которых жизнь не жизнь: дичь, рыбные недели, гусь святого Мартина, рождественская утка, недели под знаком свежей спаржи и клубники, нет им числа, дням, которые равны для него государственным праздникам. Меж ними надо успеть похудеть, потому что несколько порций жареного гуся даром не проходят. Худеть трудно — поэтому Эгон, вздыхая, смотрит на свой живот и рассказывает, какой буфет там, куда мы идем.

Сначала Вена перестает быть той Веной, которую знаю я. Это и не Гринцинг, залакированный до невозможности для туристов, это совершенно другой город. Ты проваливаешься в параллельный мир, и кажется, что уехал куда-то в отпуск на пару дней. Городские усадьбы, виллы начала двадцатого века, кусочек незнакомого города. Каштаны, не изуродованные вредителями, как в других районах, старинная церковь. Огромные деревянные ворота, над которыми висят пучки сосновых веток — знак, что тут разливают молодое вино; а за воротами куда-то вдаль убегают поля, под тенистыми старыми черешнями стоят простые деревянные скамьи, в старых, сломанных уже бочках буйствуют заросли душистого табака.

Зефирные фасады можно рассматривать часами — они все разные, кажется, что когда-то тут соревновались, у кого фасад будет лучше. Почта тоже совсем не из нашего времени — на окнах желтые занавески и цветы, а на табличке вместо «Постамт» значится «Простамт» («Прост!» — желают тут, чокаясь).

На черных досках — мелом венские деликатесы: и свиная нога в сметане, и кнедли с персиками, и свиные ребрышки на гриле, и жаркое. Но останавливаться некогда — потому что Эгон ведет всё дальше и дальше, по мощеным переулкам, которые карабкаются на холмы. Здесь уже совсем старинные погреба — на некоторых можно прочесть даже даты: 1791 год, к примеру. Виноградные лианы хватают тебя за ноги, над головой — созревший черный виноград, меж домами видны бесконечные, до горизонта, виноградники. Наконец мы доходим до той самой Кристл — до хойригера на террасах.

Ты поднимаешься по винтовой лестнице, выходишь на залитую вечерним осенним солнцем веранду, и дыхание перехватывает — так хороша и необычна Вена там, вдали, так странно видеть ее за горизонтом виноградных полей. Она будто бы лежит у тебя в ладонях, и ты угадываешь: вот это телевизионная башня, вот тут причудливая хундертвассеровская труба мусорки, а вот тут должен быть центр. Но центра-то и не видно, он слишком тесен и душен для этих просторов.

^{Один из винных подвалов в Штаммерсдорфе}

Вельшрислинг пахнет травой, осенними яблоками и абрикосами, грюнер вельтлинер отдает черным перцем, траминер — розовыми лепестками и восточными пряностями, цвайгельт рубиновый, блауэр бургундер густой, как масло, и почти лакрично-черный. А шильхер — всё вместе: красное и белое, терпкое и легкое, как вздох, утоляющее жажду и острое. Весь из противоречий. Кажется, что должен быть сладким, потому что в его запахе — черная смородина и «Изабелла», медовый крыжовник и лайм, земляника и листья крапивы, цветущая бузина и спелая малина. А он вдруг обжигает горло, как лучший брют.

«Мне налили розового уксуса, который они тут называют шильхером», — записал папа Пий Шестой после ужина в монастыре францисканцев в Мария-Ланковиц. Наверное, он был не в духе — пока папа в феврале 1782-го ехал из Италии в Вену, на переговоры к Иосифу Второму, сутками шел мокрый снег и всё как-то не ладилось. Или просто с тех пор, как его не оценил Пий Шестой, шильхер стал тоньше и аристократичнее.

Строго говоря, это — красное вино, его делают из винограда сорта «блауэр вильдбахер», растущего на склонах древних вулканов, но даже в винных картах ресторанов шильхер кочует из раздела в раздел, словно и тем, кто в этом разбирается, трудно определиться. Потому что он как хамелеон: то персиково-розовый, а иногда и совсем белый, то темный, насыщенно-алый, густо-вишневый. Шильхером его называют с шестнадцатого века: в 1582 году органист Шотландского монастыря в Вене Иоганн Раш в своей книге по виноградарству и виноделию, первой на немецком языке, обозначил его как «шиллер» — «переливающийся», «мерцающий», «искрящийся».

Чтобы выпить бокал вина в нетуристическом месте, вроде кабачка «У Кристл», нужно обязательно знать винериш, венский диалект. Хотя бы немного. Чтобы заказать все эти Achterl («восьмушечка» — одна восьмая литра; венцы любят уменьшительно-ласкательное в гастрономии) и Vierterl («четвертушечка»). Винериш — это дикая смесь средневекового венского воровского жаргона, иврита, немецкого, венгерского, итальянского и чешского языков. Грубый, ироничный, очень точный и емкий. Протяжный и акающий, как московский говор. Густой, словно настоявшееся вино.

^{Венские виноградники}

Вечереет; Вена внизу, под ногами, вспыхивает огнями, а виноградники становятся дымчатыми. Четыре часа — а кажется, мы тут только час, и не верится, что уже почти полночь.

Обратно идем уже совсем в темноте — и еще больше кажется, что это вовсе не Вена.

Штаммерсдорф вымер — и только редкие окна мерцают призрачным синим телевизионным светом. Черная кошка задумчиво сидит под белоснежными, словно вырубленными из куска сахара фигурами святых.

Скоро от лета и воспоминаний не останется, будут только рыжие аллеи, дожди и ноябрьские туманы, свет в вечерних окнах, красная капуста в карамельном соку, поджаренный бок гуся в день святого Мартина и предчувствие Рождества. Когда золотая осень уйдет на целый год и первый морозец прихватит землю на виноградных холмах, венец снова будет ждать.

Потому что он знает, что скоро появится Eiswein этого года. От начала и до конца айсвайн, или «ледяное вино», — ритуал, миф, таинство. Виноград для его изготовления собирают вручную, первыми морозными ночами, когда температура опускается ниже минус семи градусов. Из срезанных ягод тут же давят драгоценный сок, который закупоривают в небольшие бутылочки. «Ледяное вино» — прохладно-сладкое, янтарное, словно слеза ангела, — завершает год. Десертом, как и принято в венской кухне.