«Вам везет, вы можете пойти в кафехаус», — обронил как-то император Франц Иосиф. Его подданным действительно везло и везет их потомкам спустя сто пятьдесят лет, потому что, хотя венские кофейни постоянно хоронят, они всё еще живы. Во всяком случае, некоторые из них. Конечно, таких посетителей, какие были в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков, сегодня уже нет. В кофейнях теперь так подолгу, как раньше, не засиживаются.

Густав Грюнер, психоаналитик и друг писателя Фридриха Торберга, знал толк в венских кафе — он был постоянным посетителем как минимум трех из них. Но чаще всего бывал в легендарном кафе «Херренхоф», которое закрылось навсегда в 2006 году. Грюнер засиживался там допоздна и уходил вместе с официантами. И именно ему приписывают легендарную фразу: «Когда приличный гость покидает кофейню, он оставляет свой стул на столе».

^{Легендарное кафе «Музеум» неподалеку от Карлсплац}

^{У одного из кафе на Ринге}

На фотографиях они всегда в оттенках сепии, венские кофейни, — словно время добавляет свои фильтры. Хотя на самом-то деле венские кафе — это цвет. Густой, горячий, ничем не разбавленный: насыщенный вишневый, пряно-зеленый, темная киноварь красного дерева и пронзительная латунь югендстиля. Цвет и перспектива — изломанные, умноженные в тысячи раз линии зеркал, крутой изгиб спинки четырнадцатого номера фабрики Тонет, бесконечные сферы потолков, отраженные в мраморной столешнице, буква U, в которую вписаны кафе эпохи Рингштрассе, зеленая линейная перспектива шерстяного сукна столов для карамболя и черно-белая — шахматных досок и газетных полос.

Здесь смешивается то, что смешать невозможно: элегантная ветхость и лоск — до китча, постоянное и ускользающее, иллюзорное и до страшного настоящее, богемное и обывательское. Стол в «Шперле», за которым придумали Сецессион, наброски Йозефа Хоффманна, сделанные в кафе «Шварценберг», египетские статуи Рудольфа Нуриева в «Савое», голый Шварценеггер в «Гавелке» с фотографии Горовица, Джон Малкович в белой рубашке Климта на съемках в «Централе» — всё это история венских кафе, давняя и не очень.

А еще венские кафе — это, конечно, Герр Обер, знаменитый венский кельнер.

Королевское высокомерие излучает она — спина Герра Обера. По-балетному прямая спина, кажется, совсем негнущаяся. Она выражает намного больше, чем его лицо, — презрение к миру въелось в морщинки, лучами расходящиеся от глаз, будто венские улицы — от Старого города. В это лицо можно вглядываться часами, искать знаки одобрения или глубокое неуважение — в легком движении густой брови или мимолетной скомканности, чуть уловимой, крыльев породистого носа.

Венское кафе — это не лубочная приветливость официантов с безликих картинок в путеводителе, не выставочная пышность сливок на лоснящемся шоколадом куске торта «Захер» и даже не готовая позировать фотографу чашечка дежурного меланжа. Венское кафе — настоящее, традиционное, а не дешевый туристический суррогат — это суровые будни жизни и Герр Обер. Всё непременно с большой буквы.

Это в обычных, похожих друг на друга словно близнецы кофейнях клиент — король и слово его — закон. А в истинном сердце города в венском кафе король — Герр Обер. И ты чувствуешь это сразу, войдя сквозь обкусанные временем дубовые двери, откинув плотную портьеру, словно помнящую еще Цвейга и Рота, напустив влажного ноябрьского тумана в уютное чрево кафе. Нового посетителя он не удостоит и мимолетным взглядом, отбитые по кромке мраморные столики и грязь на фарфоровых кофейных чашках — не в его компетенции. И напрасно вы выкрикиваете «официант, кельнер, гарсон, мальчик» — всё это прямой путь к войне с Герром Обером, из которой — уж будьте уверены — выйдет победителем он.

Он тут не для того, чтобы следить за порядком или ублажать случайных посетителей, ищущих под лампами в югендстиле убежища от осеннего дождя.

Он тут, чтобы дать венской кофейне душу.

Его высокомерие, виртуозное, возведенное в степень искусства, сначала выводит из себя. В первый момент думаешь: хамство, свинство. А потом вдруг понимаешь: ты чувствуешь себя словно купивший билет на спектакль зритель, которого после третьего звонка вдруг заставляют стать актером. Или режиссером.

Ожидаемое уютное распределение ролей вдруг в одночасье оказывается недействительным, ненужным. Вырвав из мира заученных партий, венское кафе — и Герр Обер — внезапно катапультирует тебя на другой личностный уровень. Неожиданно получается, что просто быть клиентом, рядовым посетителем — недостаточно. И только оттого, что ты готов заплатить за чашку кофе и штрудель с коричными яблоками, тебя не станут уважать, любить и баловать — пусть и не взаправду, а как положено по роли.

Чтобы заслужить уважение Герра Обера, надо скинуть маску посетителя и стать самим собой. Тогда дрогнет высокомерная спина, уголок рта вздернет чуть заметная улыбка и перед тобой поставят чашку самого лучшего кофе.

^{Завсегдатаи перед закрытием Café Dobner в Вене. 1909. Фото Atelier Moderne}

_{Кофейня была основана в 1795 году неподалеку от театра Ан дер Вин Грегором Джакомуцци.}

Постоянные посетители чувствуют себя так, словно пришли в гости к старинному другу. Добрый вечер, фрау доктор, как здоровье Дейзи, не кашляет ли, мои поздравления с днем ангела герру мужу. И пусть фрау доктор — всего лишь домохозяйка, а Дейзи — престарелый пудель, почти никто из родственников не способен окружить венца такой заботой, как Герр Обер. Он принесет любимую газету, составит компанию и без слов поймет, какого кофе вам хочется сегодня.

К нему и привыкают, как к члену семьи.

Так в старинном кафе недалеко от насильно забранной в каменные берега Вены — мраморные столики кайзеровского времени, отполированные пальцами тысяч предков ручки деревянных рамок для газет, касса с латунными грибами кнопок и непременные задние комнаты для шахматных турниров — властвовал Пингвин. Оттого что всегда — во фраке, оттого что глыба внушительного венского черного юмора. Имени у него не было. Он не болел, не хандрил, не уезжал в отпуск и был неотделим от кафе, будто превратившись в одну из старинных резных колонн. Заказывая чашечку кофе, все заранее радовались знаменитому «Да-да-а!», где первое «да» вопросительно ползло вверх, а второе — вальяжным и чуть презрительным рокотом обваливалось вниз. Когда однажды Пингвина не оказалось в кафе, окончательность стала такой очевидной, не допускающей других трактовок, а пустота — сиротской.

^{Витрина с пирожными в венском кафе}

А на курсах английского, которые я когда-то посещала в Вене, однажды в класс вплыл Хайнц — осанка аристократа, сочный бархатный баритон старого актера — Герр Обер, выброшенный системой на обочину жизни. Системой, которой в кафе нужны не личности, а кредитоспособные туристы. Уехав на год в Германию — за женой, по любви — и вернувшись в родную Вену, он уже не нашел работы. Время аристократических официантов в возрасте прошло.

Курсы Хайнцу оплатило ведомство по трудоустройству — как безработному с многолетним стажем. На переменках он то и дело читал длинные заключения суда, прикрывая неловко рукой потертость на манжете когда-то белоснежной, сложного кроя рубашки, — последние годы тянулись бесконечной борьбой за квартиру, которую хотели отобрать в счет долгов за газ и электричество. Если б можно было снова выбирать, без горечи говорил он, он снова хотел бы работать в кафе.

Он вымирает по всему городу, Герр Обер — динозавр из эпохи старой Вены, уходящей в никуда. Оставляя только истории и анекдоты — чернила, выцветающие, стирающиеся из памяти с годами. Уходит твердой походкой, во фраке и накрахмаленной рубашке, презирая высокомерной спиной и время, и будущее, и вечность.