Безумны ли знаменитые венские оригиналы — никто не скажет. Но только без них представить город невозможно. Если попробовать объяснить, кто такой венский оригинал, или попытаться емко перевести Wiener Original на русский, ничего не получится. Потому что это и эксцентрик, и гениальный чудак, и аутсайдер-нонконформист, и любимец города, и городской сумасшедший, и революционер, и святой, и преступник, и иногда всё это одновременно.

Кто сказал, что перевелись на свете идеалисты, гениальные чудаки, упертые альтруисты и бескорыстные борцы за идею? Спросите у венцев — венцы расскажут о них. А если повезет, то вы их увидите своими глазами, тех, кого тут называют «венскими оригиналами» — за несовпадение с окружающим миром, антимимикрией, которая и превращает их в живые городские достопримечательности. Будь то легендарный «апостол мира» Валулизо или венский поэт, предлагающий «пойти по стихи», Господин Генерал или тетя Польди — аптекарша пятого района («Иди к тете Польди, — говорили много лет венцы из Маргаретен, — уж она-то поможет»).

^{Бюст императора Франца Иосифа около рождественской елки на лестнице Музея истории искусств}

Вену невозможно понять без венских оригиналов, и речь не о сумасшедших, речь о людях, которые отделили себя от общества, от государства, которые смогли заставить окружающих уважать свою инаковость. У каждого из них свой путь к этой свободе — в несвободном обществе, где благополучно можно жить, лишь зная все правила и двигаясь как фигура на шахматной доске (конь ходит только так, а пешка — этак. Попробуй, будучи пешкой, пойти ладьей — увидишь, что будет. Ничего хорошего). И то, что в Вене были и есть оригиналы, бунтари, делает будущее немного лучше. Они противостоят своей философией философии обывательства и потребления.

Апостол мира

Как Людвиг Вайнбергер, например. Он называл себя апостолом мира Валулизо (Waluliso — аббревиатура из первых слогов слов Wasser, Luft, Licht, Sonne — «вода, воздух, свет, солнце») и был живым произведением искусства и такой же достопримечательностью, как и собор святого Стефана. Он родился через четыре дня после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве, а умер двадцать восемь лет назад, — но его помнят, как будто бы всё было еще вчера.

Утром на Штефансплац холодно даже летом — в сердце Вены солнце пробирается с опозданием. Только к десяти утра оно пролезет сквозь щели между домами и прогонит мрачную тень собора. В десять утра как штык на площади стоит Валулизо. В белой тоге на голое тело, с оливковым венком на голове и неизменным яблоком в руке. На ногах — римские сандалии даже в дождь и даже зимой. Летом на ушах Валулизо спелые черешни. Он всё время улыбается и объясняет прохожим, что такое любовь.

Валулизо знали все — одни его высмеивали, другие им восхищались, для иных это был повод задуматься: неужели нужно идти по жизни с ярлыком сумасшедшего, чтобы позволить себе быть абсолютным альтруистом?

Людвиг Вайнбергер, выйдя на пенсию, взял себе чудное имя и стал венским апостолом мира. Он никогда не приставал к прохожим. Они сами останавливались, чтобы послушать его проповеди. «Любовь вместо стяжательства» — таким был лейтмотив его речей.

«Псих», — думали тогда некоторые.

«Личность», — говорил он сам.

Обаятельный чудак с сильным характером.

^{Людвиг Вайнбергер, или Валулизо, — эксцентричный борец за мир. В любую погоду он ходил по центральным улицам города с голубем и яблоком в руке, словно апостол мира. Фото Votava/brandstaetter images/picturedesk.com}

О нем было известно мало — раньше был чиновником, вроде бы даже закончил университет. Соседи по пятому венскому району — Маргаретен — знали еще, что он экономит и часто обедает в студенческой столовой, изредка позволяя себе бухтели с ванильным соусом в кабачке у Хааса.

Больше всего о нем знали дети и студенты — просто потому, что разговаривали с ним. Он подходил к школьным классам, раздавал фрукты, проповедовал, отвечал на вопросы. Иногда особо хулиганистые отнимали у него дежурное яблоко. Но на школьников он никогда не злился. Да и любовь их была обоюдной: заметив, что Валулизо опять обобрали, кто-нибудь из них обязательно заворачивал в ближайший продуктовый и приносил ему новое яблоко. Когда же его обижали туристы, взрослые, — ругался цветисто, по-венски, творчески, как могут уроженцы этого города. Мог за себя постоять.

«Валу», как нежно называли его венцы, был равноправным братом эпохи. Ездил на международные встречи в Женеву и Рейкьявик, пробирался к сильным мира сего, уговаривал разоружиться. Он забирался на Берлинскую стену. Пожимал руки Шеварднадзе и Арафату. А с венским губернатором Гельмутом Цилком вел в восьмидесятые годы двадцатого века долгие беседы о защите окружающей среды — бродячему философу на кастовость было всегда наплевать.

Он был, как модно сейчас говорить, «зеленым». Но настоящим, из тех, что действительно заботились о природе, а не о кошельке глобальных корпораций. В семидесятые годы двадцатого века он грудью встал на защиту Дунайского острова, когда этот огромный заповедник хотели застроить. Валулизо ходил по Вене и собирал подписи: когда цифра достигла десятков тысяч, городское правительство присвоило острову статус «зеленой зоны» и решило впредь использовать его лишь для отдыха горожан.

Находились и спонсоры, которые оплачивали ему поездки за границу. Говорят, его видели даже в Хорватии и на Канарских островах. В неизменной тоге он ходил по пляжам и обращался к отдыхающим: «Братья и сестры! Вдумайтесь! Вода! Воздух! Любовь! Солнце! Без всего этого не было бы и нас!» Но от него отмахивались, пили свое теплое пиво, подменяя братскую любовь любовью потребительской.

В последний раз Валулизо видели на Кернтнерштрассе — беззубого, но с прежней улыбкой на лице. Он раздавал прохожим деньги — много денег. Приговаривал: «Деньги — вода. А политики — спекулянты». И поднимал палец: «Земле нужен мир!»

Когда он умер, выяснилось, что жил он в крохотной квартирке на девяти квадратных метрах. А пенсию откладывал. Наверное, чтобы было, что завещать, — Валулизо оставил десятки тысяч шиллингов детям родного Маргаретена.

Но и Вена не забыла своего Валулизо, его могилу на Центральном венском кладбище взял под крыло город, а уход за ней оплачивается из городского бюджета. Имя «апостола мира» увековечили понтонным мостом через Дунай — если захочется, можно прогуляться по мосту имени Валулизо до пляжа нудистов. Они солнцепоклонники, как и самый известный из венских оригиналов.

Голубятник

Одно из первых моих венских впечатлений, много лет назад: Штефансплац, ранняя весна. Солнце преображает собор святого Стефана, золотит кружево старинных решеток, делает собор выше, воздушнее, светлее. А там, где тень собора прочертила на мощеной площади ровную черную линию, разделила укромный проход за готической махиной на половинки, у въезда в подземный гараж, там, где всегда стоишь в раздумье: то ли идти к Кровавому переулку и дому, где жил Моцарт, то ли свернуть налево, чтобы дойти до улицы, где когда-то завелся в колодце василиск, — там скамейка.

Откуда-то из переулков выходит старушка: тоненькие ручки, седые волосы уложены в аккуратный венок. Она блаженно улыбается и щурится на солнце. Как только она доходит до лавочки, к ее ногам подлетает голубь. Потом еще один — и вот уже не видно булыжников мостовой, голуби всюду, они вспархивают на лавочку, садятся старушке на плечо. А она достает из сумки пакет с хлебными краюшками и зернами и кормит их, а тех, что садятся рядом, гладит, и они не шарахаются, не улетают.

Наверное, Голубятник был чем-то похож на эту старушку: он привадил в двенадцатый венский район голубиные стаи. Сначала он кормил голубей из окна своей квартирки в муниципальном доме, из окна под самой крышей, которое и выглядело-то как окно голубятни. Потом завел традицию: спускался в половине одиннадцатого вниз с мешком зерен и кормил всех, кто прилетал. С ним ссорились соседи, на него заводили дела в полиции, ему грозили выселением — а он всё равно кормил голубей.

Конечно, он не первый и не последний, венцы и голуби — это отдельная историческая тема. В газете, которая до 1730 года называлась Viner Diarium, предтече Wiener Zeitung, можно найти статьи об эксцессивной любви венцев к голубям.

^{Зима во дворце Бельведер}

Предки современных венских голубей (кстати, существуют голубиные породы, выведенные именно в старой Вене, которые отличаются особой траекторией полета) попали в Вену с купцами с Востока. Еще одна версия говорит о том, что, когда войска Османской империи в 1686 году не смогли взять Вену и отступили, австрийская армия дошла до Балкан и по дороге открыла для себя голубятни, которые были популярны на Востоке. С этого всё и пошло.

В восемнадцатом веке уже вовсю скрещивали голубей. А в 1837 году венский монах Иларион Ерман опубликовал орнитологический труд, в котором подробно описал уход за голубями. Из этой книги следует, что уже тогда в Вене была повальная мода на голубей, совершающих «высотные полеты». Эта мода охватила всё общество, не пощадив и дворян, — император Франц Первый в начале девятнадцатого века распорядился построить в парке дворца Шёнбрунн голубятни, чтобы самолично разводить птиц.

В 1850 году летняя Вена была немыслима без голубиных полетов — до 200 стай (их называли «стрелами») расчерчивали небо над городом причудливыми восьмерками. И без легендарного Лерхенфельдского голубиного рынка, где продавали и покупали голубей, где встречались заводчики и просто любители птиц, чтобы поговорить «за жизнь».

В 1922 году полеты голубей в Австрии официально признали спортом, а после Первой мировой Вена заразила любовью к голубям и соседей, Швейцарию и Германию.

Венцы до сих пор иррациональные любители голубей. Им неважно, что голубиный помет разъедает памятники и фасады, неважно, что птицы разносят болезни, что городские власти ломают голову, как их извести. Для них голуби — это не «летающие крысы», как их называет обыватель.

В Нижнем Майдлинге господин Талич каждый день кормит их в парке. Он говорит, что это его внуки. Жена его давно умерла, дети разъехались по разным странам — остались только голуби. И они точно не улетят, как улетели дети, — навсегда.

А Голубятник пожертвовал ради них (или ради какой-то своей призрачной идеи, воплотившейся в этих сизых птицах?) собственными удобствами. Ему, наверное, нечего было терять — он отделил себя и от общества, и от государства. Его не интересовало удобство соседей, его не интересовал общественный порядок, ему лишь важно было, чтобы птицы, которые прилетают к дому, были покормлены.

^{Дверные звонки в одном из домов седьмого района Вены}

Городское правительство — владелец муниципального дома, где жил Голубятник, — в результате многолетних судов всё-таки выселило его из квартиры. Без права претендовать когда-либо на муниципальное жилье. Когда приставы зимним утром постучали в его дверь, никто им не ответил и не открыл. А когда взломали ее, повсюду были голуби — в ванной, на шкафах, в постели Голубятника, они всюду устроили гнезда и всюду оставили помет — на подоконниках и полках, в раковине и шкафах. Они оставили нетронутыми только пивную кружку и кастрюльку, которые Голубятник перед тем, как уйти, поставил в раковину: вдруг придется вернуться и жить в этой голубятне вместе с птицами.

За несколько недель до выселения Голубятник навсегда покинул квартиру, в которой прожил много лет. А перед уходом настежь открыл все окна: «Добро пожаловать, — наверное, бормотал при этом он, — добро пожаловать». И они пришли — сразу же, не дожидаясь, пока он захлопнет за собой дверь. Принялись вить гнезда в квартире благодетеля. Они чувствовали себя как дома — как в голубятнях, которых давно уже нет в Вене.

Так Голубятник отомстил — и за себя, и за них.

Правда, покоя району и районным властям всё равно нет. Кто-то, видно, приютил Голубятника, и тот приходит к дому, туда, куда привыкли прилетать его голуби за едой. Приходит с пакетами, полными еды, и кормит тех, кого он приручил. Кто же он: венский оригинал, городской сумасшедший или просто хулиган? Если Голубятник и сумасшедший — то идейный сумасшедший, если хулиган — то хулиган с принципами.

Поэт

Поэта знает вся Вена. Он незримо присутствует в ней. Ты идешь по центру или мимо очередной стройки, качаешь головой, думаешь про местную коррупцию — а он тут как тут, подтверждая своими стихами твою грусть: «и даже рогоносцы считают свои рога единственно правильным решением». Стихи полощутся на венском ветру, который сам — философия, сам — сила.

Поэт не выходит на площади, не устраивает одиночных демонстраций. Его вообще мало кто видел, зато все видели его стихи. Pflückgedichte, «стихи в корзину», как он сам их называет. Как грибы. Как ягоды. Идите по стихи, призывает венцев Поэт.

У него тонкое лицо, почти профессорские очки и львиная грива, глаза смотрят тревожно. Хельмуту Зееталеру сейчас за семьдесят, когда-то он изучал философию в университете и уже в 1974 году начал писать свои «стихи в корзину». Как протест. Против потребления. Против тупой обывательщины.

Сначала он писал их от руки и расклеивал на маленьких листочках повсюду: на фонарях и заборах, на стенах в метро, на щитах около венских строек. Натягивал между домами веревку и развешивал на ней стихи, как белье.

То, что делал Поэт, раскололо Вену: кто-то считал, что его нужно посадить, а кто-то яростно защищал. Один из бургомистров как-то официально предоставил Зееталеру два дерева на Кернтнерштрассе, чтобы тот развешивал на них свои стихи «и оставил всех в покое», а министр культуры Хайди Гавличек разрешала пользоваться своим ксероксом в здании Парламента. У него брали интервью крупные австрийские газеты, а издатели предлагали опубликовать стихи. Он всегда отказывался — не хотел быть зависимым от издательств, от книжного рынка, от государства.

На Зееталера подавали в суд — более тысячи дел было заведено по самым разным статьям: «нарушение общественного порядка», «загрязнение города», «нарушение работы пешеходной зоны» и так далее, без счета. За эти годы ему пришли десятки тысяч писем от поклонников и от тех, кто его ненавидел, с угрозами расправы. Ему присудили многотысячные штрафы, которые он, естественно, никогда в жизни не смог бы оплатить.

В начале двухтысячных Зееталер дошел до высшей судебной инстанции и добился-таки справедливости. Теперь его стихи считаются культурным проектом и даже подлежат защите государства. Сразу после того, как его работы признали искусством, Поэт вышел на Шведенплац развешивать в метро свои стихи. В сумке у него лежало постановление суда — его защита, он впервые за много лет чувствовал себя не преступником, а настоящим поэтом. К нему, конечно же, тут же подбежала смотрительница станции и, несмотря на то что он показал ей постановление суда, принялась срывать стихи. Поэт вызвал полицию, теперь-то она должна была быть на его стороне. Полицейские разъяснили смотрительнице, что к чему, но ее это не устроило. Зееталер наклеивал стихи, а она шла вслед за ним и тут же срывала исписанные стихами листочки…

^{Свои стихи Хельмут Зееталер нарезал на маленькие кусочки бумаги и наклеивал на фонарные столбы, деревья и строительные заборы}

_{Поэт был одержим идеей о том, что место искусства — в общественном пространстве.}

^{Вид на Вотивкирхе со стороны университетского кампуса в девятом районе}

Несмотря на ту победу в суде, несмотря на то что его стихи удаляются одним движением руки, а написанное смывается им же самим через какое-то время, против него продолжают возбуждать уголовные дела. Одно из последних было в 2010 году, когда за росписи на лестницах музеев в Музейном квартале, которые он после акции сам и удалил, суд обязал его выплатить более 4 тысяч евро. За порчу имущества. В знак протеста он снова расписал ступени, а присутствовавшие при этом полицейские стояли и смотрели, как появляются его стихи, просто стояли и улыбались, — они были с Зееталером заодно.

Но ему, похоже, на все эти штрафы плевать, привык, наверное. Он живет себе в Вене с женой и тремя дочерьми, пишет стихи и счастлив. И если вы видите на стене философские стихи, написанные фломастером, а внизу интернет-адрес, это он, Поэт. А еще можно позвонить по его телефону и прослушать «стихотворение дня». Стихотворение самого бедного и самого известного поэта Вены. За которого боролись Эльфриде Елинек, Петер Туррини, Роберт Менассе — чтобы его наконец признали официально и дали бы литературную премию.

В первый год пандемии его стихи вдруг исчезли, и показалось, что город опустел. Но как только жесткий локдаун остался в прошлом, Поэт появился. «Мне очень не хватало моих подземных переходов и станций метро», — признавался он в интервью газете Der Standard. Теперь он развешивает стихи глубокой ночью — так безопаснее. Иногда его останавливает полиция, но, поняв, кто это, тут же отпускает. Потому что Поэт уже стал частью Вены, которой она, наверное, всё же не хочет лишиться.