Вена долго, почти весь двадцатый век и еще чуть-чуть двадцать первого, была городом стариков. Они были ее опорой, ее культурным кодом и ментальным стержнем. По ним, как по живому учебнику, можно было изучать австрийскую историю последних ста лет. Они задавали тон в зрительном зале театра, на венских улицах и даже в местной политике.

^{Кольмаркт, вывеска бывшего императорского ювелирного дома Rozet und Fischmeisfer}

_{Поставщик Габсбургов, основан бежавшим из Франции гугенотом Николя Розе. Ювелиры Rozet und Fischmeister работали с мастерами Сецессиона и Рене Лаликом.}

Они были представителями того старого мира, который и сделал Вену — Веной. Этот мир я еще застала, впервые приехав сюда пару десятков лет назад, — шубки, перчатки и модные платочки на восьмидесятилетних моделях, гуляющих по Грабену; толстенные телефонные справочники в телефонных будках; продавщицы в маленьких угловых магазинчиках, любящие поболтать «за жизнь»; булочные, кофейни и цветочные рынки, словно сошедшие со страниц новелл Цвейга. Теперь всё это ушло — неожиданно и обидно быстро. А все они — осколки империи, дети Сопротивления, типичные венцы, крестьянские рабочие лошадки и седовласые франты — и есть та ускользающая натура, Австрия, бесследно исчезающая в турко-арабо-африканском вихре современности. Они тоже уходят, эти старики, как и город, который мы уже потеряли.

Августа

С таким же успехом ее могли звать Матильда, Эльфриде или Гертруда, а окружающие непременно превратили бы в Хильду, Фриду или Гугги. Но она — Августа, старомодно и царственно. Уменьшительное Густи она ненавидит всеми фибрами души. Густи звучит простецки, это имя не для дамы. Называться Густи — это то же самое, что носить свитера и брюки. Вещи, с Августой несовместимые. Свою нелюбовь к свитерам она объясняет просто: дама должна подчеркивать фигуру. Белоснежные блузы — вот это по-дамски, и еще — нитка жемчуга.

Всегда причесанная — волосок к волоску, никаких плебейских излишеств. И никакой спешки. Дама никогда не побежит за трамваем. Она вообще на нем ездить не будет. Августа в свои восемьдесят шесть всё еще водит автомобиль. Не по-старушечьи, а по-дамски. Ее трудно застать на месте: то она читает лекции кому-то от партии консерваторов, то открывает выставку, то ходит по концертам.

— Знаешь, — говорит она за завтраком приглашенной в гости внучке (непременно мейсенский кофейный сервиз, подогретое молоко, «яйцо в бокале» — настоящий венский раритет, джемы от «Майнла» и до блеска начищенные ложечки, лопаточки, вилочки и щипчики: сахар — только коричневый! — берется только ими), — я видела тут недавно внешний накопитель в продаже…

Дальше следует подробный разбор технических достоинств и недостатков увиденного. Внучке не привыкать — Августа настоящий поклонник современной техники.

Как уживается в ней любовь к современности с трогательной старомодностью — загадка. Ведь для нее существует лишь один глава Австрии — кайзер Отто Габсбург. И пусть наследник императорской династии никогда так и не взошел на трон, в истинно монархической вселенной Августы он всё равно вот уже почти век правит тем, что осталось от Австро-Венгрии. Всё остальное — преходяще. Когда умерла последняя царствующая императрица Цита, к Августе приехали все немецкие родственники: для настоящего роялиста пропустить похороны монарха — это нонсенс.

Она живет в мире, управляемом мудрым монархом. Она знает, где живут современные Габсбурги, сколько детей у супруги «наследника» престола Карла Габсбурга, Франциски, и кто станет следующим кайзером Австрии. Что в Австрии непременно будет кайзер, она не сомневается. Это так же очевидно, как и то, что зимой обязателен освежающий променад по Грабену и Кольмаркту: выгулять шубу, надеть красивые серьги — подарок покойного мужа голубых кровей, посмотреть витрины, почитать газеты за чашкой меланжа у «Демеля» и встретиться с подругами.

Правда, подруги сдают — нет-нет да и заведут разговор о хайме — доме для престарелых, где и уход хороший, и удобно, и спокойно.

— Ты с ума сошла, — отрезает Августа и вздергивает подбородок, — какой хайм?! Я умру в своей постели.

Как скажет, так и будет.

^{Йозефсплац, кариатиды на въезде во дворец Паллавичини}

_{Дворцом владел граф Сальм, полководец эпохи Ренессанса. Здание фигурирует в фильме «Лучшее предложение» Джузеппе Торнаторе: здесь живет главный герой фильма — аукционист Вёрджил Олдман, сыгранный Джеффри Рашем.}

Виктория

Идем навещать.

— Карл не любит, когда опаздывают, — говорит Рия. Рия — это удобное сокращение от Виктория. Зачем она это говорит? Я и так знаю. По Карлу можно сверять часы — он даже им строго укажет на неточности.

У австрийцев для таких, как Карл, придумано выражение «хороший парень». Таких больше не делают. Седовласый мужчина аристократической наружности, от которого всегда млели женщины. Но крови аристократической в нем — ни капли, наоборот: обычная семья, отец — участник Сопротивления, расстрелянный в сороковые, бедные детство и юность в советском секторе Вены. Однажды у Карла появилась возможность обзавестись подобающим внешности состоянием. Пражская тетка, которую из Праги выжили в Вену, отобрав огромную квартиру в Старе Месте, оставила ему наследство. Все последние годы жизни тетка, добрая и чудаковатая, намекала Карлу и Рии, что их ждут драгоценности, которым несть числа. Убирая после смерти тетушки квартиру, рассматривая ни гроша не стоящие безделушки, они хохотали. Наверное, от облегчения — что бы они делали с бриллиантами?

^{Один из внутренних дворов здания Венской фондовой биржи}

_{Арка украшена зодиакальными символами: астрология и финансы в сердце города.}

Кулинарный ретроград — даже на Канарских островах и в Греции желал венского шницеля, с опасением поглядывая на местную еду, и экстремальный путешественник. Уже выйдя на пенсию, объездил полмира, а в глубоко советское время зачем-то поехал на Кавказ. Где неподалеку от Сочи, в горах, его и разбил первый инфаркт. С тех пор он — фанат советской медицины. Больница была куда ободранней австрийских, суп, каша и кефир перед сном — экзотичны. Но в людей Карл влюбился. Огромные тетки-медсестры в белых колпаках обращались с ним словно с ребенком, чудиком, которого нужно от всего оберегать. Как ему казалось — подтрунивали над его немецким «яволь» и «натюрлих». Но выходили.

Венец старой закваски, он мог развеселить любого, а юмор увидеть даже в самой странной ситуации. И если не знать, то никогда не подумаешь, что он рано остался сиротой, а единственная любимая дочь — постоянный пациент венской психиатрической клиники.

Карл был из тех венцев старого образца, что считают себя обязанными присматривать и за обществом, и за молодежью. Однажды он сделал замечание молодому велосипедисту — тот ехал по тротуару, запруженному пешеходами. «Отвали, старый хрыч!» — отозвался тот. Карл потом в лицах живописал эту сцену, подытожив: «Так я перешел в разряд старых хрычей».

Умер он тоже в любимом венцами жанре черного юмора — за партией в шахматы. Последние два года перед смертью он, посмеиваясь над собой, всё искал какой-то магический ход, который позволит выигрывать любые шахматные партии. Но смерть — то есть Смерть — показала ему, что только она может выиграть при любом раскладе. Его смерть оказалась ему под стать — нелепо педантичной. В шахматы со старинным приятелем Армином он играл только по пятницам. Второй инфаркт, после которого он бросил курить, случился за партией в шахматы. Последний — самый последний — тоже за шахматами. И тоже — в пятницу.

Вот и дошли до Карла. Черная мраморная плита. Рия всё уже приготовила: рядом с его именем — ее: «Виктория, 1928-…». Осталось вписать четыре цифры. У кладбищенского забора — огромный корпус дома для престарелых, туда она скоро уйдет. Она всё хорошо обдумала, без Карла в квартире невыносимо, оказалось, на нем-то всё и держалось.

Сейчас она поведет меня в богадельню, будет объяснять, что ей совершенно не страшно смотреть из окна последнего вагона на станцию прибытия. Будет водить по огромному и чужому холлу с разрисованными стенами и террариумом на входе, где копошатся тропические жуки с ладонь. Покажет столовую — словно в детском саду, украшенную воздушными шариками, населенную белоголовыми стариками.

Ее голос будет ломаться, когда она заговорит про Карла, — как он не хотел попасть сюда и как она рада, что ему не суждено дожить до этого мига. А пока Рия стоит перед черным камнем и плачет — а может, просто глаза слезятся или снежинки тают на щеках. Ветер не дает зажечь погребальную свечу.

— Идиотский ветер, — бормочу я, а он снова и снова гасит огонек зажигалки.

^{Библиотека монастыря барнабитов при церкви Святого Михаила}