Хмурый ноябрьский день очень идет венскому безумию: с утра на городских улицах лежит плотный туман, пряча лохматых гипсовых львов и изломы цветов в югендстиле, превращая старые стены из песчаника в совсем уж средневековые и строгие. Именно в такой день нужно идти туда, где можно отгадать загадку причудливых взаимоотношений Вены с безумием, которое родственно любимой ею смерти, — к Narrenturm, Башне безумцев.
Ее круглый бункер стоит рядом с университетским кампусом в девятом районе, заглядывая в аудитории Института славистики, в помещениях которого когда-то работал Зигмунд Фрейд. И соседство у нее немного безумное, тоже совсем венское: с одной стороны институт патологоанатомов, в котором обычно проходят вскрытия погибших при странных обстоятельствах, с другой — мастерская по изготовлению гробов. Двери мастерской всегда открыты, а в солнечный день на улицу выставляют свежеструганные гробовые крышки. Ну а чуть поодаль — Институт истории медицины Йозефинум, хранящий уникальную коллекцию восковых фигур эпохи барокко.
Narrenturm — Башня безумцев. Около 1904 года. Фото Августа Штауды. Музей Вены
Граффити на фундаменте Башни безумцев: «Я — Зигмунд Фрейд, а банан иногда — это просто банан»
Ремень и наручники на пациенте Башни безумцев. Фото 1930-х годов
Свои странности Вена старательно прячет, будто стыдясь их, как стыдятся, к примеру, безобразного родимого пятна. Она прикрывает их брошками со стразами, кружевными манжетами и стоячими воротниками. Если же всё-таки хочется прикоснуться к другой Вене — городу на грани абсурда, непременно нужно прийти сюда.
Около Башни безумцев нет никаких парков и белок, здесь мрачно и будто всё время сумрачно. Круглая башня с маленькими окошками кажется тюрьмой. Она и была тюрьмой для умалишенных эпохи барокко — император Иосиф Второй устроил революцию в медицине, признав безумие болезнью, но только сумасшедших здесь приковывали цепями к стенам и содержали в крошечных комнатах, где пол был усыпан соломой и испачкан нечистотами, а в окна без стекол задувал ветер — холод считался целительным.
Иосиф разместил в башне 140 человек, по одному или по два человека в камере. Это были именно камеры, не палаты, — потому что целью императора была изоляция больных от общества. Им даже современные по тем временам туалеты сделали в каждой камере-комнате, чтобы сократить контакты с обслуживающим персоналом, которому теперь не приходилось постоянно выносить ночные горшки.
Во внутреннем дворе — давно высохший, увитый плющом колодец. Многое не менялось с тех самых пор, как тут была больница для сумасшедших, говорит мне смотритель, вот эти двери и вот это, посмотрите, — а я верю, потому что всё здание буквально рассыпается. Где-то наверху, на последних этажах, говорит смотритель, не разобранные столетиями акты, над которыми еще работают.
Сегодня в Башне безумцев — Музей патологоанатомии. Но можно прийти сюда и просто так, чтобы пройтись по кругу каждого этажа. Башня похожа на огромное песочное кольцо, накрытое крышей. Почти сразу после постройки венцы прозвали ее «Гугельхупфом императора Иосифа», потому что Наррентурм и вправду похож на этот традиционный круглый венский кекс.
Постройку Иосиф оплачивал из своего кармана — это был практически его частный проект, совсем в духе розенкрейцерства, к которому он, говорят, принадлежал. В строительстве участвовали алхимики, положив в основу расчетов магическую систему чисел, — в вечных попытках слиться с универсумом. Числа башни — 28, 21, 5, 19. Число имени кайзера Иосифа, при котором она была построена, — 1596, сумма цифр — 21, что равняется диаметру башни. Тут нет ни одного случайного сантиметра. И первых сумасшедших в камеры заселяли рано утром определенного числа, в новолуние. На крыше когда-то была деревянная настройка, построенная специально для императора: пока он был жив, он каждую неделю приезжал сюда и поднимался на крышу. Зачем — неизвестно. Кто-то говорил, что кайзер, как и его отец Франц Стефан Лотарингский, занимался там алхимическими изысканиями, но никаких подтверждений этому нет.
Скульптура, украшающая лестницу в Музее истории искусств
Каждый раз, оказываясь в Башне безумцев, я думаю, что это модель нашей жизни. Только мы об этом не догадываемся. Мы бежим по кругу, мимо клеток, в которые заточены другие, нам кажется, что мы забираемся в гору, а на самом деле — просто этажом выше, чтобы снова бежать по кругу и если и замечать — по следам цепей в стенах, по знакомым выщербленным кирпичам, — что мы уже здесь были, то принимать это за совпадение-знамение. Микрокосмос башни повторяет макрокосмос — где выход есть, только мы его не видим, пробегая за кругом круг, ложно поняв направление. Может быть, это и имел в виду розенкрейцер Иосиф Габсбург, когда строил свою башню, и именно из-за этого приезжал сюда каждую неделю?
Как бы то ни было, отношение венцев к безумию — такое же причудливое, как и их вечный роман со смертью. В одном из коридоров Башни висит старая гравюра. На ней изображена Башня безумцев, а на первом плане — щеголь эпохи барокко. Он умильно улыбается, а надпись сообщает: «Wirst Du nicht nächstens mein, So komm ich richtig dahinein» («А если вот-вот не станешь моей, то я загремлю прямо сюда»). В любви, как на войне, все средства хороши. Даже безумие.
Оно начиная с восемнадцатого века постепенно входит в моду в этом городе, становится культом, стилем и иногда — образом жизни.
А начинается всё с того, что в «гугельхупф императора Иосифа», подкупив персонал, приходят богатые горожане и туристы поглазеть на сумасшедших: безумие притягивает так же, как смерть. «Пойдем смотреть на дураков!» — говорили венцы в восьмидесятых годах восемнадцатого века. И семья, прихватив друзей, отправляется к Башне безумцев: «смотреть на дураков» постепенно превращается в излюбленное развлечение выходных дней. Зеваки подходят к окнам без стекол, с любопытством заглядывают внутрь, смеются над мычанием и криками душевнобольных. А если те вдруг молчат, то им кричат что-то оскорбительное и тычут палками в окно, пока жильцы Башни безумцев не начинают буйствовать, к радости толпы зевак. Богатые иностранные туристы тоже стекаются сюда — поглядеть на первую в Европе больницу для умалишенных и посмеяться над сумасшедшими пациентами. Император Иосиф Второй знает о проблемах своих безумцев и старается их от венцев защитить, поэтому новый директор больницы распоряжается сгладить все выступы на фасаде на уровне нижних двух этажей, чтобы никто не мог забраться наверх, а здание обносят глухой стеной.
Спустя столетие, в девятнадцатом веке, в Вене уже процветал настоящий культ безумия. Тогдашняя Вена не прятала свои странности, не стеснялась своего сумасшествия. Она, напротив, выставляла его напоказ, она даже гордилась им.
Венский модерн ввел безумие в моду и превратил лечение душевнобольных в искусство и роскошь. Взять хотя бы больницу для умалишенных в Штайнхофе. Ее проектировали и строили самые модные архитекторы того времени, здесь был театр для пациентов, купальни и большой кинозал. Работавший для императорского дома архитектор Отто Вагнер спроектировал интерьер церкви больницы так, чтобы медсестрам было удобно выводить буйных на улицу во время службы: скамьи для молящихся здесь короче, чем обычно. Среди пациентов — не только «простые сумасшедшие», но и аристократы, литераторы, художники.
Здесь много лет, как в собственном доме, жил писатель и культовый персонаж эпохи модерна Петер Альтенберг. Его поместили в Штайнхоф из-за хронического алкоголизма и интереса к несовершеннолетним девочкам. В Музее Вены до сих пор хранятся его совершенно безумные портреты того времени, а в знаковом венском кафе «Централь» сидит манекен Альтенберга, потому что в перерывах между лечением в Штайнхофе писатель практически жил в «Централе» и указывал его в качестве почтового адреса.
Портреты Альтенберга, который вовсе не считался изгоем, а был частью венской литературной богемы вопреки, а может быть, и благодаря своему безумию, — часть тренда. Портреты безумных входят в эпоху венского модерна в безумную моду. Многие художники-сецессионисты ездят на этюды в клиники для душевнобольных, шизофреники и гидроцефалы позируют скульпторам. Публика валом валит смотреть на «больное искусство» и с жадностью шакалов ищет в чертах лица признаки душевной болезни. История вокруг Башни безумцев повторяется на новом витке.
Грабен. Дверь XIX века, напоминающая о бывших императорских поставщиках фарфора
Церковь Ам-Штайнхоф (Kirche am Steinhof), или церковь Святого Леопольда
Построена по проекту архитектора Отто Вагнера на холме Штайнхоф в венском районе Пенцинг на территории венской психиатрической больницы.
Вацлав и Ромола Нижинские перед Глориеттой в Вене. Фото: Джон Филлипс, Life, 10 сентября 1945 года
Сегодня в Штайнхоф приходят гулять, из территории больницы получился прекрасный парк: бесконечные дорожки, вид на Вену, белки и косули пасутся около больничных флигелей, корпуса в югендстиле, названия которых звучат музыкой — «Вилла Виндобона», «Вилла роз», «Вилла в Венском лесу», и золотой, похожий на свежий лимон купол церкви Отто Вагнера на холме, который венцы называют Лемониберг.
Даже сегодня можно почувствовать прежний блеск этого места. В Штайнхофе нет ничего от мрачности Башни безумцев, он больше похож на дорогой санаторий, чем на тюрьму; и очень хорошо представляется гуляющий по зеленым холмам блестящий Вацлав Нижинский, который три года подряд лечил тут свою шизофрению. Его медицинская карта 1922 года до сих пор, кстати, хранится в венском архиве. «Вацлав Нижинский, артист, — значится в ней, — родился в 1889 году, католического вероисповедания, женат. Место рождения — Киев, Россия, последнее место жительства — Будапешт. Диагноз — шизофрения, деменция, первые проявления болезни — 1916 год».
Ну а Башня безумцев сегодня — самый большой патологоанатомический музей мира, открытый для посетителей. Здесь хранится более 50 тысяч экспонатов — по большей части органы и части тела, отмеченные болезнями или уродствами. И более 6 тысяч медицинских муляжей и восковых моделей. Правда, лишь малая часть всего этого выставлена для посетителей, большая часть экспонатов — под замком в хранилище башни. Любой из австрийских врачей и студентов-медиков может беспрепятственно пройти в хранилище, потому что оно задумано как своеобразный образовательный центр.
Когда выходишь из Башни безумцев, испытываешь и облегчение, и желание однажды прийти сюда вновь, настолько чудное, отталкивающее и одновременно притягательное это место. Можно пойти по улице налево, меж узкими старинными стенами, чтобы оказаться еще в одном уголке старой Вены, многоступенчатой, слоеной, выпасть из современности, а потом уже спуститься на Сензенгассе, к современным домам и футбольному полю. А можно пройтись по уютному университетскому кампусу, почти примыкающему к башне. Это бывшая Общая больница Вены, куда однажды перенесли часть институтов Венского университета.
Потом ты оказываешься на мрачноватой Ландесгерихтштрассе — и открываешь еще одну главу книги о венском безумии. Главу о последнем императорском палаче Йозефе Ланге. Он притягивал венцев, пожалуй, так же сильно, как и безумцы-заключенные.
Йозеф Ланг — последний палач Австро-Венгрии и венская достопримечательность, его помнят даже венцы, родившиеся во время Второй мировой и чуть позже. Что удивительно, ведь Ланг, пухлый щеголь с усами в стиле Франца Иосифа, носивший элегантный костюм и цилиндр, застал последнего кайзера, а умер еще в 1925 году, задолго до Второй мировой.
А легенды о нем живут в Вене до сих пор. Может быть, потому, что он был знаменит своими «гуманными» казнями. Считается, что за свою карьеру он повесил 39 человек. И всегда гордился тем, что вешал нежно, а длительность казни дольше минуты он считал «грубой скотобойней». Нет, его казни были совсем другими. Сам Ланг утверждал, что его метод повешения «совершенно не вызывает боли», даже, наоборот, «ощущается как нечто приятное». Самая быстрая казнь Ланга длилась 40 секунд. Палач с гордостью рассказывал, что сам удостоверился в том, что убивает нежно и приятно, так как однажды устроил испытания: его подмастерья должны были попробовать повесить его по «методу Ланга». Так что он знал, о чем говорил.
Вход в Хофбург со стороны площади Героев
Ланг совершал рабочие вояжи по всей империи — везде нужна была его сноровка, чтобы отправить преступников на тот свет. И везде его принимали как важную персону. Даже в салонах высшей знати империи он был желанным и почетным гостем. Хотя это тоже очень по-венски, вряд ли в какой-то другой стране и другом городе такое можно себе представить. Ланг был так знаменит, что однажды его даже пытались переманить в США работать палачом в Кентукки. Но он, поблагодарив, отказался — как бы он оставил свою Вену и свой родной Зиммеринг?
Йозеф (Пепи) Ланг был словно родственником той самой смерти, что однажды придет к каждому венцу и заключит в свои жаркие объятия. К тому времени, когда он заступил на императорскую службу, в Вене уже не проводились публичные казни. Казнили в специальном «висельном дворе» тюрьмы на Ландесгерихтштрассе. В день казни палач со своими подмастерьями устанавливал виселицу — обычную широкую доску с закрепленной сверху веревкой. Йозеф являлся на работу как на праздник: в костюме для выходов в свет, в элегантном цилиндре и в черных перчатках из дорогой кожи. Газета Neue Freie Presse писала, что венский палач выглядит во время казни так, словно он явился на бал, «чтобы в элегантном танце увлечь осужденного на тот свет».
Йозеф Ланг до такой степени гордился своим ремеслом, что распорядился даже изготовить на входную дверь своей квартиры большую латунную табличку, на которой значилось: «Йозеф Ланг, палач его императорского величества». Он считал себя вершителем правосудия, который заботится о благополучии общества. Однажды Ланг даже выдвинулся в венский муниципалитет и провел предвыборную борьбу под таким лозунгом: «Господин Ланг, десятилетиями стоящий на службе самой благородной гуманности — и преуспевший на ней с божьей помощью!» Он и вправду считал себя гуманистом и всё время говорил о том, что если не казнить мгновенно, как он, то смертную казнь следует и вовсе отменить.
Может быть, его помнят потому, что он олицетворял культовый венский абсурд и легкое безумие: он начинал свою карьеру в армии Австро-Венгрии, потом купил себе кофейню и угощал венцев меланжем (кто знает, не пришлось ли ему позже вздернуть на виселицу кого-то из прежних клиентов?). Одним из завсегдатаев его кафе был императорский палач. Неизвестно, о чем Ланг разговаривал со своим жутковатым клиентом, а только когда помощник палача вдруг заболел и больше не смог ему ассистировать, именно Лангу он предложил «выйти на замену». И Ланг согласился.
Йозеф Ланг (1855–1925) среди венцев был чрезвычайно популярен, несмотря на работу императорским палачом. Фото из архива окружного музея Зиммеринга
Потом, уже будучи знаменитым императорским палачом, он коллекционировал не только женщин, которые буквально вешались ему на шею, — возможно, именно оттого, что он был палачом и пах смертью, — но и их… лобковые волосы. У Ланга была такая экстравагантная интимная коллекция, для которой каждая из его дам презентовала локон. А он хранил их в своеобразном каталоге: каждый локон упакован в пакетик и аккуратно надписан. Об этом он под старость написал в своих мемуарах, озаглавленных «Воспоминания палача», и там же описывал, как дамы осаждали его, причем дамы всех сословий, от супруг банкиров до проституток и работниц почты. Когда Ланг скончался, в последний путь его провожала огромная толпа венцев, несколько десятков тысяч.
А вот кем он был, самый знаменитый палач Вены, — оригиналом, безумцем, эксцентриком или просто венцем до мозга костей — об этом можно поспорить.