Московский ипподром

Все пространство на площади перед ипподромом было запружено людьми. От количества дорогих авто и лихачей на расписных пролетках рябило в глазах. Машины стояли на площади красивым веером, извозчики определенного места не имели и стояли где придется небольшими группами. Но и те и другие обслуживали публику приличную, имеющую для этого полагающиеся по статусу возможности. Остальные шли пешком, добирались на грузовиках, автобусах и главном транспорте Москвы того времени — трамваях.

Демьянов поставил взятый под подпись в спецгараже НКВД «Майбах» в ближайший парковочный луч и неспешно направился к центральному входу, сопровождаемый завистливыми взглядами водителей чьих-то персональных авто. У турникетов галдела возбужденная толпа, желавшая попасть внутрь, но было это нелегко, учитывая количество народа и вредительскую вальяжность билетеров, с каким-то садистским наслаждением проверявших пропуска так, словно это были посадочные талоны на поезд Москва — Берлин, а не на трибуну конного ристалища.

Впрочем, для таких, как Демьянов, существовал отдельный вход. Здесь никакой давки и быть не могло. Здесь не было турникетов и самих билетов, а вахтеры исполняли роль гостиничных швейцаров, предназначенных обслуживать VIP-гостей и отсеивать прочую мелочь, которая то и дело норовила проскочить через заветную дверь.

— Доброго здоровья, Александр Петрович! — приветствовал Демьянова один из таких вахтеров, с подобострастием распахивая перед ним входную дверь.

— Доброго! — кивнул Александр. — Как твой сын, Харитоныч? Выздоровел?

— Вашими молитвами, Александр Петрович, третьего дни на поправку пошел!

— Ну вот видишь! — Демьянов достал из кармана мятую трешку и протянул вахтеру. — На вот, купи своему казаку шоколадную бомбу, ну и еще чего, на свое усмотрение.

— Благодарим всемерно! — переломился в низком поклоне Харитоныч.

Дождавшись, когда Демьянов пройдет мимо, он неспешно выпрямился, глядя на три рубля, презрительно скривил губы.

— Еще чего? Шоколад ему! Я лучше на эти деньги полтора килограмма говядины куплю или килограмм сливочного масла! Куда как больше пользы будет!

Вахтер спрятал деньги в потайной карман за пазухой фирменного кителя и еще раз бросил взгляд на удаляющуюся фигуру Демьянова.

— Ничего не поменялось. Как были барями, так и остались. Жизнь таких не учит!

Проходя мимо касс, Демьянов ускорил шаг. Тем не менее сказать, что толпа, собравшаяся у касс, оставила его проход незамеченным, было нельзя. Многие здоровались, кто за руку, кто — приподняв полы своей шляпы. Кассиры за решетчатыми окнами радушно кивали, как старому знакомому, а двое потрепанных жизнью и хронической безденежностью мужчин, переглянувшись, отправились следом, невольно приняв униженно-просительную позу.

— Александр Петрович, что скажете? — стараясь казаться нарочито небрежным, спросил один из них. — На кого ставить в третьем забеге?

— Ставьте на Улова, — не останавливаясь, бросил Демьянов.

— А в пятом? В пятом, Александр Петрович? — почти в отчаянии завопил второй.

— На Баядерку, — также впроброс ответил Демьянов.

Игроки переглянулись, в их глазах застыла тревога.

— Слышал? Пошли скорее, пока кассу не закрыли.

Они ушли, о чем-то яростно споря. Демьянов усмехнулся и открыл дверь в ресторан, по давно заведенной традиции соседствовавший с кассами. Время шло, переделывались помещения, менялись их интерьеры. Но кассы и ресторан всегда оставались рядом. Это было удобно, поскольку по самому короткому пути совершался извечный круговорот денежной массы в отдельно взятом заведении.

На открытой площадке ресторана страсти тоже кипели нешуточные, но они не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось на трибунах. Здесь публика была богаче и солидней, пришедшая в массе своей просто отдохнуть и развлечься. Победа или поражение в забеге для них несли в себе лишь эмоции, подчас очень яркие, но без обычного коммерческого азарта. Наибольшее удовольствие таким людям доставлял сам факт свершившегося события.

Конечно, сидели за столиками и те, которые пришли отметить уже состоявшийся выигрыш, но случайных любителей посидеть в модном и дорогом ресторане были считаные единицы. Не то место! Слишком шумно, слишком страстно и темпераментно было здесь, к тому же не самая сильная в Москве кухня никак не компенсировала отсутствие должной респектабельности, присущей «Метрополю», «Славянскому базару» или ресторану ЦДЛ.

Генерал Эрнст Кестринг в штатском костюме, никоим образом не скрывавшем его военной осанки и выправки, сидел за крайним столиком с прекрасным, если не лучшим, видом на беговые дорожки и с интересом наблюдал за очередным забегом. На столе рядом с ним стояла бутылка армянского коньяка «Отборный» четырнадцатилетней выдержки, две рюмки и какие-то легкие закуски, явно еще не тронутые им.

— Господин генерал, прошу прощения за опоздание.

— Пустое, господин Александр! Какие могут быть извинения?

Кестринг приподнялся над столом и крепко пожал Демьянову руку:

— Прекрасный коньяк! Выпьем?

— С удовольствием! — улыбнулся Демьянов.

Генерал не преувеличивал. Коньяк был великолепен. В его вкусе чувствовались ваниль, корица, мускатный орех, немного дорогого табака и удивительно стойкое послевкусие горького шоколада и сливы.

— Восхитительно! — смакуя букет, прокомментировал Демьянов.

— Тоже так считаете? — Немец подцепил двузубой вилкой с серебряного подноса лоснящуюся от жира янтарную лососину. — А вы знаете, дорогой Александр… — Генерал выдавил на рыбу сок четвертинки лимона и отправил ее в рот. — А вы знаете, — повторил он, прожевав, — я ведь пришел попрощаться. Через три дня я отбываю в Берлин.

— Надолго?

— Думаю, навсегда. Меня отзывают по состоянию здоровья.

На лице Демьянова отразились сожаление и грусть, точно он провожал в путь старого и доброго приятеля.

— Ах, как жаль! Признаться, мне будет не хватать вас. Надеюсь, вы скоро поправитесь и вернетесь в Россию!

Старый генерал оценил искренность молодого человека и похлопал своей широкой ладонью по его руке.

— Это вряд ли, — произнес он, не уточнив, имел ли в виду болезнь или возвращение в Россию. — Однако у меня для вас есть кое-что.

Кестринг вынул из нагрудного кармана конверт без обратного адреса и протянул Демьянову.

— Письмо прислано по дипломатической почте! От генерала Улагая. Кстати, он со следующей недели гастролирует в Берлине со своей цирковой труппой верховых наездников. Не хотите передать ответ?

Демьянов, не распечатав, положил конверт в карман.

— Если не против, я прочту его дома. Там же напишу ответ.

— Разумеется, мой друг, — понимающе кивнул старый служака, — до среды еще много времени!

Звонкий и насмешливый женский голос раздался за спиной:

— Ну конечно, где еще встретишь мужчин, как не на бегах? Не в театре! Не на балете, а на бегах! Это несносно, в конце концов!

Молоденькая, возрастом едва за двадцать, девушка небольшого роста со стройной фигурой и озорным лицом смотрела на Демьянова и Кестринга с нарочитым осуждением.

Старый генерал, словно юный фендрик[14], сорвался с места и, переломившись пополам, с удовольствием приложился к руке молоденькой дамы.

— Помилуйте, Ольга Васильевна! Эти упреки несправедливы. Ваши тридцать два фуэте в «Спящей красавице» незабываемы! Уверяю, когда вы приедете в Берлин, вся Германия будет рукоплескать Ольге Лепешинской!

Знаменитая прима кокетливо отмахнулась от немца и, повернувшись к Демьянову, сделала капризное лицо:

— Саша, я на вас обижена!

Не глядя, она протянула ему руку. Демьянов сделал удивленное выражение и поцеловал протянутую кисть.

— Боже правый! В чем я провинился?

— Когда вы еще обещали показать мне свою лошадь?

— Жеребца, — мягко поправил ее оговорку Демьянов.

— Ах, какая разница? — беспечно пожала плечами юная дива.

— Это я вам потом объясню, прелестная Ольга Васильевна, — улыбнулся Демьянов. — Мой Гранит к вашим услугам. Когда хотите?

Лепешинская, надув губы, схватила Демьянова за рукав пиджака и стала теребить его, словно капризная девчонка.

— Хочу прямо сейчас!

Повернув к генералу голову, она очаровательно улыбнулась:

— Господин генерал, надеюсь, вы составите нам компанию?

— Увы, очаровательная Ольга Васильевна, — щелкнул Кестринг каблуками лакированных туфель. — Я, к сожалению, вынужден вас покинуть. Дела!

Он еще раз поцеловал руку балерине и обменялся крепким рукопожатием с Демьяновым.

— У нас еще будет время перед отъездом, — произнес генерал и направился к выходу.

Дождавшись его ухода, Демьянов схватил Лепешинскую за руку и под завистливые взоры посетителей ресторана едва ли не силой потащил ее на боковую лестницу, ведущую вниз к беговым дорожкам. Уже у самой двери ему вдруг показалось, что среди толпы, стоявшей на веранде, мелькнул силуэт Татьяной Березанцевой — девушки, так жестоко обошедшейся с ним на приеме в германском посольстве и при этом так глубоко запавшей ему в душу. Видение длилось один миг — и в следующий опять пропало.

— Ты чего? — спросила удивленная Лепешинская.

— Ничего. Пошли! — ответил расстроенный Демьянов и, взяв девушку под руку, повел ее вниз по лестнице.

Демьянов вел Лепешинскую на конюшню ипподрома, где были оборудованы специальные водилки для ежедневного выгула лошадей. Поговорить по дороге толком не удалось. Слишком много народа крутилось вокруг. Иные просто глазели со стороны, перешептываясь и указывая на них пальцами, а другие, не отягощенные излишней «буржуйской» скромностью, просто подходили и прямо просили автограф у примы Большого театра.

Увлечение оперой и балетом в то время было куда более массовым, чем страсть к бегам и скачкам. Женская половина страны поделилась на две равные и непримиримые половины: «лемешисток» и «козловитянок» — так называли поклонниц оперных теноров Сергея Лемешева и Ивана Козловского. Считалось, что за Лемешевым бегали красивые, а за Козловским — умные. Хотя вряд ли у кого-то из них в действительности имелся ум, судя по тому, что вытворяли эти экзальтированные барышни.

Мужская же часть населения отдавала предпочтение балету, а если уж быть до конца откровенным, то преимущественно балеринам. Грациозные хрупкие девушки в белоснежных пачках казались созданиями неземными. Мужчины, затаив дыхание, наблюдали за этими очаровательными феями. Вера Васильева, Марина Семенова, Софья Головкина, Ольга Лепешинская — эти имена звучали как музыка. Толпы поклонников умирали от одного желания хоть на миг оказаться рядом со своими кумирами. Для всей страны они были небожителями. Но высокопоставленная советская номенклатура, имея все возможности, старалась перевести свой интерес в практическую плоскость. Иногда это заканчивалось скандалом, но чаще происходило обратное.

О любви «всесоюзного старосты» Михаила Калинина к молоденьким балеринам знали тогда многие. Шептались о похождениях Авеля Енукидзе, Анатолия Луначарского и Лаврентия Берии. Не избежал этой участи и сам Вождь народов. Юная Оля Лепешинская вышла на сцену Большого в семнадцать лет. И сразу возникли слухи о романе балерины с Иосифом Сталиным. Лепешинская отрицала эту связь, при том что монашеского образа жизни никогда не придерживалась и не очень скрывала свои похождения. Вероятно, вся история была лишь плодом разыгравшегося воображения и ревнивого злословия завистливых соперниц по балетному цеху.

На конюшенном дворе маленький и худой конюх, ростом едва ли не меньше крохотной Лепешинской, медленным шагом водил под уздцы чистокровного английского рысака. Заметив подошедшего на площадку Демьянова и его гостью, он подвел к ним коня и, не произнося ни слова, отошел к невысокому штакетнику, отделявшему конюшни от беговых дорожек.

— Гранит! Гранит! Хороший мальчик!

Демьянов обнимал и нежно гладил трепетное животное за шею. Конь фыркал от удовольствия и пытался в знак безмерной любви и благодарности вылизать хозяину своим длинным языком лицо и руки.

— Отстань! Щекотно! — засмеялся Демьянов и, не оборачиваясь, спросил у Лепешинской: — К чему этот спектакль? Ты же в Большом театре, а не в цирке служишь.

— Очень смешно, — скроила недовольную мину девушка. — А как было увести тебя от немца. Ничего другого в голову не пришло!

— Даже в этом ты неподражаема! Рассказывай, в чем дело?

Лепешинская сразу приняла деловой вид и строго произнесла:

— Завтра в полдень у фонтана в Городке пионеров в Парке культуры познакомлю тебя с будущей женой. Смотри, не опаздывай!

Демьянов поморщился, словно от оскомины:

— И это то самое срочное дело?

— У меня репетиция, — пожала плечами девушка. — Кстати! Приводи вечером матушку на премьеру. Контрамарку оставлю на входе.

Вместо ответа Демьянов бросил на Лепешинскую растерянный взгляд и неуверенно спросил:

— Можно хотя бы узнать, что за жена?

— Завтра все и узнаешь, — усмехнулась девушка. — Моя старая подруга!

— Сильно старая?

— Да нет, не очень. Тебе в самый раз будет!

Демьянов тяжело вздохнул и слегка хлопнул коня по крупу:

— Сядешь?

Лепешинская сделала испуганные глаза:

— Смеешься? Провокатор!

— Тогда пошли, провожу к мужу! Где он, кстати? Давно не видел!

Лепешинская презрительно фыркнула и беспечно махнула рукой:

— Муж объелся груш! Илюша — многостаночник, сейчас, вероятно, у новой пассии. Вдохновения ищет!

Продолжая разговаривать, они вышли за ограду и направились в сторону центральных трибун.

Конюх проводил их флегматичным взглядом и, взяв грустно прядущего головой Гранита под уздцы, повел его в конюшню. Утренняя прогулка закончилась.